Глава 9. Бремя морали

      Возвращение из Ричмонда в лондонскую действительность было похоже на холодный душ. Воздух в особняке на Брук-стрит снова казался спёртым и тяжёлым, пахнущим старым воском и тревогой. Лёгкость и беззаботность остались там, среди зелёных лужаек и смеха.       В тот день семья отправилась на необременительную прогулку в Гайд-парк, но Аделин, всё ещё чувствующая лёгкую усталость после насыщенных выходных, вернулась раньше всех под предлогом головной боли. В доме царила непривычная тишина — час, когда слуги отдыхали перед приготовлением к ужину.       Она уже собиралась подняться к себе в комнату, как её ухо уловило приглушённый звук из-за двери в кладовую у кухни — сдавленный, испуганный вздох, а затем низкий, настойчивый голос, который она узнала бы из тысячи.       — …ну перестань, глупышка. Я же не съем тебя, — гудел бархатный баритон сэра Эдгара Кроули. — Наоборот, хочу сделать тебе подарок. Вот, смотри… шёлковая лента. Цвета твоих глаз.       Последовал шорох, словно отодвигали ящик.       — Нет, сэр, прошу вас… — это был голос Даши, дрожащий, на грани слёз. — Мне нельзя… Миссис Браун…       — Миссис Браун получит от меня целый рулон, если ты будешь умницей, — его голос стал слаще, но в нём зазвучала стальная нотка. — А если нет… Ну, ты же не хочешь проблем для своей хозяйки? Для милой мисс Аделин? У них и так хватает забот.       Сердце Аделин замерло, а затем забилось с такой силой, что больно отдало в висках. Она застыла у двери, не в силах пошевелиться, прижав ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. Сквозь щель в притворе она увидела кусок картины: Дашу, прижатую к полкам с провизией, её бледное, искажённое страхом лицо, и широкую спину Кроули в дорогом сюртуке, заслонявшую её собой.       — Я просто хочу поговорить, — он протянул руку, и Аделин увидела, как его пальцы коснулись щеки девушки. Та зажмурилась, словно от удара. — Ты такая хорошенькая, когда молчишь…       Ярость, горячая и слепая, хлынула на Аделин, смывая всю осторожность. Она не думала о последствиях, о скандале, о долгах. Ей достаточно было видеть только униженный ужас в глазах той, кого она считала почти сестрой.       Она распахнула дверь с такой силой, что та с грохотом ударилась о стену. Оба вздрогнули и резко обернулись. Кроули отпрянул от Даши с поразительной для его комплекции быстротой. На его лице мелькнуло мгновенное замешательство, но оно тут же сменилось привычной, маслянистой улыбкой.       — А, мисс Элдеридж! Какая неожиданность… Мы как раз с Дашей обсуждали… запасы чая. Она беспокоится, что его не хватит.       Аделин не смотрела на него. Она смотрела на Дашу. Девушка, увидев её, разрыдалась, прикрыв лицо руками, её плечи тряслись.       — Выйди, Даша, — сказала Аделин тихо, но так, что слова прозвучали чётко и не допускали возражений. — Иди на кухню.       Даша, не поднимая глаз, шмыгнула мимо них и выбежала из кладовой.       Кроули поправил галстук, его улыбка стала немного напряжённой.       — Девушка чересчур впечатлительная, ничего страшного…       — Вам пора уходить, сэр Кроули, — перебила его Аделин. Её голос был ледяным, хотя внутри всё дрожало. — Сейчас.       Он на мгновение опешил, затем его глаза сузились. В них исчезла вся притворная доброжелательность, остался лишь холодный, оценивающий отблеск.       — Мисс Элдеридж, вы, кажется, не вполне понимаете…       — Я всё прекрасно понимаю, — она не отводила взгляда, чувствуя, как ноги подкашиваются, но не позволяя себе дрогнуть. — И я прошу вас покинуть наш дом. Немедленно.       Он помолчал, изучая её. Затем медленно кивнул, снова надевая маску оскорблённой невинности.       — Как вам угодно. Я, конечно, надеялся на более радушный приём после всей моей помощи вашему отцу… Но, видимо, благодарность — не семейная добродетель Элдериджей. До свидания.       Он вышел из кладовой, и Аделин осталась одна посреди запахов лаванды и солений, вся дрожа от адреналина и ужаса. Она понимала, что только что совершила нечто непоправимое. Но когда она вспоминала лицо Даши, она знала — у неё не было другого выбора.

***

      Атмосфера в клубе «Уайт» была иной, чем в его более аристократичном собрате. Здесь царил не дым сигар и намёки на политику, а сдержанный, деловой гул. Воздух отдавал старым деревом, кожей кресел и запахом денег — не кричащих, а солидных, надёжных.       Александр Элдеридж чувствовал себя здесь увереннее. Его природная сдержанность и острый ум были здесь более уместны, чем легкомысленные остроты. Он сидел в глубоком кресле, просматривая свежий номер финансовой газеты, когда к его столику подошёл Томми Карстерс, сияющий своей обычной беспечностью.       — Элдеридж! Искал тебя по всему городу. Кажется, удача сегодня улыбается нам обоим, — Томми опустился в кресло напротив без приглашения, но с таким обаянием, что это не казалось бестактностью.       — Карстерс, — кивнул Александр, откладывая газету. — Удача — ненадёжный партнёр. Я предпочитаю расчёт.       — Именно поэтому я к тебе и подошёл, — Томми понизил голос, приобретая деловой вид, который ему удавался на удивление хорошо. — У меня есть для тебя кое-что… интересное. Знакомься, мистер Барнаби Стоктон, директор «Англо-Ломбардного торгового банка».       К столу подошёл ещё один мужчина — лет пятидесяти, с умными, проницательными глазами и безупречно сдержанными манерами. Его костюм был дорогим, но неброским.       — Мистер Элдеридж, — Стоктон протянул руку. Его рукопожатие было твёрдым и сухим. — Мистер Карстерс много рассказывал мне о вашей… ситуации. И о ваших деловых качествах.       — Надеюсь, только хорошее, — с лёгкой улыбкой парировал Александр, внутренне насторожившись. Он привык не доверять «интересным предложениям».       — Исключительно, — уверенно сказал Томми. — Я просто упомянул, что ты ищешь возможности реструктурировать некоторые семейные обязательства. А Барнаби как раз заинтересован в… как бы это сказать… в перспективных вложениях в старые аристократические имена. Взаимовыгодное партнёрство, знаешь ли.       — Конкретнее, мистер Стоктон? — Александр откинулся в кресле, его взгляд стал холодным и оценивающим.       — Конкретнее, — банкир достал портсигар, но, заметив, что Александр не курит, убрал его. — Мой банк может предложить вам консолидацию всех долгов покойного родственника под единый, значительно более низкий процент. Мы выкупим ваши обязательства у текущих кредиторов и возьмём всё на себя.       — На каких условиях? — спросил Александр. — Такого не делают из одной лишь любви к искусству.       — Разумеется, — Стоктон едва улыбнулся. — Во-первых, под залог вашего лондонского особняка. Во-вторых… мы были бы заинтересованы в том, чтобы вы вошли в правление одной нашей дочерней компании, занимающейся… скажем так, освоением земель в колониях. Ваше имя и связи откроют многие двери, которые остаются закрытыми для простых финансистов.       Александр задумался. Предложение было более чем заманчивым. Оно сулило не только избавление от дамоклова меча долгов, но и стабильный доход, возможность вновь встать на ноги. Но цена… Залог дома. И участие в сомнительных, на его вкус, колониальных авантюрах.       — Это… неожиданно щедро, — произнёс он осторожно. — Почему мы? Наше имя сейчас не то, чтобы сильно котируется.       — Напротив, мистер Элдеридж, — Стоктон сложил пальцы домиком. — Именно сейчас оно представляет интерес. Вы достаточно известны, чтобы быть полезными, и достаточно… мотивированы, чтобы быть сговорчивыми. Кроме того, — он многозначительно взглянул на Томми, — рекомендации мистера Карстерса и… некоторых других общих знакомых, имеют для нас вес.       Александр понял намёк. «Общий знакомый» — это, несомненно, сэр Эдгар Кроули. Неужели эта старая лисица действительно решила помочь?       — Мне нужно время изучить предложение, — сказал он, принимая решение. — И провести собственную проверку.       — Естественно, — кивнул Стоктон, вставая. — Я ожидаю вашего ответа. Доброго дня, мистер Элдеридж. Карстерс.       Когда банкир удалился, Томми присвистнул.       — Ну что? Я же говорил, что удача улыбается? Старина Барнаби — суровый, но справедливый. Если ты не накосячишь, он вытащит твою семью из долговой ямы. А ты станешь уважаемым человеком с положением.       Александр смотрел ему вслед, в уме уже просчитывая риски и выгоды.       — Почему, Томми? Почему ты это делаешь?       Томми улыбнулся своей самой беспечной улыбкой.       — Потому что скучно, старина. А вы, Элдериджи, внезапно стали самым интересным зрелищем в городе. И кто знает, — он подмигнул, — может, когда-нибудь я буду пить шампанское на вашей свадьбе с какой-нибудь богатой наследницей. Или… кто его знает… на свадьбе твоей сестры. Удачи, Александр.       Он хлопнул его по плечу и удалился, оставив Александра наедине с его мыслями. Предложение пахло деньгами и стабильностью. Но оно же пахло риском и долгом, на этот раз — перед людьми, с которыми лучше не ссориться. Он снова взглянул на газету, но цифры уже не воспринимались. Перед ним лежал шанс. Грязный, опасный, но шанс. И он был намерен им воспользоваться.

***

      Он снова был семилетним мальчиком. Высокие, как у великана, позолоченные двери тронного зала. Его маленькая рука, сжатая в идеально выглаженной белой перчатке, лежала в огромной, холодной руке отца.       — Смотри прямо. Не горбись. Улыбка должна быть непринужденной, но не фамильярной, — голос Короля, Его Величества Георга III, был ровным, как точильный камень, и точил он его, маленького Георга, готовя к будущей роли. — Народ должен видеть не ребенка. Он должен видеть Преемника. Живой символ.       — Да, Ваше Величество, — шептал он, чувствуя, как под мундирчиком с воротником, натирающим шею, выступает ледяной пот.       Двери распахнулись. Ослепляющий свет тысячи свечей, море лиц, гул голосов, сменившийся почтительным затишьем. Его шаги отдавались гулко в звенящей тишине. Он чувствовал на себе сотни взглядов — оценивающих, любопытных, холодных. Он был экспонатом на выставке, и его главной задачей было не показать, что ему страшно.       Он увидел мать, Королеву Шарлотту. Она сидела на своем троне, прямая, как клинок, лицо — прекрасная и непроницаемая маска из фарфора и ледяной воли. Ее глаза, холодные и ясные, встретились с его взглядом. И в них он не увидел ни одобрения, ни тепла. Только проверку. Оценку. Он кивнул, едва заметно, стараясь, чтобы его «непринужденная» улыбка не дрогнула. Ее едва заметный кивок в ответ был высшей наградой. Он прошел испытание. На этот раз.       Потом был бал. Его первое публичное танцевальное выступление. Он должен был танцевать с дочерью испанского посла. Девочка была напугана не меньше его. Их руки дрожали. Он сбился с шага, наступил ей на шлейф. Тихий, подавленный смешок кого-то из свиты. Он не видел лица, но услышал. Его щеки пылали.       После, в кабинете отца, тот не кричал. Он никогда не кричал. Его молчание было страшнее любого крика.       — Ты представляешь не себя, — сказал Король, глядя в окно, а не на него. — Ты представляешь династию. Каждая твоя ошибка — это трещина в фасаде. Трещины имеют свойство расширяться. Помни об этом.       Ему было семь лет. И он уже знал, что его жизнь — это фасад. И он должен быть безупречным.

***

      Резкий, сухой кашель вырвал его из сна.       Георг вздрогнул, поднял голову. Перед ним стояла не призрачная тень прошлого, а ее живое воплощение — Королева Шарлотта. Она была одета в строгое темное платье, и лишь нитка жемчуга на шее и прямая, как и двадцать лет назад, осанка выдавали в ней королеву.       — Ты заснул за бумагами, Георг, — произнесла она. Ее голос, неизменный годами, был тихим, четким и лишенным всякой материнской мягкости. — Усердие похвально, но бесполезно, если ты доведешь себя до изнеможения ко дню объявления твоей помолвки.       Он медленно выпрямился, потирая онемевшую шею. Воздух в кабинете все еще казался ему пропитанным страхом семилетнего мальчика.       — Простите, матушка. Дела не ждут.       — Дела всегда будут. А твой долг — обеспечить продолжение династии, — она обвела взглядом стол, и ее взгляд, всевидящий и пронзительный, задержался на бумагах. Но не на картах учений. Рядом с ними лежала пачка его набросков. Беглые зарисовки, которые он делал, чтобы разгрузить ум.       — Герцогиня Бофорт была сегодня у меня, — продолжила Королева, медленно прохаживаясь вдоль стола. — Она в восторге от перспективы породниться с нашим домом. Леди Маргарет — идеальная кандидатура. Безупречная родословная, безукоризненные манеры, ясный и прагматичный ум. Она понимает, что такое долг. В отличие от некоторых... — ее тон стал чуть более острым, — ...мимолетных увлечений, которые могут посетить неопытное сердце.       Георг молчал, чувствуя, как сжимаются мышцы его спины. Он знал, что это не просто визит. Это инспекция.       — Помолвка должна быть объявлена до конца сезона, — ее слова звучали как приговор, не подлежащий обжалованию. — Это успокоит умы и укрепит твою позицию. Твои... творческие порывы, — она произнесла это слово с легкой, уничижительной усмешкой, — и симпатии к артистической среде должны остаться в прошлом. Они неподобающи.       В этот момент ее пальцы, одетые в тончайшую лайковую перчатку, коснулись верхнего листа в пачке его набросков. Это был эскиз скакового жеребца. Но под ним виднелся уголок другого.       Королева, не меняя выражения лица, чирком ногтя отодвинула верхний лист.       Под ним был набросок, сделанный углем. Нечеткий, схваченный на лету, но исполненный такой жизни, что он казался криком в тишине кабинета. Это была она. Не портрет, а сама суть: развевающиеся на ветру пряди волос, упрямый изгиб губ, глаза, смотрящие куда-то вдаль, полные мысли и какого-то внутреннего огня. Он нарисовал ее по памяти после их разговора в оранжерее, пытаясь поймать то чувство свободы, что исходило от нее.       Королева замерла. Ее лицо осталось абсолютно неподвижным, но воздух в комнате стал густым и ледяным. Она несколько секунд молча смотрела на рисунок, и Георг чувствовал, как каждый мускул его тела напрягся до предела, готовый к удару.       Затем она медленно подняла на него глаза. В ее взгляде не было гнева. Было нечто худшее — холодное, безжалостное разочарование.       — Я вижу, твои мысли заняты не только картами маневров, — произнесла она, и каждый звук падал, как капля ледяной воды. — Напоминаю тебе, Георг, что увлечения — для обычных людей. Для тебя они — роскошь, которую непозволительно себе разрешать. Сентиментальность — это слабость. А слабость в правящем доме — это предательство. Предательство по отношению к семье, к стране и к памяти всех, кто был до тебя.       Она не стала рвать рисунок. Она просто положила его обратно и накрыла сверху чистой картой с планом смотра флота, как будто накрывала крышкой гроб.       — Убери это. И займись тем, что действительно важно. Герцогиня ждет нашего ответа до завтра.       Не дожидаясь его ответа, она развернулась и вышла из кабинета, оставив после себя запах дорогих духов и леденящий ужас того семилетнего мальчика, который навсегда застрял в бальной зале, пытаясь распрямить плечи и сделать свою улыбку «непринужденной».       Георг остался сидеть, глядя на стол. Затем он медленно вытащил тот самый набросок. Он провел пальцем по угольным линиям, по живому, пойманному мгновению, по тому, что она назвала «сутью».       Его мать была права. Это была слабость. Самая опасная из всех возможных.       Но впервые за долгие годы мысль о своем долге вызвала у него не привычную усталую покорность, а тихую, яростную ненависть.