На обломках

Мамина мудрость Я думал, что мы с отцом поедем к нему, но он сказал: — Поезжай к Кате и успокой ее, а я поеду домой. Я посмотрел на часы, понял, что пропускаю уроки не только английского, но и русского. Однако какую это играло роль — потом позвоню, совру что-нибудь жалостливое. Я вызвал два такси со своего телефона, и мы их молча ждали. Я думал, обнимет он меня при расставании или нет, он не стал этого делать, хотя все же пожал мне руку. Дома после обеда я пытался честно решать задачи из задачника Сканави, сперва те, которые со звездочкой, потом задачи попроще, затем те, которые мне казались самыми простыми, но не решались никакие. Вместо задач я размышлял, почему отец так поступил, как его встретит Валя, как объяснить Юле, что произошло, ибо для нее все произошедшее оставалось полной загадкой. Я сел за обычные уроки, после них вместо пропущенного сегодня урока английского прочел вперёд кусок английской книги, полной сленга и новомодных словечек, сделал задание по программированию. Мама пришла неожиданно рано, вся перепуганная, как папиной эсэмэской, так и моим неурочным появлением: — Почему ты не на своих уроках? Я ей сказал: — Садись, я тебя накормлю обедом и все расскажу. Ее реакция на мой рассказ, была несколько неожиданной. — Андрей сломался, — сказала она. — Он всегда был прав, всегда уверен в себе, тверд в своих решениях, он не позволял, чтобы его водили за нос, и никогда не был жалок и смешон, даже в молодости. Это вы с Валей его сломали, причем просто так, походя, ни за что и ни за чем, ведь она ж тебе не нужна, ты больше переживаешь из-за пропажи Юли и Али. Вернее, это она сделала, а ты ей поддался, не устоял перед такой роскошной женщиной и перед желанием укусить руку, которая тебя кормит. Я вспомнил о своем старом прогнозе, когда впервые увидел фотки наши с мамой фотки на каком-то порносайте, о том отец сделает именно то, что он на самом деле, и умрет от инфаркта также рано, как мой второй дед, в честь которого меня назвали. Мне стало страшно, но несмотря на страх, мне все равно было крайне неприятно, что мама разговаривает со мной подобным образом. Я не помнил, чтобы мама с тех пор, как мы стали любовниками, говорила мне столь резкие слова. — Я виноват? — спросил я. — Да, — ответила она, — ты так, походя, между делом, сломал отца, и не говори, что ты мстил за меня, ты не думал обо мне, когда играл с огнем, тебе просто было боязно и любопытно, как спрыгнуть в воду с высокого обрыва или перепрыгнуть через костер. Вот ее я хуже понимаю, ей-то, взрослой женщине, зачем играть с огнем, отобрала у меня мужа и радуйся, зачем ей еще мой сын. — Она говорит, что любит меня. — Бог ее знает, может мстит ему за что-то, может, меня добивает, пытаясь отобрать у меня и сына, а, может быть, и действительно любит. Я таких женщин никогда не могла понять. Я был очень удивлен словами мамы, ей явно было действительно жалко отца, и она на меня злилась так, как ни разу не злилась за последнее время, даже когда мы с Алей разорили ее тайное хозяйство. Вероятно, непонимание и обида отразились на моем лице. Она встала, подошла ко мне, обняла, поцеловала: — Все равно я люблю тебя больше всего на свете и как сына, и как любовника. Я просто забыла, что тебе всего семнадцать лет, а в семнадцать лет свойственно играть в жестокие подростковые игры. Я сейчас помоюсь и приходи ко мне в постель, мой дорогой. Как бы то ни было, мы должны с тобой порадоваться, что гроза прошла, что я могу теперь даже от Андрея не прятать связь с тобой. Я был обижен, но в глубине души чувствовал мамину правоту, она действительно правильно оценила состояние отца, да я и сам когда-то предсказал нечто подобное, а к Вале я действительно никогда не питал никаких настоящих чувств, лишь в последние три дня почувствовал жалость к ней, но уж точно не любовь. В ней было что-то, помимо красоты и сексуальности, но я даже не сразу понял, почему отец ее выбрал, поначалу я больше видел ее вульгарность, и не понимал, в чем ее притягательность. Сейчас, после маминой отповеди я бы уклонялся и от флирта, и от массажа и, тем более, секса с ней. Но назад ничего не вернешь. Я вымылся вслед за мамой, лег к ней, голой и ждущей меня, и сказал: — А еще отец говорил, что нам снова надо сменить секретки на замках. Мама отодвинулась от меня и ответила не про секретки, а про отца: — Когда он заказывал жучки в нашу квартиру, он был еще собой, уверенным в своем праве вмешиваться в жизнь других людей, а когда получил записи, то стал другим, сломанным и жалким. Тем не менее, мы серьезно подошли к этому вопросу, мы решили не только поменять секретки, но и поставить новый замок, ключ от которого мы с мамой будем не прицеплять к связке, а хранить в потайном отделении кошелька, рядом с мелочью, так чтобы он не засвечивался даже там, где требуют прохода через металлоискатель. Конечно, его можно было бы обнаружить, если просветить отдельно кошелек, заставить меня или маму высыпать мелочь, но я не попадал в места, где досмотр велся бы столь детально без учета времени, уходящего на каждого досматриваемого. Кроме того, мы с мамой решили вызвать мастеров из двух разных фирм, которые посоветует Валя, для проверки наличия жучков в квартире и повесить новые широкие и более плотные шторы во всех комнатах. Когда мы обсудили свой план защиты от прослушивания и просматривания, мама крепко обняла меня и сказала: — Иди ко мне, победитель, ты все получил, и, как мне кажется, судя по твоим рассказам о жалостливых взглядах Али, ты даже ее тоже получишь назад, причем довольно скоро. А меня ты никогда не потеряешь, добавила она и сползла вниз поцеловать мой член, так и невставший из-за обиды на ее жесткие слова. Мамины ласковые губы и язык подняли мой член, и у нас был великолепный секс, мама стонала и вскрикивала, долго смаковала во рту мою сперму и потом сказала: — Прости, я не хотела тебя обидеть, мне Андрея стало жалко. Я стал к ней приставать снова, но она сказала: — Извини, мой дорогой, но у меня больше нет сил, я посплю, уже две ночи толком не спала. А завтра, прости меня, попного дня не будет, я просто приду разбудить тебя минетом, но не с самого утра, а не раньше одиннадцати. Я посплю, мой дорогой. Я встал, она повернулась ко мне, прижалась лицом к моему члену и мошонке, обняла за попу и сказала: — Мой милый мальчик, ты мне обычно кажешься таким взрослым, а потом я понимаю, какой ты еще молодой. Я ушел с чувством какой-то легкой обиды: я понимал, что она права, но мне это было неприятно слушать, и про то, что сломал своего отца, причем так, походя из-за какого-то подросткового тщеславия, и про то, какой я еще молодой. Но я недолго размышлял о ее словах, мне позвонила Валя, говорила она, по-видимому, из какого-то угла, где папа ее не слышал. Она рассказала мне, что заявила ему, что будет реже ездить на очистительные процедуры, но для проверки искренности его слов, сказала ему, что поедет в это воскресенье. По ее словам, папа в ответ улыбнулся и сказал: «Поезжай». Закончила она словами: — Так что жди меня в воскресенье и передай своей маме, чтобы она открыла мне дверь. Утром мама, как бы извиняясь за свои суровые слова вчера, особо тщательно сосала мне член, целовала попу, а потом предложила пописать на нее, но только на ноги. — Утренняя моча слишком едкая, — сказала она. После завтрака мы занялись уборкой, которую мама начала позавчера и не закончила, и прочими хозяйственными делами. Проведя полдня за уборкой, стиркой и походами в чистку и магазин, я чувствовал себя почти героем, но снова получил замечание от мамы: — Не надо меня постоянно шлепать, лезть в рот и в трусы, чтобы показать, что ты главный, и я твоя. Я люблю тебя, и я твоя, ты можешь, когда захочешь, трахнуть меня, посидеть у меня на лице, даже пописать на меня или, если я слишком устала, просто кончить мне в рот. Но во время уборки, когда я что-то делаю, ты просто мешаешь мне своими действиями. Я опять слегка обиделся, она обняла меня, и сказала: — Но я же имею право хоть иногда делать тебе замечания, я и Андрею делала замечания, хотя он, как и ты сейчас, не хотел их слушать. Потом мама встала на колени, поцеловала мой член и сказала: — Тебе было мало пописать мне на ноги, хочешь описать меня целиком, мой любимый мальчик. Я писал на нее на нее, на щелку, на грудь, на лицо и в рот, при этом не теряя состояния обиды. Нет, мои действия не превратились из нашей сексуальной девиации в мое желание ее унизить, я просто обижался также, как обижался, когда мы стояли рядом и разговаривали. Мне казалось, что, глотая и размазывая по себе мою мочу, она просто смягчает те замечания, которые я от нее получил. Мама это поняла и, вынув мой член из рта, поцеловала мой еще писающий член, и сказала: — Не обижайся мой мальчик, я тебя действительно люблю. Но через пять минут, когда я отмывал ее от моей мочи, мы опять чуть было не поссорились. Я рассказал ей о завтрашнем визите Вали и об ее словах. Мама недовольно сказала: — Эта хочет получить все, ей недостаточно его унижения, ей нужно добить раненого зверя, не думая о том, что ей предстоит жить с ним и на его деньги. Я из чувства противоречия стал защищать Валю, вспомнив, как она выла как зверь, как она ругала себя, как она говорила мне о своей любви. Но оказалась, что мамины оценки были более точными. Завтра Валя пришла всем довольная, разделась почти догола в прихожей, говоря моей маме что-то в духе, что Андрей не уйдет от ее большей груди и ее вкусных обедов. Я ее трахнул в щелку, в попу и между грудей, сидя у нее на лице, накормил ее своей спермой, а потом в ванной пописал ей на грудь и в рот. Когда я после секса пересказал Вале мамины слова, естественно от своего имени, но она не поняла меня — Валя не мыслила подобными категориями, у нее всё было проще. Она заявила: — Сперва он изменял Кате с Инной, с Кирой, с другими женщинами, в том числе со мной, потом бросил тебя и Катю в тот момент, когда тебя сильно избили. А разведясь с Катей, он едва не отказался жениться на мне, хотя я его ждала три года, в отпуск отдыхать не ездила, сидела дома с телефоном и ждала его звонков. Пусть тоже помучается, не все коту масленица. После этого она оделась, накрасилась, долго пила кофе с мамой и со мной, развивая тему, что Андрею от нее никуда не деться. Я диву давался ее трескотне, прокручивая в голове сцены трехдневной давности. Но ее оптимизм и вера в будущее позволяли ей моментально забыть минуты отчаяния. Когда она ушла, мама сказала: — Я понимаю, что ты сейчас не в силах это сделать, но лучше бы она к нам больше не приходила. Вечером я сел за олимпиадные задачи, и, как ни странно, далеко не все, но те, которые попроще, стали решаться: медленно, с долгими заминками, но я все же доходил до правильного ответа. Я стал надеяться, что у меня есть шанс получить третий диплом. Вряд ли этот диплом мог компенсировать папе то, что я делал сегодня утром с его женой, но мне в тот вечер казалось, что в какой-то степени может. Пятерка по физике В понедельник я пришел в школу в совсем ином настроении. Садясь за стол, я обернулся, посмотрел на Алю и улыбнулся ей, и — о, чудо! — она улыбнулась в ответ. Я и на уроке, и на перемене смотрел на нее и думал — подходить ли к ней или нет, но побоялся сделать слишком резкий шаг, который сорвет только наметившееся примирение, она тоже посматривала на меня, но шагов навстречу не делала и не заговаривала со мной. Так продолжалось все перемены и, я уже думал, что она просто ошиблась, улыбнулась по старой памяти и теперь клянет себя за свою слабость. После последнего урока она убежала, по-видимому, в туалет, оставив свою сумку на столе, я почувствовал, что мне надо ее дождаться, и не ошибся, она, как в прежние времена, подсела ко мне и шепнула на ухо: «Я очень правильно покакала, пошли поскорее к тебе». Мы оба быстро собрались и почти бегом, не разговаривая на ходу, добрались до моего дома — мама, слава богу, работала сегодня допоздна, а тренировка по кикбоксингу стоила настолько меньше примирения с Алей. Мы быстро сняли куртки и уличные ботинки, и пошли в ванную, там, глядя друг на друга, мы разделись догола, Аля села на унитаз, притянув меня к себе и затянула себе в рот мой немытый и еще не полностью вставший член, одну руку сунула вниз, а другой обняла меня за попу. Я запустил руки в ее густые волосы, стал двигать ее головой взад — вперед. Она начала стонать едва ли не с первой минуты и кончила, едва мой член встал в полную силу. Мы застыли в нашей любимой позе. Немного отойдя от своей кульминации, она сказала мне: «Повернись», наскоро вымыла мне попу и уткнулась в нее лицом, лаская языком анус и пытаясь одновременно мастурбировать мой член. Я снова повернулся к ней. «Алечка, дорогая», — сказал я, водя членом по ее прекрасному лицу, она поцеловала член у основания и опять затянула его в рот. Когда я кончил, она, как мне показалось, едва не кончила снова вместе со мной и долго не выпускала член из рта, смакуя сперму. Я поднял ее за попу и перенес на стульчак в туалет, достал с прежнего места тщательно вымытое моей мамой ее хозяйство, взял клизму, наполнил, смазал вазелином и сказал: «номер раз», и выдавил воду ей в попу. Я провел традиционные четыре промывания и оставил ее сидеть с пробкой с дыркой, чтобы вылить все из ее попы и подготовить ее к приему моего члена. Сохранившуюся еще с прежних времен непромокаемую простынку я достал из шкафа не на ее глазах, ибо стремился как можно дольше не показывать ей, что в шкафу наряду с ее вещами появились Валины вещи, и их было много — кремы, косметика, духи, лубрикант, похожие простынки и даже трусы и халат. Когда бегом в моей комнате появилась голая Аля, я заметил у нее в попе не обычная пробка с кольцом, а другая с выступами, я не успел спросить, почему, так как она легла не как обычно, попой кверху, а на спину, раздвинув ноги. Иди ко мне, сказала она, я ее поцеловал, и она вдруг прошептала: — Ты Юлю в щелку трахаешь? — Зачем тебе это? — спросил я в ответ на ее слова, на самом деле уже понимая, к чему идет дело. Потом я еще раз ответил вопросом на вопрос: — Ты твердо решила? — Да, я хочу, как она, как все женщины, я не хуже их. — Ты лучше, ты замечательная! — прошептал я. — Сделай меня замечательной женщиной. — Тебе же будет больно, ты не получишь удовольствия. Я всячески оставлял ей возможность отступить от своего неожиданного для меня решения. — Неважно, зато я смогу обнимать и целовать тебя, прижиматься грудью к тебе, ты будешь во мне именно там, где мужчина бывает в женщине. Я не хочу быть какой-то извращенкой, хотя кончишь ты в попу, надеюсь, что удовольствие снимет боль. Я понял, что ее решение твердо, сполз вниз, чтобы поцеловать ее клитор и щелку, она была мокрая от самого ожидания, она не боялась боли. Она радовалась и получала удовольствие, даже сексуальное, от самого факта, что она становится такой же, как все. Я действовал также, как с Юлей — сперва неглубокие фрикции до плевы, а потом резкое движение вперед на всю длину члена. В отличие от Юли, Аля чуть поморщилась и с удивлением сказала: — И это все? Продолжай, только не так глубоко, мне неприятно в самой глубине. Я продолжил ее трахать, удовольствия она не получала, но, по-видимому, и не испытывала боли. Я еще раз ее поцеловал, и сказал: — Хватит на первый раз, давай продолжим в попу. Ей мои слова, как мне показалось, принесли облегчение, напряжение пропало, и она почти улыбнулась. Я взял из туалета пробку, смазал член лубрикантом и вошел в нее. Наш секс был обычным сексом с Алей с ее стонами и криками, порванная целка, из которой все же вытекло немного крови, смешанной со смазкой, никак не мешала ей получать удовольствие от анального секса. Когда она вернулась сюда из своего рая и отдышалась, она сказала: — Пописай в меня, как обычно. — Может быть, не надо, вдруг попадет в щелку. — Надеюсь на твою ловкость, — ответила она. С большим трудом я выдавил из себя немного мочи, она издала несколько стонов, и я быстро заткнул ее попу пробкой. Когда мы закончили все очистительные процедуры, я спросил ее: — Тебе не больно? — Чуть-чуть саднит, но это ерунда, при месячных бывает больнее, чем сейчас. — Давай лучше пообедаем, — сказала Аля, — у нас еще большая программа впереди. Мне даже стало интересно, что она еще может хотеть. Но оказалось, что это было желание не любовницы, а усердной ученицы. Она попросила: — Объясни мне все, что мы прошли по физике, с тех пор мы с тобой, — тут она вдруг замялась, — не сидели вместе. Когда после обеда мы сели за мой стол, Аля сказала: — Мы прервемся только, если ты захочешь покакать или кончить мне в рот, остальное — только быстро пописать и бегом назад. Какать мне не захотелось, но в рот я ей раз кончил, когда мы закончили первую из двух пройденных тем и решили стандартные задачи на знание материала. К моменту прихода моей мамы мы уже закончили вторую тему, оказавшуюся неожиданно короткой, но на вторую тему у меня уже не хватило потенции, и она лишь пососала не очень твердый член, а я еще раз восхитился красотой ее груди. Когда мы вдвоем вышли встретить мою маму, мама не стала ревновать, а, наоборот, просто умилилась: — Алечка, как я рада тебя снова видеть. Аля с увлечением пересказала нам лекцию о современном искусстве, которую она услышала на прошлой неделе — оказывается она все же ходила в свои кружки, в отличие от того, что я предполагал. И мы бы долго сидели втроем, но позвонила Алина мама, и я пошел провожать Алю домой, она звала зайти меня к ее родителям, но я не хотел, было уже поздно, и, главное я не знал, что мне говорить, ведь Аля же наверняка рассказывала маме причину нашего разрыва, и то, что она вернулась ко мне, а я не расстался с Юлей, вряд ли вдохновит ее маму. А если она узнает, что я еще при этом лишил Алю девственности, то она просто меня проклянет. На всякий случай по пути я задал вопрос: — А ты ходишь к гинекологу с мамой или сама? — Я с шестнадцати лет отказалась от ее гинеколога, — сказала Аля. — Это противная тетка, которая мне устраивала допросы о моей личной жизни. Видя, что я девственница, она, например, спрашивала, показывала ли я мальчикам свою грудь, и все, что я ей говорила, она пересказывала маме, вопреки своим заверениям о святости врачебной тайны. Когда я вернулся домой, мама сказала мне: — Вернулись бы к тебе еще Юля и Женя, а противная Валя исчезла, она нравится Андрею, он на ней женился, пускай он ее трахает. Да из без второй Юли тоже можно было бы обойтись, если бы Андрей стал трахать их обеих, то, может быть, он бы снова ожил и вернул бы уверенность в себе. Я понял, что она до сих переживает за папу, хотя никак не считает себя его женой, но ей хочется ему помочь как родному человеку, несмотря на то, что ее-то он действительно предал. И одновременно она не хочет, чтобы я покидал ее на часть недели и вообще не ходил к папе и его шлюхам, как она в раздражении называла обеих сестер после истории с Алексеем. Но все равно мне ее слова не понравилась: ни то, что она так много думает о папе, ни то, что она вроде бы совсем перестала меня ревновать, конечно, мне ее ревность была не нужна, только бы мешала жить, но все равно, вопреки логике, мне хотелось, чтобы она меня хоть немного ревновала. Назавтра в школе мы с Алей сидели вместе, и Аля превзошла сама себя: учитель физики вызвал к доске и вместо ожидаемой стандартной задачи дал ей задачу немного сложнее, требующую знания не только этой, но и предыдущей темы, однако Аля почти без запинок нашла путь решения и даже дошла до правильного ответа. «Молодец, Алевтина! — сказал физик. — Ведь можете, когда постараетесь, я с удовольствием ставлю вам пятерку в журнал». Я ее поцеловал в щеку прямо на уроке, но никто не счел это нарушением дисциплины. Однако конец дня не был столь хорош, как можно было ожидать. Аля спросила: — Сегодня туда идешь? — Да, — ответил я, уже ожидая чего-то нехорошего. — А это Юлины вещи лежали в шкафу рядом с моими? У нее очень дорогая косметика и очень большая попа, чего я на фотках не заметила. Я не знал, что мне говорить. Если скажу, что Юлины, то это будет подозрительно по размерам одежды, если скажу, что другой девушки, то это будет еще безобразнее в моральном плане, но также станет вопрос, что я должен от нее избавиться, на самом деле мне уже самому хотелось избавиться от Вали, вероятно, моя мама меня допекла, но я не знал, как я смогу это сделать. Я не представлял себе Валиной реакции на мою попытку с ней расстаться, несмотря на все ее слова о любви, я не знал, насколько я ей действительно нужен. Но именно в этот момент я осознал, что я действительно должен прекратить секс с Валей, если я хочу, чтобы мой отец жил и хоть немного восстановил уверенность в себе. И я ответил Але: — Нет, это не Юля, это другая третья женщина, тоже любительница анального секса, эта была моя ошибка, и я должен с ней расстаться, хотя в силу причин, о которых я не буду говорить, это очень непросто, она может мне очень больно отомстить, но я должен это сделать. — А сколько ей лет? — спросила Аля. — Неважно, сколько именно, — ответил я, — но больше, чем нам. Я не знаю, подумала ли Аля о Вале, скорее нет, чем да, все-таки открыто спать со своей мачехой в квартире своей матери — это не укладывалось ни в какие представления о морали, хотя на самом деле все было еще хуже — в этой же квартире я спал и с самой своей матерью. Аля не стала говорить про Юлю, а просто сказала: — Сделай это, я не хочу трахаться с тобой в комнате, где лежат ее вещи. Договор Когда я ехал в папину квартиру, я уже был уверен, что мне необходимо расстаться с Валей, я не знал, что этого выйдет, и не надеялся, что разговор удастся провести прямо там, скорее всего, придется ее звать к себе и там объяснять ей, что она просто добьет дойную корову, чьим молоком она собиралась питаться всю ей оставшуюся жизнь. Более возвышенные аргументы на нее вряд ли бы подействовали, да и в этом аргументе я не был уверен — она уже раз не поверила моими словам об этом, весьма вероятно, что не поверит снова. Другая проблема состояла в том, что говорить Юле, сама Валя, когда я ее спрашивал в воскресенье, сказала мне, что она просто отмахнулась от Юльки, мол, ее это не касается. Но я-то не могу отмахнуться. В конечном счете я придумал историю, похожую на правду, может быть, даже весьма похожую, ибо настоящей правды я толком и не знал. Я скажу ей под большим секретом с условием ни в коем случае не говорить Вале, что Валя после ее восторженных рассказов о сексе со мной и о девушках, которые становятся в очередь, чтобы я порвал им целки, сама захотела попробовать, что я по слабости характера не отказался, а позвал ее к себе, и этот наш единственный раз (самое слабое место в моей сказке) засек каким-то образом Алексей, то ли с помощью жучка, то ли наблюдением из окна противоположного дома, и рассказал отцу с датой, точным временем, аудиозаписью или фотками. Мне еще надо будет рассказать Вале, что я сказал Юле, в общем мне надо шептаться по углам, да еще смотреть в глаза отцу после воскресного секса с Валей. Мне не хотелось думать об этом всем и вообще очень не хотелось туда идти. Признание Юле о возвращении Али я твердо решил отложить на потом. Рассказывать зараз о двух изменах точно было бы перебором. Первый рассказ прошел довольно легко — Юля за эти дни уже почти уверилась в том, что я переспал с Валей, поэтому мое признание легко на готовую почву, хотя, естественно, не обошлось без крика о том, что я не пропускаю ни одной юбки, что ее сестра шлюха. Впрочем, и то, и другое вполне соответствовали истине. Однако крик длился недолго, времени было мало, мне надо было дать ей списать те задания, которые она не сумела выполнить, объяснить суть решений, посмотреть ее наметки, кстати, становящиеся все более зрелыми от разу к разу, показать ее ошибки, и по традиции после этого кончить ей в рот, двигая ее головой и тиская ее грудь. Она, не нарушив традиции, она похвалила мой член и мою сперму, а потом задумчиво сказала: — У меня с сестрой никогда не было общих мужчин, ты первый. Я не знал, комплимент это или нет, и на всякий случай, чтобы не развивать скользкую тему, сказал, что у нас только полчаса для обеда и полежать после него мы уже не успеем. За обедом Юля, неожиданно для меня, стала задавать самые интимные вопросы про секс с Валей, причем не с ревностью, а с любопытством и непременно требуя сравнения с собой. Я решил, что, отдавая предпочтение Юле, надо быть осторожным, слишком сильно обижать Валю тоже не следует, ибо мои слова скорее всего будут ей переданы, несмотря на все мои предупреждения. — Щелка и рот у тебя лучше, во всяком случае для меня, но ты должна помнить, что это тайна, чуть не развалившая все полностью, и ты ни в коем случае не должна даже заикаться о том, что ты что-то об этом знаешь. Вообще ее реакция, несмотря почти ритуальный крик после первого сообщения, была удивительно мирной. Я предположил для себя, что дело в том, что Валя не могла стать такой же моей женщиной, как Аля, и, хотя бы по этой причине, не нарушала Юлиной шаткой позиции в папином доме. Валя пришла специально пораньше, чтобы поговорить со мной и узнать, что я сказал Юле, я ей коротко пересказал, упирая на то, что Юле запрещено об этом говорить Вале. — Вероятно, ты правильно сделал, но мне все равно это не нравится. Я ничего не стал отвечать, тем более, что пять минут по часам, которые отвела Юля для нашего разговора наедине, уже заканчивались. Приход отца меня просто напугал, он был такой же черный и осунувшийся, как в той бедной гостинице, он как-то неуверенно поздоровался со мной. за обедом не разглагольствовал, как раньше, на политические и компьютерные темы, а больше молчал. Говорила в основном Валя и говорила, как мне казалось, о какой-то ерунде — о тенденциях современной моды, о пробках на улицах, о соседях и даже о погоде. Мне действительно было страшно, неужели мой и мамин пессимистический прогноз сбывается, причем с какой-то невероятной скоростью. Улучив минуту, когда мы с Валей остались наедине, я сказал: — Приходи в воскресенье, и не утром для очистительных процедур, а днем для очень серьезного разговора. Она с подлинным или, скорее, наигранным удивлением спросила: — О чем? — Сама понимаешь, — ответил я и вышел из кухни. Все дни до воскресенья текли как-то странно тихо, все происходило слишком обычно, как будто не было встряски, перевернувший весь мирок, в котором я жил. Я ходил в школу, учился математике и информатике вместе с Юлей, трахался с Юлей, ходил на английский и русский, трахался с Алей, трахался с мамой, делал уроки, готовился к олимпиаде по математике. Более того, я заглянул в Яндекс и увидел, что фотографии с пляжа больше не показываются, и даже сам сайт, на котором они были, исчез из сети. В воскресенье около одиннадцати часов появилась Валя, когда я уже кончил в мамин рот, помылся, позавтракал и сел за задачи по математике, которые совсем не решались, так как я думал о предстоящем разговоре. Моя мама не вышла ее встречать, и Валя тут же направилась ко мне со словами, куда хочешь, мой дорогой, к сожалению, моя попа не готова, но щелка, рот и грудь всегда готовы тебя принять. Я постарался напустить на себя суровый вид и сказал: — Ты вообще смотришь, в каком состоянии твой муж? Мой дед так умер от инфаркта в сорок пять лет, если дело с отцом пойдет и дальше в том же духе, то ему не дожить и до сорока пяти. Валя как-то нелепо ответила: — Его семидесятилетний отец жив и бодр. — Обычно у каждого человека бывает два деда, второй мой дед даже не дожил до моего рождения, он тоже был начальником на должности, не меньше отцовской, продержался бодрячком все девяностые, как рассказывала бабушка, но дефолт его добил, он потерял веру в себя и через несколько лет умер от инфаркта. Она несколько потерялась от моего напора. — Так он же сам разрешил нам трахаться. — Сломался, потому и разрешил. Он, что раньше разрешал тебе изменять ему? — Были случаи, когда он закрывал глаза, он никогда не был супергероем, он мог не спрашивать, куда я иду вечером, не замечать моих тайных правок в документах, когда они ему были выгодны. Зато и Катю, и меня, да и других женщин он помучил на славу, не решаясь оставить ни ту, ни другую, прямо как ты, мой любимый, настоящий сын своего отца. — Я, несмотря на свой возраст, конечно, бабник, распутник, блядун и называй еще, как хочешь, но речь идет о моем отце. Он ломается на глазах — ты получишь мертвеца, а не мужа, и свои надежды на повышение тоже утратишь, ты человек из его команды, а у его преемника будут свои люди. — И кому же он оставит все свои спрятанные деньги? — вроде бы иронически, но уже как-то неуверенно спросила Валя. Мне ее вопрос страшно не понравился — неужели она уже перестраивает свои планы на случай смерти отца и думает только о деньгах. — Не знаю, может быть, своей старшей сестре и ее детям, но только не нам с тобой, если тебя в первую очередь интересуют деньги, а не человек. И тут Валя расплакалась: — Ты действительно думаешь, что он умрет? — Про умрет — не знаю, но будет часто болеть, работа у него не будет клеиться, вы будете ссориться и все пойдет прахом. — Он не может, не имеет права болеть, весь наш главный новый проект висит на нем. — Как дополнительный камень на шее, в дополнение к тому, что повесили мы. — И что ты предлагаешь? — Отменить те разрешения, которые он нам дал. — То есть расстаться? Я тебе совсем недорога, только как дополнение к Юльке и замена Альки? Я обнял ее, прижал к себе и ответил шепотом ей на ухо: — Ты мне действительно дорога, мне хорошо с тобой, но жизнь отца мне дороже наших встреч, не обижайся. — Я тебя люблю и не хочу его смерти, я не желаю ему зла, — Валя снова заплакала. — Давай что-нибудь придумаем, Володенька. Она медленно освободилась из моих объятий, сползла на пол, встала на колени, расстегнула мои брюки и взяла в рот мой член, хотя он не стоял, она сосала его и сквозь слезы говорила: «Я не могу без этого». На самом деле был самый лучший момент, чтобы с ней полностью расстаться, и я досадой еще много раз о нем вспоминал. Но мне было жалко Валю, и, кроме жалости к ней, я был Плюшкиным, который копит не нужные вещи, а ненужных любовниц, создающих проблемы. И смесь жалости и страсти к накопительству не дала воспользоваться этим моментом. — Ну давай тайно, ну хоть раз или два в месяц, и я ни в коем случае не буду от него рожать, я ему доверяю как своему начальнику, как своему мужу, как твоему отцу, но не будущему отцу моих детей (я про себя отметил, что утверждение про сына куда-то исчезло). Трахай меня тайно один-два раза в месяц и сделай мне детей. — Как я сделаю тебе детей, если мы будем так редко встречаться? — Ну с помощью ЭКО, — ответила она. Я знал, что ЭКО — это экстракорпоральное оплодотворение, у женщины берут яйцеклетку, оплодотворяют ее спермой мужчины в лаборатории и подсаживают в матку, больше я не знал об ЭКО ничего, и по дурости согласился. Наш разговор пошел о другом, как сделать ежемесячное свидание тайным, чтобы отец ни в коем случае о нем ничего не узнал. Я сказал Вале: — Он знает пароль от твоего смартфона и может поставить на него все, что хочет, чтобы следить за тобой, может просто с помощью родительской программы или чего-то подобного отследить все твои передвижения. — Я об этом думала, что пароль я давно поменяла, я сама кое-чего понимаю в этом, и у меня есть друзья, которые лучше меня и него отловят все методы слежки за мной, от самых примитивных до самых хитрых. Если я чего-то такое найду на телефоне, планшете или ноутбуке, то мало Андрею не покажется, например, перестану с ним трахаться, вообще перестану. И твой телефон, если ты хочешь, они тоже проверят. А программ для переадресации и для фиктивной локации и даже симуляции передвижения — море разливанное, от самых простых до тайных и хитрых, которые даже Андрей не найдет на моем телефоне. И ты сам, небось, о них знаешь. Потом зашла речь о слежке за квартирой. — Может быть, он и сейчас следит, — сказала Валя — Отец сам предложил сменить секретки на замках, и мы с мамой это сделали. О нашем с мамой тайном замке я решил промолчать, зачем ей это знать, она сама не открывает двери квартиры. — Но может следить и Алексей, он тоже как-то в этом задействован, — напомнила Валя. — Я проверил квартиру на наличие жучков и видеокамер всеми способами, что нашел в интернете, даже вырубал электричество и выключал все приборы. Купил очень дорогой измеритель и мерил электромагнитные поля при разных уровнях шума, после резких колебаний, неожиданных звуков и вспышек света, сумел найти места, где стояли жучки, но ничего подозрительного сейчас не обнаружил. — А как ты обнаружил места снятых жучков? — спросила Валя, уверенная, что я заврался. — Женщина, — ответил я, — не сумеет этого сделать, но, мужчина, ленящийся вытирать пыль, всегда найдет места, которых касались чужие руки. В ответ Валя даже засмеялась, несмотря на невысохшие слезы. На самом деле я искал места, стояли жучки, не только в своей комнате, но и в маминой, и там их было гораздо труднее обнаружить, но все же, поняв манеру установки по стене моей комнаты, я сумел и в маминой комнате найти еле заметные следы. Однако Валя не должна была ничего знать про мою самую тайную жизнь. Я замолчал, наблюдая за изменениями ее настроения. Она тоже молчала, а потом сказала: — Жучков нет, а я здесь. Трахни меня, куда хочешь, только быстро, я обещала вернуться от портнихи к часу домой. И, вопреки своим предыдущим словам я не отказался, трахнул ее в щелку, кончил ей в рот и даже хулигански чуть-чуть на нее пописал, пока она смывала в ванной мой запах. А потом, когда мы вышли из ванной, все ее вещи, по договоренности с моей мамой, которая стояла рядом с мрачным выражением лица, молча и стиснув зубы, мы сложили в полиэтиленовые мешки и перенесли в мамину комнату. Вероятно, для нее это было едва ли не повторением того дня в августе, когда мы вернулись домой, и она застала Валю в своей постели, и груду ее вещей в своей спальне. Мне было стыдно, но я ничего другого придумать не смог, папину комнату я опасался использовать. Я просто старался не видеть маминого лица и, главное, не встречаться с ней взглядом. Валя, конечно, ничего чувствовала, более того, она, не обращая внимая на то, что мама ее тоже слушает, продолжала мне рассказывать, как грозно она поговорит с отцом, если снова увидит слежку за собой. — И вообще скажу, — говорила она, — что я в обстановке слежки жить не буду, повернусь и уйду. И Володе скажу, чтобы он сделал то же самое, если ты попробуешь за ним следить. Мы отказываемся от нашей связи, уважая тебя, а ты уважаешь нас и не следишь за нами, как за преступниками. Я не знаю, сказала ли она самом деле все эти красивые и лживые слова, но дальнейшее показало, что папа после этих или других слов несколько взбодрился, мои отношения с ним стали понемногу восстанавливаться, а он, как мне кажется, действительно за нами не следил — может быть, из страха снова поймать нас на обмане и разочароваться. Когда Валя ушла, мама грустно сказала, что горбатого могила исправит, а я, немного привирая, ответил маме, что моя с Валей договоренность — это максимум, чего я мог добиться. Но когда я дошел до слов об ЭКО, выражение ее лица изменилось, она насмешливо сказала мне: «Прочти про ЭКО и оцени, насколько возможно это сделать в тайне от мужа». Я сперва обиделся, но, когда я прочитал про ЭКО, на которое я по дурости согласился, я ужаснулся, узнав, что оно требует огромного количества сложных медицинских действий, которые трудно скрыть, и, главное, подделки подписи отца на юридических документах. Валя, как папина личная помощница, подделывает его подпись так, что ни один графолог не отличит, но отец-то сам помнит, что подписывал. Вполне вероятно, что ЭКО могло им быть нужно для зачатия, кто знает — у Вали детей никогда не было, были ли у нее аборты, я не понял, она говорила то так, то эдак, отец зачал меня, но прошло с тех пор восемнадцать лет, за эти годы у него могло что-то разладиться в организме, но при наличии у нее спирали вопрос о необходимости ЭКО не рассматривался, да и не мог рассматриваться. Все следующую неделю я упорно готовился к олимпиаде, решая задачи последних лет, для этого даже были отменены занятия по информатике, и я приходил к Юле только с целью трахнуть ее. Несмотря на мое пессимистическое настроение, сама олимпиада прошла много лучше, чем я ожидал, вместо копошения вдалеке от третьего диплома, я почти подобрался к первому, но преподаватель нашел небольшую, легко устранимую, но не устраненную мной, дырку в моем доказательстве, которая не позволила мне подняться выше второго диплома. Ему самому было неприятно, что он лишил меня первого диплома из-за такой мелочи, поэтому он ободрительно сказал, что я и со вторым дипломом поступлю, куда я хочу. Но, чтобы полностью загладить свою вину передо мной, он еще вдобавок переслал мне на телефон огромный текстовый файл, в котором было все рассказано о каждой олимпиаде по математике, физике и информатике, которые проводятся в Москве, в том числе те, которые будут проведены в мае и перед самым началом зачисления в университеты. В файле говорилось о том, что нужно сделать, чтобы попасть на каждую олимпиаду, какого сорта задачи там преобладают, насколько строго там оценивают решенные и полурешенные задачи, что больше ценится — творческий подход или математическая строгость, и, главное, какие преференции дают победы и призы каждой олимпиады при поступлении на все специальности каждого сильного московского вуза. При этом он предупредил, чтобы я не распространял широко все эти сведения, собранные большим трудом множества людей, максимум переслал одному надежному другу, который не будет подводить меня и распространять дальше бесценные сведения. На олимпиаде я видел Женю, но каждый был так занят своими задачами, что мы даже не поговорили. После олимпиады я позвонил Жене, оказалось, что она, также, как и я (о, несправедливость!), с большим запасом получила второй диплом, но немного не дотянула до первого, потратив слишком много времени на устранение всех возможных и невозможных дырок в своих решениях. Я без сомнения переслал полученный файл Жене. Женя прямо во время разговора полистала этот файл, со слезами в голосе воскликнула: «О, если бы я все это знала раньше!», затем она отчетливо всхлипнула и прекратила разговор. Через полчаса она мне перезвонила, долго благодарила и еще извинялась, что сразу не сказала «спасибо» за щедрый подарок, обещала хранить в тайне, а также сказала, что нашла там две олимпиады, на которые еще можно попасть и которые ей могут быть полезны.