Часть 4, или Угли и угрызения

Солнечный свет врезается в веки, и Элоиза морщится, прежде чем осознаёт, что проснулась. Шторы раздвинуты настежь. Кто-то явно не пощадил её утреннего состояния. Луч падает прямо на лицо, безжалостно яркий, будто мстя за вчерашний бокал шампанского… или четыре. — Вставай, оружие света. Хрустальный стакан с водой появляется прямо перед её лицом, прежде чем она успевает разглядеть силуэт Бенедикта. — Энтони решил, что мы все едем смотреть, как богатые идиоты гоняют лошадей по кругу. Его голос звучит нарочито бодро. Она узнаёт эти фальшивые нотки. Он всегда так говорит, когда сам не выспался, но решает сделать вид, что полон энергии. Элоиза инстинктивно натягивает одеяло на голову, пытаясь создать темный кокон, но тут же сбрасывает его. Ткань пропитана застывшими духами, воском свечей и чем-то ещё, неуловимо горьким. Страхом? Разочарованием? Аромат ударяет в нос резкой волной и заставляет сердце учащенно биться, будто заново переживая каждый неловкий момент вчерашнего вечера. — А ты разве не тот самый богатый идиот? — вырывается у нее, голос хриплый от невысказанных мыслей. Глаза наконец фокусируются на его фигуре у кровати. Бенедикт стоит с небрежной элегантностью, что всегда раздражает Элоизу: как он умудряется выглядеть так, будто только что сошел с полотна какого-то романтического художника, даже когда явно не спал половину ночи? Его волосы слегка растрепаны, но это не неряшливость, а тщательно созданное впечатление естественности. За его спиной толпятся две служанки. Элоиза замечает, как младшая — рыжеволосая Мэри — прячет улыбку в фартуке, а ее подруга Энн смотрит на Бенедикта тем особенным взглядом, который Элоиза уже научилась узнавать у всех девушек, когда они смотрят на ее брата. — Боже правый! — Ее голос звучит хрипло, и она нарочито хватается за голову, позволяя локонам растрепанных волос упасть на лицо. — Ты врываешься в спальню незамужней девицы? Со свитой? — Она размахивает рукой, имитируя веер. — Вон, немедленно! Или я расскажу матери, как ты топчешь остатки моей репутации! Бенедикт игнорирует её и суёт стакан прямо в руку. Вода расплёскивается, холодные капли падают на кружевной воротник ночной рубашки. — Пей, чудовище, — голос его смягчается, пальцы поправляют прядь у неё на лбу. — Вчера — покорённые сердца, сегодня — уничтоженные голосовые связки. Какой следующий подвиг? Может, прикончишь меня этим взглядом, пока я не передумал тебе сочувствовать? Служанки фыркают в ладоши, их смех рассыпается по комнате, как брызги шампанского из неловко открытой бутылки. Бенедикт медленно поднимает ту самую бровь — ту, что всегда взмывала вверх, когда он заставал её в детстве то с руками в варенье, то с запретной книгой под подушкой. — И, во-первых, — он делает шаг назад, и солнечный свет рисует на полу его изящную тень, — я не просто богатый идиот. Я твой личный богатый идиот. Зарезервирован исключительно для твоего развлечения. Во-вторых… — Его голос опускается до доверительного шёпота, когда он наклоняется ближе: — Твоя репутация переживет и не такое. Но если тебя не будет в карете через… — Он преувеличенно щурится на карманные часы. — О, ужас! Уже почти девять! Энтони придет сам, а он, — его взгляд скользит по ее растрепанному ночному одеянию, — не оценит твоего… творческого подхода к утренним туалетам. Он отступает, давая дорогу служанкам с их утренними принадлежностями, но его взгляд, настойчивый, изучающий, продолжает скользить по ее лицу. Элоиза чувствует, как под этим взглядом по ее коже пробегают мурашки. Бенедикт ищет следы вчерашнего смятения, но она — виртуоз притворства. Легкий полуповорот головы, при котором солнечный свет скользит по щеке, скрывая тени под глазами. Едва уловимое напряжение в уголках губ, выдаваемое за благородную сдержанность. Подбородок, поднятый ровно настолько, чтобы продемонстрировать достоинство, но не вызов. Она могла бы давать уроки светской мимикрии — столько лет оттачивала этот образ идеальной дочери и сестры. Уже в дверях Бенедикт оборачивается, и его голос внезапно теряет игривые нотки, становясь неестественно ровным: — Кстати, Энтони пригласил лорда Ламли. — Он делает небольшую паузу, губы слегка искривляются, будто пробуя на вкус что-то неприятное. — Для тебя. Чтобы было с кем… беседовать. Элоиза открывает рот, но в этот момент в дверях появляется Колин. Загорелый, пахнущий морем и приключениями. — Капитан Колин берёт ситуацию в руки! — гремит он, врываясь с размахом, будто его качает палуба. — Если через тридцать минут мой пассажир не явится на палубу, придётся применить проверенное морское средство против упрямцев! — Вон, морской разбойник! — Элоиза хватает первую попавшуюся подушку и швыряет с такой силой, что перья вылетают из шва. Подушка попадает в Колина с глухим «бух», и на мгновение в комнате воцаряется тишина. Потом раздается его заразительный смех, и даже служанки перестают сдерживаться. Элоиза чувствует, как напряжение последних дней хоть ненадолго отпускает ее. Но смех Колина стихает за дверью, оставляя после себя тишину, которую тут же заполняют шорох юбок и звяканье кувшинов. Элоиза сжимает пальцы в кулаки. Теперь, когда спектакль окончен, даже служанки кажутся лишними свидетелями её утреннего поражения. Когда последняя шпилька вонзается в ее собранные волосы и заставляет вздрогнуть от боли. («Боже, как же голова-то болит!»), служанки с поклоном отступают. Элоиза ловит в зеркале собственное отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами, но уже хотя бы напоминающее приличную девицу, а не морское чудище. — Спасибо, — бросает она, и девушки, перешёптываясь, исчезают за дверью, оставив после себя лишь лёгкий аромат лавандовой воды да ощущение, будто её одели, как куклу для представления. Раздаётся сдержанный стук, неожиданно вежливый для этого дома. — Войди, — говорит Элоиза, и дверь открывается, пропуская Бенедикта. Он не врывается с привычной небрежностью, а задерживается на пороге, держа в руках мерзкого вида зелёный флакон. В этой нехарактерной осторожности есть что-то тревожное. — Колин передал, — он ставит склянку перед ней с торжествующим видом человека, знающего, что принёс нечто отвратительное, но полезное. — Говорит, в Карибском море это называют «утром адмирала». Элоиза морщится, но тянется к флакону. — Значит, теперь Колин в курсе моего… состояния? — Она делает глоток и тут же давится. Губы её искривляются в гримасе. — Судя по всему, — Бенедикт невозмутимо поправляет манжеты, — он знает даже больше, чем ты сама. Утверждает, будто спас этим зельем целый экипаж после особенно бурного празднования в порту. Она допивает гадость и швыряет пустой флакон в корзину для рукоделия. — Ты выглядишь… живой, — замечает Бенедикт. Его глаза скользят по ее фигуре, и в них мелькает что-то: не то насмешка, не то одобрение. — Хотя, возможно, «выжившей» было бы точнее. Но тебе стоит взглянуть на это. Он протягивает свежий выпуск «Леди Уистлдаун», и Элоиза чувствует, как у нее сводит живот. Буквы пляшут перед глазами, сливаясь в неразборчивые черные линии. — Читай сам, — бросает она, отворачиваясь к окну, где солнечный свет уже кажется ей личным оскорблением. Бенедикт вздыхает, но подчиняется, и его голос приобретает тот особый, напыщенный тон, которым он всегда читает вслух светские сплетни: — Мисс Элоиза Бриджертон, чья остроумная реплика… — Он делает паузу, и Элоиза чувствует, как его взгляд скользит по ее профилю, — …привела в восторг даже королеву, вновь доказала: настоящий бриллиант не нуждается в титулах. Элоиза сжимает ручки кресла, когда он продолжает, и с каждым словом ее недоумение растет. Вчера — намеки на скандал. Сегодня — панегирики. Мир сошел с ума. — Это же… — Она медленно поворачивается, щурясь от света. — Нелепо. То она намекает, будто мы с тобой… — ее голос дрожит, — то я внезапно «образец добродетели»? Она с силой хлопает по листку в его руках, и тот падает на пол. Бенедикт не пытается его поднять. Вместо этого он смотрит на нее с тем странным выражением, которое она не может расшифровать. — О, не обольщайся, сестра. — Он наклоняется, и в его обычно насмешливом голосе появляется непривычная серьезность. — Леди Уистлдаун не из тех, кто признаёт свои промахи. Кто-то определённо повлиял на неё… — Он задумчиво щурится, скрестив руки на груди. — Сначала я предположил, что это Энтони. Но наш брат скорее вовсе запретил бы ей упоминать тебя, чем добиваться комплиментов. Элоиза откидывается на спинку кресла, закрывая лицо руками. Все это слишком сложно, слишком запутанно, а ее голова раскалывается. — Мне все равно. — Ее голос звучит приглушенно сквозь пальцы. — Пусть разбираются те, у кого не болит голова. Бенедикт поднимает листок, и его пальцы оставляют на странице едва заметные морщинки. — Как удобно, — бормочет он, но привычная насмешка отсутствует в его голосе. Его пальцы нервно перебирают край бумаги. — Но запомни одно: если леди Уистлдаун вдруг стала твоей союзницей… — Он замолкает, и когда продолжает, в его голосе появляется необычная для него серьезность: — …значит, за твоей спиной стоит либо могущественный покровитель, либо весьма опасный обожатель. Элоиза открывает рот, собираясь возразить, но в этот момент снизу раздается резкий голос Энтони: — Кареты ждут! Если через минуту вас здесь не будет, я поднимусь сам! Бенедикт резко выпрямляется, маска беззаботности моментально возвращается на место. Он протягивает руку с преувеличенно галантным поклоном: — Ну что, «героиня собственного романа»? Готова к новым главам светских приключений? Элоиза невольно фыркает, хватая его за руку. Его ладонь теплая и твердая — привычная опора с детства, но сейчас почему-то кажется, что он держит ее чуть крепче, чем обычно. Когда они выходят на улицу, слепящее солнце заставляет её зажмуриться. Бенедикт мгновенно раскрывает зонт, создавая над ней тенистый островок. Шелковый купол отбрасывает на ее лицо голубоватый отсвет, но даже сквозь защиту свет режет воспаленные глаза. — Спасибо, — бормочет Элоиза, торопливо направляясь к карете. Ее рука дрожит на сгибе локтя Бенедикта, когда она ловит взгляд матери из другого экипажа. Этот взгляд — ледяной, неумолимый, будто взвешивающий каждое ее движение на невидимых весах приличий. Бенедикт, крепче прижимает ее руку к себе. — Держись ближе, — шепчет он, наклоняясь так, что шелк зонта скрывает их лица от посторонних глаз. Элоиза резко отворачивается, делая вид, что поправляет перчатку — движение слишком резкое, слишком нервозное для ее обычной манеры. — Если будешь вести себя как преступник, все решат, что тебе есть в чем сознаваться, — добавляет Бенедикт уже громче, с нарочитой небрежностью. — Что с тобой? — Гиацинта хватает ее за руку, едва Элоиза переступает порог кареты. Маленькие пальцы сестры кажутся удивительно теплыми на ее холодной коже. — Ты белая как призрак! Элоиза открывает рот, но Бенедикт уже отвечает за нее, его голос звучит непринужденно, но глаза предупреждают младших: — Это, дорогая Гиацинта, естественное состояние всех дебютанток, забывающих о мере во время бала. Грегори, всегда готовый подхватить любую шутку, тут же добавляет: — Значит, Элоиза слишком много танцевала! — Его глаза сияют от восторга, будто он разгадал великую тайну. Элоиза бросает на Бенедикта убийственный взгляд и в порыве раздражения пытается шлепнуть его по плечу, но промахивается: ее ладонь со всего размаха врезается ему в грудь. Под пальцами она чувствует тепло его тела и слишком быстрый стук сердца. — Ах! — Бенедикт прижимает ее руку к своему сердцу с преувеличенным драматизмом, но его пальцы сжимают ее запястье крепче, чем нужно. — Теперь ты официально моя пленница. Навеки. Грегори и Гиацинта заливаются смехом. Элоиза пытается вырваться, но силы покидают ее, и в конце концов она сдается, позволяя руке остаться в его. Ее голова сама собой опускается на его плечо, твердое и знакомое. — Ты невыносим, — бормочет она, но не отстраняется. Гиацинта переводит взгляд с одного на другого, ее брови сдвигаются в милой детской гримасе непонимания. Но Грегори уже увлеченно рассказывает о скаковых лошадях, и Элоиза закрывает глаза. Голова все еще болит, но здесь, в этой качающейся карете, под приглушенный смех младших и надежное плечо Бенедикта, мир кажется чуть менее враждебным. Когда карета начинает мягко покачиваться на последних метрах пути, словно нехотя замедляя ход, Бенедикт резко выпрямляется, вынуждая Элоизу поднять голову. Он первым выскакивает из экипажа и, повернувшись, протягивает руку, чтобы помочь ей выйти. Его пальцы обхватывают ее ладонь, формально, без привычной теплоты. Вчера он бы, наверное, пошутил, что она тяжела, как его нереализованные амбиции. Сегодня — лишь беглое касание, слишком быстрое, словно ее кожа обжигает. — Благодарю, — говорит Элоиза, но он уже отвернулся, будто не расслышал, его внимание приковано к чему-то в толпе. — Элоиза! — голос Энтони звучит за её спиной чуть громче, чем того требует приличие. Он представляет лорда Ламли — высокого мужчину с аккуратно подстриженными тёмными волосами и тёплой улыбкой. — Мисс Бриджертон, как приятно видеть вас сияющей в это прекрасное утро. После вчерашних… оживленных событий я опасался за ваше самочувствие, — говорит Ламли, и в его голосе звучит искренняя забота. Его глаза, добрые и немного наивные, смотрят на неё с мягким любопытством. Элоиза принимает светское выражение лица, уголки губ изящно приподнимаются: — Вы чрезвычайно любезны. Но я, право, прекрасно себя чувствую. Краем глаза она замечает, как Бенедикт резко отворачивается и исчезает в толпе, его плечи напряжены под тонкой тканью сюртука. — Мы ведь говорили о поэзии, если я не ошибаюсь? — продолжает Ламли, не замечая ее рассеянности. Он произносит «поэзия» с трогательным благоговением, будто делится чем-то драгоценным. — Я, признаться, консерватор в этих вопросах. Шекспир, конечно. Драйден. Поп… Элоиза механически цитирует несколько строк, её губы сами формируют знакомые слова, в то время как мысли кружат вокруг вопроса: «Куда так спешно исчез Бенедикт?» Ламли одобрительно кивает, когда её голос становится слишком оживлённым на любимых строфах, и его улыбка становится чуть снисходительной, но по-доброму. — Вы действительно необыкновенно начитанны для… — он задумчиво подбирает слово, — …молодой леди. Улыбка застывает на её лице. В этот момент она понимает, что не так: он говорит с ней, как с милым, неожиданно умным ребёнком, а не равным собеседником. И где-то в глубине души возникает странное, щемящее чувство. Она с тоской вспоминает, как Бенедикт, перебивая ее, горячо спорил о трактовке тех же самых строк, его глаза сверкали азартом, а не снисходительным одобрением. Но Бенедикта нет рядом. Когда лорд Ламли скрывается в толпе за напитками, Элоиза невольно выдыхает, даже не осознавая, как напряглась в его обществе. Ее взгляд сразу скользит по толпе, выискивая знакомые силуэты, и останавливается на двух фигурах у края трибун. Колин, загорелый и полный энергии, жестикулирует, рассказывая что-то с обычным для себя пылом. Рядом Бенедикт. Он слушает, слегка склонив голову, но по тому, как его пальцы нервно постукивают по бедру, Элоиза сразу понимает: он лишь делает вид, что внимает брату. Она приближается, и он оборачивается с той странной чуткостью, которая всегда удивляла ее, будто чувствует ее присутствие даже не видя. Его привычная насмешливая маска уже на месте, но глаза остаются серьезными. — Ну что, Ламли уже зачитал тебе все свои любимые сонеты? Или ты сама засыпала его цитатами, пока бедняга не взмолился о пощаде? — голос звучит легко, но Элоиза замечает, как его пальцы сжимаются и тут же разжимаются. Она собирается ответить, но в этот момент возвращается лорд Ламли с двумя бокалами лимонада. Один из них он протягивает с той доброжелательной снисходительностью, от которой у Элоизы сводит зубы. — Благодарю, — она принимает бокал, едва сдерживая гримасу. — Но если позволите, я бы хотела провести время с семьей. Моего брата Колина так давно не было дома… Как будто дожидаясь своего выхода, Колин в этот момент вскакивает на скамью, размахивая шляпой и крича что-то о «непобедимом скакуне». Элоиза бросает на него взгляд, полный преувеличенного презрения, но уголки ее губ предательски подрагивают. — Хотя, если честно, — она добавляет тише, обращаясь к Бенедикту, — Я не уверена, что действительно скучала по этому… буйству. Бенедикт прикрывает рот рукой, но смех все равно вырывается наружу. — О, не обманывай себя, — шепчет он в ответ. — Он-то по тебе точно скучал. Я бы сказал, даже слишком. И на мгновение, пока они обмениваются этими шутками, все кажется простым и легким, словно они снова дети, а мир ограничен лишь стенами их дома. Но когда Элоиза наблюдает, как Бенедикт подыгрывает Колину, она замечает странную дисгармонию: его смех звучит чуть громче, чем нужно, а улыбка не дотягивает до глаз, оставляя их холодными и отстраненными. Она вспоминает, как в детстве они примеряли маски из папье-маше. Бенедикт тогда сделал ей Медузу с выпученными глазами и высунутым языком. «Чтобы отпугивать глупых женихов», — сказал он. Теперь его собственная маска куда искуснее: ни трещинки в улыбке, ни дрожи в голосе. Только пальцы, время от времени сжимающиеся в кулаки, выдают правду. Скачки заканчиваются под гул одобрения толпы. Элоиза механически хлопает в ладоши, хотя так и не поняла, кто победил. Где-то рядом Энтони что-то горячо говорит Кейт Шарма: вероятно, споря о проигранном пари. Но эти светские игры больше не занимают ее мысли. Внезапно ее руку захватывает твердая ладонь. Бенедикт, не спрашивая разрешения, увлекает ее прочь от трибун к шумной ярмарке, раскинувшейся у ипподрома. — Ну же, — его голос звучит нарочито беззаботно, но пальцы сжимают ее запястье слишком крепко. — Здесь хотя бы можно дышать, не опасаясь, что какой-нибудь напыщенный лорд примет твой взгляд за приглашение читать сонеты. Элоиза позволяет вести себя между пестрыми лотками. Ее пальцы скользят по дешевым безделушкам: веерам с кричащими рисунками, оловянным брошам, леденцам в форме сердец. — Вот, — Бенедикт резко останавливается у лотка с книгами. Его палец тычет в потрепанный томик «Греческих мифов». — Освежи в памяти историю Медузы. Пригодится, когда в следующий раз захочешь превратить в камень очередного поклонника. Она машинально перелистывает страницы, но видит перед собой не текст, а снисходительную улыбку лорда Ламли. — Элоиза. — Голос Бенедикта теряет все следы игривости. Он наклоняется ближе, и тёплое дыхание касается её щеки. — Что-то случилось? Она оглядывается. Вокруг только чужие лица, никто не обращает на них внимания. — Я просто… — Губы вдруг отказываются слушаться, а слова застревают в горле. — Сегодня, разговаривая с Ламли… я ненадолго представила себя его женой. Бенедикт замирает, словно превратился в одну из тех каменных статуй, о которых шутил минуту назад. — И всё казалось… вполне приемлемым, — торопливо продолжает она, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Но потом я поняла… — Что замужество — это не только поэтические беседы у камина, — голос Бенедикта звучит резко, почти сердито. — Это навсегда отданная свобода. Ты станешь его собственностью, как этот дурацкий веер или брошка. — Я знаю, — лжет она, потому что на самом деле не знает. Не знает ничего о том, что значит принадлежать кому-то. Внезапно Бенедикт хватает ее руку, заставляя поднять глаза. Его пальцы горячие и слегка дрожат. — Лорд Ламли тебя не заслуживает, — он говорит так тихо, что ей приходится наклоняться ближе. — Никто тебя не заслуживает. Элоиза закатывает глаза, стараясь сохранить маску безразличия: — Я не трофей, Бенедикт, чтобы меня «заслуживали». Он не отпускает ее руку, и она чувствует, как его пульс учащенно бьется под пальцами. — Я просто… представила, — продолжает она, с трудом подбирая слова. — И в этой картинке всё было правильно. Но не… неравно. Бенедикт хмурится, не понимая. — Ну как с тобой, — она торопится объяснить. — Ты не смотришь на меня свысока. Ну а я, — ее губы дрожат в подобии улыбки, — я, конечно, не считаю тебя выше себя. Вдруг Бенедикт застывает. Его пальцы слегка сжимают ее запястье, но взгляд становится странным, будто он увидел что-то ужасное и прекрасное одновременно. — Бенедикт? Он резко отпускает её руку, словно обжёгся, и поворачивается к лотку с книгами, делая вид, что изучает переплёты. — В таком случае, сестра, — его голос звучит неестественно ровно, — тебе нужен не муж, а… другой Бенедикт. Только, — он делает паузу, и в ней слышится что-то горькое, — боюсь, мир не готов к двум таким катастрофам. Шутка звучит привычно, но что-то в его глазах иное. Ярмарочный шум обрушивается на Элоизу, когда Бенедикт тянет её дальше между лотками. Его голос звучит слишком громко, когда он восхищается дешёвыми безделушками, а пальцы, обычно так легко находившие её руку в толпе, теперь держатся на почтительном расстоянии. — Но другого Бенедикта не существует. Только ты, — слова срываются с её губ прежде, чем она успевает облечь их в привычную шутливую форму. Он замирает и поворачивается медленно, будто преодолевая сопротивление. На мгновение в его глазах вспыхивает что-то обнаженное, уязвимое, прежде чем привычная маска небрежности не опускается, как театральный занавес. — Ого! — Он прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу с преувеличенным драматизмом. — Неужели моя строптивая сестра, известная своей нежностью дикой кошки, наконец признала мои достоинства? — Шутка звучит плоско, как увядший цветок между страницами книги. — Ты точно не перегрелась? Или… — Он прищуривается, поднося воображаемый лорнет. — Может, этот чопорный Ламли подмешал в твой лимонад нечто покрепче? Элоиза чувствует, как её собственные пальцы непроизвольно сжались в ответ на эту фальшь. — Если серьёзно… — Бенедикт внезапно роняет маску, голос становится тихим и хриплым. Он берет ее руку, переворачивает ладонью вверх, разжимает пальцы. — Ты права. Другого Бенедикта нет. И, слава Богу, представь, каково было бы матери воспитывать двух таких непутевых отпрысков. Он резко отпускает ее руку, поворачивается к лотку и хватает первую попавшуюся книгу — старый томик стихов. Страницы дрожат в его руках, как осенние листья. Элоиза замечает, как его взгляд застревает на случайной строчке: «Любовь есть свет во тьме…» Книга захлопывается с глухим стуком. — Кстати, о семейных несчастьях… — Он щелкает пальцами, слишком громко, слишком резко. — Ты видела лицо Энтони, когда его фаворит проиграл? Я бы отдал год жизни за возможность запечатлеть этот момент. Назвал бы полотно «Крах амбиций». — Ты не непутевый! — вырывается у Элоизы громче, чем она планировала. Она ловит себя на том, что цепляется за его рукав, словно боится, что он растворится в ярмарочной толпе. — А у Энтони всегда такое выражение… — Она нарочито задумывается, пытаясь вернуть лёгкость. — Может, он просто родился с гримасой вечного недовольства? Бенедикт позволяет ей взять себя под локоть, но его мышцы остаются напряжёнными, как натянутый холст. — О, если бы! — Его смех звучит фальшиво. — Нет, дорогая сестра, наш старший брат специально тренировал это выражение перед зеркалом. «Как выглядеть так, будто ты проглотил ежа и теперь жалеешь о содеянном» — должно быть, так называлось его любимое руководство по этикету. Он размашисто жестикулирует свободной рукой, чуть не сбив шляпу с проходящего джентльмена. — Хотя сегодня было нечто особенное. Настоящее: «О, Боже, я проиграл женщине, да ещё и той самой, в которую…» — Бенедикт резко обрывает себя, будто споткнувшись о собственные слова. — Впрочем, — он делает небрежный жест, — кто я такой, чтобы судить? Просто очередной Бриджертон, не оправдавший ожиданий. Горькие ноты в его голосе заставляют Элоизу сжаться внутри. Она прижимается ближе, забыв о приличиях. — Перестань! — Её пальцы крепче сжимают его рукав. — Бенедикт, что происходит? Я сказала что-то не то? Ты же знаешь, половину того, что я болтаю, даже не стоит слушать! Он замирает, и в этот момент она чувствует, как его сердце бешено колотится под тонкой тканью сюртука. Его лицо смягчается, но взгляд упорно избегает встречи с её глазами. — Не ты, Эл… — Он вздыхает, и его улыбка становится похожа на треснувшую маску. — Просто иногда даже самые невинные шутки оказываются… чересчур близки к правде. Он осторожно высвобождает руку, но вместо того чтобы отстраниться, перехватывает её ладонь — старый детский жест, означавший «всё в порядке», даже когда всё было совсем не так. — Но ты права — хватит мрачных мыслей! — В его глазах вспыхивает знакомый озорной огонёк. — Видишь того продавца пряников? Готова повторить наш старый трюк: проглотить целый, не прожевав? — Бенедикт, я не собираюсь давиться пряником на глазах у всего Лондона! — Она закатывает глаза с преувеличенным драматизмом. — Завтра леди Уистлдаун напишет, что ты пытался меня задушить кондитерским изделием. На этот раз его смех звучит искренне, и напряжение наконец покидает его плечи. — О, теперь это было бы зрелище! — восклицает он, размахивая руками. — «Мисс Бриджертон и таинственный пряничный инцидент: новые подробности скандальной связи!» Затем неожиданно наклоняется ближе, и его шёпот пробегает по её коже, как тёплый ветерок: — Но если серьёзно… Твой острый язык — единственное, что делает эти невыносимые светские мероприятия хоть сколько-то терпимыми. Я скорее отгрызу себе руку, чем заставлю тебя замолчать. Его пальцы нежно дергают её прядь волос. — Но раз уж ты отказываешься от пряника… — Его глаза хищно блестят. — Может, пойдём позлорадствовать над Энтони? Только что видел, как он пялился на мисс Шарму у ипподрома. Готов поспорить, он даже не заметит, если мы… — Он делает выразительный жест, изображая, как кто-то поскальзывается на конском навозе. Элоиза фыркает и хлопает Бенедикта по плечу, поднимая облачко золотистой пыли с его сюртука. — Так на какую же из сестёр он засматривается? — шепчет она, приподнимаясь на цыпочках. — Я совсем запуталась в его дурацких играх. То он висит над рукой Эдвины, то глаз не сводит с Кейт! Бенедикт торжественно прижимает палец к губам и наклоняется ближе. Его дыхание тёплой волной омывает её ухо: — Ах, моя наивная сестра, — шепчет он, пригибаясь, будто раскрывает государственную тайну, — наш великий виконт Бриджертон сам этого не понимает! Он мечется между ними, как пьяный павлин между двумя зеркалами. Он резко выпрямляется, принимая напыщенную позу Энтони: — С одной стороны — юная прелестная Эдвина, идеал светской невесты. — Затем внезапно меняет выражение лица, изображая ошеломление: — Но стоит появиться её сестре с её убийственными взглядами, и наш красноречивый брат забывает даже собственное имя! Внезапно переходит на обычный тон, с искренним недоумением: — Честно? Думаю, он и сам не ведает, что творит. Но когда Кейт Шарма бросает на него тот самый взгляд… — Бенедикт закатывает глаза, изображая обморок. Элоиза прикусывает губу, чтобы не расхохотаться. Бенедикт подмигивает и, озираясь по сторонам, шепчет: — Хочешь устроить ему «случайную» встречу у конюшен? Только что видел, как она туда направлялась… — Идём! — Элоиза дёргает его за рукав, едва не опрокидывая лоток с пряниками. Бенедикт ловко хватает её за руку с привычной уверенностью. — Тише ты, заговорщица! — шипит он, но уголки его губ дёргаются. Он тянет её за собой, их плечи сталкиваются в беге, пока они не прижимаются к шаткой деревянной стойке, пытаясь перевести дух. Элоиза чувствует, как её сердце колотится: то ли от бега, то ли от этого дурацкого, восхитительного заговора. — План, — выдыхает Бенедикт. Его грудь поднимается и опускается так близко, что Элоиза различает каждый неровный вдох. — Я отвлекаю конюхов, начинаю расспрашивать о породах, ты знаешь, с каким энтузиазмом я могу говорить ерунду. Ты тем временем… — Он делает выразительную паузу, доставая из кармана крошечный серебряный колокольчик, который выглядит так, будто был сорван с рождественского венка, — …подглядываешь в щель и звонишь при первых признаках чего-то стоящего. Это будет сигналом триумфа… Или нашего неминуемого разоблачения. Он кладёт безделушку ей в ладонь, и Элоиза ощущает, как металл мгновенно нагревается от тепла её кожи. — Бенедикт, — она поднимает бровь, чувствуя, как уголки губ предательски подрагивают. — Только ты мог превратить невинную шалость в настоящий заговор. Откуда у тебя вообще этот колокольчик? И кому ты звонишь, когда я не с тобой? Он прижимает руку к груди, изображая смертельную обиду, но не может сдержать улыбку, от которой у него появляются смешинки в уголках глаз: — Оскорбления! Я предлагаю тебе шекспировский фарс в реальной жизни, а ты… Внезапно его тело напрягается, пальцы впиваются в её рукав, резко дёргая вниз. Они прячутся за пахнущими летом тюками с сеном, когда из конюшни доносится голос Энтони — необычно взволнованный, почти срывающийся на фальцет. Элоиза замечает, как Бенедикт прикусывает нижнюю губу, чтобы не рассмеяться. — Тссс! Они сейчас… — он заглатывает слово. — О-о-о… Вот это поворот… Колокольчик в руке Элоизы дрожит, издавая едва слышный звон, похожий на смех фей. Бенедикт мгновенно хватает её за запястье, останавливая звук. Его пальцы тёплые и слегка влажные от волнения. — Что там? Я не вижу! — Элоиза дёргает его за рукав, пытаясь разглядеть что-нибудь между досками. Бенедикт резко притягивает её ближе, его губы почти касаются завитка её уха, когда он шепчет: — Щель слева от тебя, между третьей и четвёртой доской… Чёрт, осторожнее с этим ведром! — его предупреждение звучит слишком поздно, когда её нога задевает металлическую ёмкость с водой. Его руки направляют её. Но вдруг он замирает, затаив дыхание: — О-о-о… Энтони только что схватил её за руку! Мисс Шарма выглядит так, будто готова его придушить… или… О, Боже, он снова что-то говорит… Бенедикт прижимается к шершавой деревянной стене, зажмуриваясь в тщетной попытке лучше слышать. Элоиза замечает, как его ресницы отбрасывают тени на скулы, как напряжены мышцы его шеи. — Что-то про «несносный характер» и… Господи, он действительно сказал: «Я не могу перестать о тебе думать»?! — Бенедикт шипит, и его лицо искажает гримаса между восторгом и ужасом. Внезапно он хватает Элоизу за плечи, его пальцы впиваются в тонкую ткань её платья. Глаза расширяются, отражая её собственное изумление: — Нам нужно бежать. Сейчас же. Если он нас увидит, я умру от стыда, а ты — от смеха. Но вместо того чтобы отступить, его руки скользят вниз, переворачивая её спиной к себе, и внезапно она оказывается прижатой к его груди. Тёплое дыхание Бенедикта растекается по её шее, вызывая мурашки, которые странным образом заставляют кожу гореть. — О, Боже, Бенедикт! Это неправильно, уходим… — Элоиза шипит, но не делает ни малейшей попытки вырваться. Её спина ощущает каждый его вдох, а где-то глубоко внутри зарождается странное, тревожное тепло. Он обнимает её за плечи, его смех дрожит где-то в её волосах: — Неправильно? Это же исторический момент! Наш чопорный Энтони… — Внезапно его тело напрягается, пальцы сжимают её плечи. — О нет. Она поднимает руку. Она действительно собирается его ударить. Или… или… Раздаётся приглушённый звук, и Бенедикт резко разворачивает Элоизу, прижимая её лицо к своему плечу, ладонью закрывая ей глаза. Его сердце бешено колотится под её щекой. — Не смотри! — его голос звучит хрипло. — Если это то, о чём я подумал, нам обоим понадобится по бутылке бренди, чтобы это забыть! Но она чувствует, как его тело слегка разворачивается, как пальцы ослабляют хватку. Он подглядывает, не в силах устоять. — Хотя… может быть, ещё одну секундочку… — его шёпот звучит одновременно ужасно заинтригованным и виноватым. Элоиза ощущает странное тепло, поднимающееся от самой глубины живота к груди, затем к шее, пока не разливается жгучим румянцем по щекам. Кожа под корсетом становится влажной, а сердце бьется так бешено, что она почему-то боится, что Бенедикт услышит его стук. Ее ладони, холодные от внезапного волнения, прижимаются к пылающему лицу, когда она делает неуверенный шаг назад, спотыкаясь о край соломенной подстилки. Его улыбка — та самая, лукавая и чуть кривая, что всегда появлялась перед особенно озорными проделками — застывает, словно превращаясь в маску. Глаза, обычно столь выразительные, расширяются, отражая ее смятение с пугающей ясностью. Он медленно опускает руки, пальцы слегка подрагивают, будто отдергиваясь от раскаленного металла. — Элоиза…? — Голос звучит непривычно хрупким, лишенным всех защитных слоев иронии. Он делает шаг вперед, но замирает, когда она отступает, спиной натыкаясь на деревянную стойку. Запах свежего дерева и лака смешивается с его одеколоном, создавая дурманящую смесь. Ярмарочный гомон — визг детей, крики торговцев, ржание лошадей — внезапно обрушивается на нее, как ледяной душ. Пальцы разжимаются непослушно, и крошечный колокольчик, все это время согреваемый ее ладонью, падает в сено с жалобным звоном, похожим на детский плач. — Элоиза? — Его пальцы касаются ее локтя легко, как перо, но она чувствует каждый миллиметр этого прикосновения сквозь тонкую ткань рукава. — Ты… в порядке? Или мой план оказался слишком захватывающим даже для тебя? — Шутка звучит натянуто, а в уголках его глаз собираются мелкие морщинки тревоги, словно он пытается балансировать между привычной игривостью и искренним беспокойством. За его спиной раздается возмущенный возглас Энтони, шум торопливых шагов по гравию, но Бенедикт не оборачивается. Все его внимание приковано к ее лицу, к малейшим изменениям в выражении. Его зрачки расширены, губы слегка приоткрыты. Он дышит чаще обычного. — Может, присядешь? Или… — Взгляд мечется между ней и стойкой с лимонадом через площадь. Мышцы на его шее напрягаются, когда он сглатывает, и видно, как двигается кадык. Он застывает в какой-то нерешительности, словно боится, что стоит ему отойти, и она исчезнет. — Или просто уйдём отсюда? — его шепот звучит так тихо, что Элоиза скорее читает по губам, чем слышит. На его лице ни тени обычной иронии, только какая-то новая, странная серьезность. А в его движениях, всегда таких уверенных и грациозных, есть что-то новое: не привычная братская забота, а какая-то иная, более острая тревога. Почти… собственническая. — Всё в порядке, Бенедикт, — она отмахивается, но пальцы теребят складки платья, сминая дорогой шелк. — Просто… меня охватило какое-то странное чувство. — Она хмурится, пытаясь разгадать эту сложную головоломку. — Я не могу его назвать. Прикусывает нижнюю губу до боли, замолкая. Где-то в глубине души шевелится смутное убеждение — это чувство запретное. Что существуют вещи, о которых нельзя ни с кем говорить, даже с Бенедиктом. Особенно с ним. Элоиза ненавидит это внезапное непонимание самой себя, эту невидимую стену между мыслью и словом. Бенедикт застывает, будто пораженный молнией. Его пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что костяшки белеют. В глазах — вспышка узнавания, смешанная с чем-то темным и тревожным. Он вдруг выглядит одновременно испуганным и… виноватым? — А… — Он откашливается слишком громко, слишком неестественно, отводя взгляд. — Если нет названия… может, и внимания не стоит? Делает шаг назад, поправляет и без того идеальные манжеты, натянуто улыбается. Солнечный луч скользит по его лицу, подчеркивая неестественную бледность: — Наверное, просто жара. Или… — его пальцы непроизвольно сжимаются, — …этот адский эликсир Колина. Как я всегда и думал: всё, что прибывает через море, либо убивает, либо сводит с ума. Но шутка звучит плоской, лишённой привычной живости. Где-то вдалеке раздается смех Колина, звонкий, беззаботный. Бенедикт резко поворачивается на звук, будто хватаясь за спасительную соломинку. Его профиль на мгновение освещается солнцем, резкий, напряженный. — Нам… нам стоит вернуться, Эл. — Голос его звучит неестественно ровно. Он не смотрит на нее, протягивая руку, чтобы отвести обратно к трибунам. Его пальцы лишь слегка касаются её локтя, осторожно, словно он боится, что его прикосновение может обжечь или… разбудить что-то, что лучше оставить спящим. — Ты знаешь, что это за чувство! — Слова вырываются, прежде чем Элоиза успевает их обдумать. Всё в Элоизе кричит, чтобы замолчала, но упрямство сильнее страха. Губы горят, а в груди — тот странный жар, что разлился по телу, когда… когда… — Это… как будто я проглотила горячий уголь. И… мне понравилось. Что это, Бенедикт? Бенедикт оборачивается так резко, что сюртук хлопает по ногам. Глаза расширяются, в них мелькает паника дикого зверя, загнанного в угол. На мгновение кажется, он готов броситься прочь… или схватить её и прижать к себе. Вместо этого он замирает, и в его взгляде появляется что-то новое — не шутливое, не братское, а отчаянно-беззащитное. — Элоиза… Ты правда хочешь, чтобы я назвал это? Здесь? Сейчас? Он делает шаг вперёд, но тут же останавливается, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Ярмарочный шум вокруг превращается в далёкий гул, будто они вдруг оказались в хрустальном пузыре, отрезанные от всего мира. — Потому что если я ошибусь… — он громко глотает, и следующие слова звучат как предсмертная исповедь: — …мы не сможем это отменить. Его взгляд скользит по её лицу, задерживаясь на прикушенной губе. В глазах вспыхивает что-то тёмное, ненасытное, но в следующее мгновение он резко отворачивается, с силой проводя рукой по лицу, будто стирая недозволенные мысли. Он внезапно кажется старше, серьезнее, будто маска шутника наконец упала, обнажив того, кто прятался за ней все эти годы. — Давай… давай просто вернёмся к остальным. — Но его ноги не двигаются, словно надеясь, что она остановит его, потребует ответа, заставит произнести вслух то, что он знает, но не решается назвать. Элоиза искренне не понимает. Она качает головой, спрашивая без слов: «Ты же всегда объяснял мне всё на свете?» — Это что-то плохое? Я не должна это чувствовать? К горлу поднимается ком, и внезапно она снова та двенадцатилетняя девочка, которая думала, что умирает после обнаружения кровавых пятен на белье. Тогда мать, избегая её глаз, сухо объяснила «особенности взросления», а Бенедикт… Бенедикт молча принёс ей шоколад. Но сейчас Бенедикт замирает. Его лицо, обычно такое выразительное, становится странно беззащитным. — Нет. Это не плохо. — Каждое слово осторожно, будто он идёт по тонкому льду. — Это… естественно. Как первый снег. Как прилив. Он делает шаг ближе, но не касается её. Только смотрит в глаза, серьёзно, без тени обычной иронии: — Тебе не должно быть стыдно. Ни за чувства, ни за вопросы. Просто… — Голос ломается. — Не все из них стоит обсуждать со мной. Потому что я… — Щёки покрываются лёгким румянцем. — Потому что некоторые вещи лучше узнавать от кого-то, кто не… В этот миг его глаза, обычно такие насмешливые, становятся зеркалом, в котором она видит собственное отражение: растерянное, раскрытое, жаждущее… — Так где вы пропадаете?! — голос Колина раскалывает момент, как молоток — стекло. Бенедикт отпрыгивает, как обожжённый. Маска весельчака мгновенно возвращается на место: — Ах да, те самые цветы! Конечно, я могу объяснить! Видишь ли, когда пчела садится на розу… — Он начинает нести полную ерунду, размахивая руками с преувеличенным энтузиазмом, но его взгляд скользит по её лицу, умоляя понять невысказанное. Его пальцы слегка дрожат, когда он театрально указывает на воображаемый цветок. — И вот, видишь ли, когда пыльца совершенно невинно переносится с одного цветка на другой, это конечно же не имеет ничего общего с тем, почему леди Уистлдаун так одержима брачными узами! Он бросает на неё быстрый, почти умоляющий взгляд: «Сделай вид, что ничего не изменилось». Но в его зрачках, расширенных как в темноте, плавает незнакомый страх. Не за её репутацию. Не за их семью. А за то хрупкое неназванное, что вдруг повисло между ними. Элоиза подхватывает игру, закатывает глаза, фыркает — всё как обычно. Но внутри… В груди, где обычно прячется смех, теперь пульсирует что-то новое. Что-то живое и опасное, будто она нечаянно разбудила спящего зверя в собственном теле. Внутри что-то щелкнуло. Не как замок. Слишком громко для замка. Скорее как хруст льда под ногой в первый день весны: тревожный, необратимый. И дверь, о существовании которой она не подозревала, теперь приоткрыта ровно настолько, чтобы увидеть свет, но не разглядеть, что за ним. Пальцы сами сжимают складки платья, будто пытаясь удержать равновесие перед пропастью. Бенедикт ловит её улыбку. Отвечает своей, кривобокой — все те же три морщинки у левого глаза, все тот же клык, выбивающийся из ровного ряда. Но теперь она видит: его взгляд задерживается на секунду дольше, чем нужно. Кадык вздрагивает, будто слова, которые он не произносит, имеют вес и форму. Её вес. Её форму. «Было ли это всегда?» — не мысль, а привкус. Медный — от прикушенной губы. Сладковатый — от украденного в детстве варенья. Горький — от понимания, что некоторые двери, однажды открытые, уже не захлопнутся. Колин врывается между ними с привычным грохотом, перемалывая момент своими шутками. Мир качнулся и будто вернулся на место, но криво, как плохо повешенная картина. Бенедикт отстраняется, и внезапно расстояние в полшага кажется глубже Темзы в половодье. — Идёшь, Эл? — его голос почти прежний. Почти. Если не вслушиваться в ту новую, чужими руками натянутую струну в его тембре. Если не замечать, как его пальцы, обычно такие уверенные, теперь теребят карманные часы — крутят, крутят, крутят заводную головку, будто пытаются повернуть время вспять.