Часть 5, или Стихи и спички

После скачек Элоиза возвращается в особняк с тщательно сохраняемым выражением безмятежности. Губы — в легкой улыбке, плечи — расправлены, пальцы — не дрожат. Но под корсетом сердце бьётся так яростно, что кажется, вот-вот разорвёт швы. А в голове — один вопрос, от которого кровь приливает к щекам: «Почему?» Почему её собственное тело, обычно такое послушное, теперь будто живёт своей жизнью, вспоминая его дыхание на шее, его руки, которые чуть крепче, чем нужно, сжимали её плечи? Она запирается в своей комнате, прижимает ладони к горящим щекам и заставляет себя дышать. Ей просто нужно понять, что это было. Но с Пенелопой обсуждать такое нельзя. Не потому, что та не поймёт, напротив, Пенелопа, вероятно, знала бы ответ. Но сама мысль о том, чтобы произнести вслух то, что случилось у конюшен, заставляет Элоизу сжиматься от стыда. Этого не должно было произойти. Откуда эта уверенность, она не знает. Дафна… Дафна была бы идеальным советчиком, но Дафна в другом доме, за другим письменным столом, и в письме такое не описать. «Дорогая сестра, сегодня я почувствовала нечто странное, когда Бенедикт прижал меня к себе, и теперь мне кажется, что я сошла с ума». Нет, это невозможно. Остаётся одно место, где можно найти ответы без лишних слов. Библиотека Бриджертонов — её убежище с детства. Здесь пахнет старыми книгами, воском и тайнами. Ночью Элоиза зажигает свечу, и свет дрожащим кругом падает на корешки томов. Она ищет что-то конкретное, но даже не знает, как это назвать. «Физиология чувств» — слишком научно. «Принципы светского брака» — слишком скучно. Её пальцы скользят по кожаному переплёту с вытисненным золотом названием: «Греческие мифы». Та самая книга, на которую Бенедикт тыкал пальцем сегодня. Она резко отдергивает руку, будто обжигается. Нет, мифы — это метафоры, а ей нужны факты. На верхней полке, там, куда редко заглядывают, стоит ряд потрёпанных томов в скромных переплётах. Элоиза знает их все — это запретные книги, которые Бенедикт приносил тайком, а она читала, прячась под одеялом. Но даже там нет ничего о… таком. Наконец её взгляд падает на тонкую книгу в тёмно-красном переплёте: «О природе страсти». Автор — неизвестен. На титульном листе чьи-то небрежные пометки: «Для приватного чтения». Сердце бьётся чаще. Она открывает первую страницу. «Страсть есть огонь, который может согреть или испепелить». Слова обжигают, как капли воска на пальцах. Элоиза читает дальше: о трепете кожи, о дыхании, ставшем слишком громким, о желании прикоснуться, даже когда разум кричит «нельзя». И с каждой страницей её охватывает ужасная, необратимая ясность: то, что она чувствует к Бенедикту, не просто привязанность. Это желание. Книга выскальзывает из её пальцев и с глухим стуком падает на пол. Элоиза зажмуривается, как будто может стереть прочитанное. Но слова уже врезаются в память, а тело предательски отзывается, вспоминая его близость. «Не может быть», — думает она, но голос в голове, тот самый, что всегда говорит правду, усмехается: «А если может?» За дверью библиотеки раздаётся шорох. Шаги? Она замирает, но никто не входит. Элоиза возвращается в спальню, но не чувствует удовлетворения. Да, теперь она знает название того, что испытывает. Но что именно она желает от Бенедикта? Она укладывается в постель, тушит свечу и в темноте перебирает варианты, как будто раскладывает карты перед гадалкой: Она хочет, чтобы он снова стоял так близко, что запах его одеколона смешивался с её духами. Чтобы его смех, тёплый и чуть хрипловатый, звучал не через стол, а прямо у уха. Чтобы он, как в детстве, взял её за руку и потащил куда-то, куда нельзя… Но это же естественно? Она всегда любила его компанию. Она хочет, чтобы он снова обнял её, не как сестру, а как… как тогда, когда скрывались от Энтони. Крепко. Без мыслей о том, что кто-то увидит. Чтобы его пальцы не отдёргивались, будто её кожа обжигает. Чтобы он не отворачивался, словно боится, что она прочитает что-то в его глазах… Элоиза натягивает подушку на голову, глуша стук собственного сердца. Разве это преступление: хотеть, чтобы брат перестал вдруг отстраняться? Чтобы всё было, как раньше? Но раньше не было этого… этого странного жара под рёбрами, когда он случайно задевал её. Не было мыслей о том, как именно его пальцы впивались бы в её бёдра, если бы он вдруг поднял её, как жених поднимает невесту на пороге… «Нет!» — её ногти впиваются в ладони. Это же Бенедикт. Бенедикт. Тот, кто смеялся над её кривыми косичками в семь лет. Кто подкладывал лягушек в её суп. Кто… кто сейчас, наверное, лежит в своей комнате и даже не догадывается, какие чудовищные мысли роятся в её голове. Разве сестры должны замечать, как тень ресниц падает на скулы брата, когда он читает? Или запоминать, как его горло двигается, когда он пьёт вино? «Это просто любопытство», — пытается убедить себя Элоиза. Но тогда почему её тело ведёт себя так, будто она проглотила уголь? Она засыпает беспокойным сном, в котором Бенедикт то приближается, то отдаляется, а она никак не может догнать его, чтобы спросить: «Что со мной происходит?» Утро наступает, но Бенедикта нет за завтраком. Элоиза даже не удивлена. Она медленно намазывает масло на тост, глядя на его пустой стул. Если бы Колин вдруг признался, что желает её… Сначала она рассмеялась бы ему в лицо, резко, почти жестоко, как делала в детстве, когда он говорил что-то нелепое. Потом, увидев, как его лицо темнеет от стыда, пожалела бы. Ведь это же Колин, её брат, её союзник в бесконечных войнах с Энтони. Она бы села рядом, осторожно ткнула его в бок, и они бы вместе нашли выход, потому что с Колином всё просто. Но Бенедикт… Вчера у конюшен он мог бы высмеять её дрожь. Мог бы воспользоваться её замешательством. Вместо этого он… отступил. Как будто её чувства — болезнь, которую нужно переждать. Нож в её руке со скрипом режет тост пополам. Колин замечает её взгляд через стол и поднимает бровь: — Что, у меня что-то на лице? Элоиза кивает, намеренно преувеличенно: — На подбородке. — Ха. Ха, — саркастично говорит Колин и проводит рукой по своей странной не то бороде, не то щетине. — Вы все сговорились. Энтони, сидящий во главе стола, подхватывает тему с привычной сухостью: — Если бы ты побрился, тебе не пришлось бы терпеть наши насмешки. — О, простите, ваше высокопревосходительство, — Колин кладёт руку на сердце. — Я забыл, что в этом доме только ты имеешь право выглядеть как угодно. — Я выгляжу прилично. — Ты выглядишь так, будто готов прочитать нотацию даже собственному отражению. Элоиза улыбается их перепалке, но мысли её далеко. Если бы Бенедикт был здесь, он бы вставил язвительное замечание, и спор превратился бы в шутку. Но его нет. И она не знает, как вернуть всё назад. День Элоиза проводит в библиотеке, перечитывая знакомые книги с новым пониманием. Строки, которые раньше казались ей лишь красивыми метафорами, теперь обжигают: «Его рука коснулась моей — и я поняла, что огонь не всегда сжигает. Иногда он лишь согревает…» Книга с глухим стуком падает на пол, когда дверь распахивается без предупреждения. Только мать позволяет себе врываться так бесцеремонно. — Леди Дэнбери устраивает литературный вечер, — она произносит это так, будто объявляет о публичной казни. — Ты будешь присутствовать. Элоиза медленно скрещивает руки, чувствуя, как кружева манжет впиваются в кожу: — Если ты надеешься, что я стану развлекать пьяных аристократов декламацией сонетов… — Как раз наоборот, — мать делает паузу, и в её глазах вспыхивает тот самый опасный блеск, который обычно предвещал ловушку. — На сей раз мужчины будут развлекать нас. Леди Дэнбери назвала это… экспериментом в просвещении. Губы Элоизы непроизвольно подрагивают: то ли от смеха, то ли от ужаса. Она ещё не решила. Мать, однако, уже разворачивается и выходит из библиотеки, оставив за собой шлейф запаха лаванды и неоспоримых приказов. Солнце за окном медленно клонится к закату, растягивая тени книжных полок. Элоиза перелистывает книгу, не видя букв. Мужчины. Стихи. Публичное унижение. Нет, это будет их унижение, а она лишь станет снисходительным зрителем. К семи её затягивают в платье, к половине восьмого она терпит последние наставления матери, а к восьми — карета останавливается у особняка леди Дэнбери. Окна горят так ярко, что кажется: внутри не поэтический вечер, а пожар. И вот она здесь. Внезапный звон хрусталя прерывает её мысли. Лорд Гринфилд, забыв о поэзии, демонстративно водит мокрым пальцем по краям бокалов, пытаясь извлечь подобие мелодии. — Моцарт бы рыдал от зависти! — объявляет он, когда три ноты наконец складываются в нечто отдалённо напоминающее «Боже, храни Короля». — Это… современная поэзия? — слышится чей-то недоуменный шепот. — Вы выглядите задумчивой, мисс Бриджертон. Кейт Шарма возникает перед ней внезапно, как призрак. Ее темные глаза изучают Элоизу с неприкрытым интересом. — Ждете кого-то? Она намекает на Бенедикта? Или Энтони? Бенедикт в новом мужском клубе, по словам Колина. А Энтони не приглашен. — Только конца этого фарса, — бросает Элоиза. Пенелопа появляется как спасение. Ее голубые глаза необычно широко раскрыты и смотрят на неё с какой-то надеждой. — Ты видела последний выпуск Леди Уистлдаун? Она пишет о тебе снова… Элоиза кивает каждому ее слову, но не слушает. Леди Уистлдаун была права с самого начала. Элоиза винила свет в извращенности, но извращенной оказалась она сама. В этот момент раздаётся возглас: кто-то из джентльменов, пытаясь сделать трюк с огнём, поджёг тяжёлую портьеру. Вспыхнувшее пламя отражается в хрустальных бокалах, создавая иллюзию, что весь зал охвачен огнём. Виновный, красный, уже мокрый от пота, судорожно хлопает по пламени перчатками, словно пытаясь аплодировать ему за усердие. — Воды! — кричит хозяйка дома, но горничная, перепутав приоритеты, сначала поправляет чепец, и только потом бросается за ведром. Решение приходит неожиданно. Изящная фарфоровая ваза летит в огонь с такой силой, будто мстит ему за что-то личное. Вода хлещет на портьеру, цветы шлёпаются на паркет, а один особенно наглый пион застревает в декольте виконтессы Ширбрук. В воздухе повисает терпкий запах гари и почему-то лаванды. Видимо, духи леди Дэнбери решили не сдаваться без боя. — Красная гостиная! — её голос раскалывает панику, как топор. Три хлопка, будто приговор. — Если хоть один из вас ещё раз достанет огниво, клянусь, следующее, что загорится, будет ваше родовое древо! В хаосе Элоиза ловит взгляд матери — та в ужасе, но не за дочь, а за её платье («Атлас, Элоиза, он же мнётся!»). Это последняя капля. Приподняв подол (чёрт с этими приличиями!), она выскальзывает в коридор. Библиотека леди Дэнбери встречает её благословенной тишиной. Тяжёлая дубовая дверь мягко закрывается за ней, заглушая шум неудавшегося поэтического вечера. Элоиза проводит пальцами по корешкам книг, ощущая подушечками шероховатость кожаных переплётов. Сегодня даже знакомые названия кажутся иными: «Метаморфозы» Овидия, «Сонеты» Шекспира, «Гимн Афродите» Сапфо… Она выбирает томик сонетов и опускается в глубокое кожаное кресло у окна. Лунный свет, проникающий сквозь витраж, рисует на страницах голубоватые узоры. Стихи больше не кажутся ей просто игрой слов. Теперь она чувствует их кожей, дрожанием в груди, когда Бенедикт прижимал к себе, той же странной теплотой, когда его руки касались её. Где-то в доме раздаются шаги, смех, звон бокалов. Вечер продолжается без неё. Но здесь, среди молчаливых стражей-книг, Элоиза наконец может дышать свободно. Она перелистывает страницы. Ищет ответ среди чужих строк — тех, что были написаны для других сердец, в другое время. Но ни один поэт не предвидел этого. Она поднимает взгляд и замирает. Бенедикт стоит в дверях, застывший между светом и тенями библиотеки. Его взгляд — странная смесь усталости и напряжения, будто он провёл ночь не в мужском клубе, а на поле боя. — Ты… — её голос звучит хрипло, и она тут же ненавидит себя за эту слабость. — Что ты здесь делаешь? Я думала, ты занят важными мужскими делами. Пить виски, плевать в камин, обсуждать… — она делает паузу, — лошадей. Уголок его губ дёргается — почти улыбка, но не та, что раньше. — Увы, даже там не скрыться от семейных обязанностей. Энтони назначил меня своим переводчиком с поэтического, — он делает шаг вперёд, и свет падает на его лицо, подчёркивая тени под глазами. — А потом… ну, тишина библиотеки показалась куда привлекательнее шумной толпы. Ложь. Она видит, как его пальцы слегка дрожат, сжимая перчатки. — Ты выглядишь… взволнованной, — замечает он, и в его голосе что-то новое, не насмешка, а… беспокойство? Элоиза приподнимает бровь, стараясь сохранить привычную маску безразличия. — Был небольшой пожар, — говорит она и ерзает на стуле. Шёлк платья шуршит по коже, как невысказанные мысли. Бенедикт резко делает шаг вперёд, затем так же резко останавливается, будто вспомнив правила приличия. — Пожар?! — его голос срывается, и в глазах мелькает настоящая паника. Но уже через секунду он берёт себя в руки, натягивая маску лёгкости: — Хотя, учитывая твою любовь к драме, возможно, это просто метафора… — Нет, Бенедикт, буквально, пожар, — она фыркает, но внутри что-то странно сжимается от его реакции. — Твои собратья по полу решили, что фокусы с огнём — достойная замена поэзии. Бенедикт прикладывает руку к груди с театральным вздохом, но пальцы его слегка дрожат — слишком заметно для того, кто знает его привычки. — Ах, значит, моя сестра снова в центре событий, даже когда пытается от них спрятаться! Пожар, фокусы, поэзия… — его голос звучит привычно насмешливо, но взгляд скользит по ее фигуре, будто проверяя на наличие ожогов. — Ты не могла просто тихо посидеть в углу, как приличная дебютантка? Он делает шаг вперед, ровно настолько, чтобы запах бренди и скипидара смешался с ароматом ее духов, но тут же отступает, будто обжегшись. Его пальцы нервно теребят несуществующий платок. — И что, леди Дэнбери уже заказала новую портьеру с вышивкой «В память о великом поэтическом провале»? — шёпотом бросает он, и Элоиза замечает, как его взгляд задерживается на ее губах дольше, чем следует. — Хотя, если серьёзно… — внезапно сбрасывает маску шутника, голос становится тише, грубее, — ты уверена, что всё в порядке? Элоиза закатывает глаза, но чувствует, как предательский жар разливается по щекам. — Просто разочарована вечером, Бенедикт, — фыркает она, намеренно отводя взгляд. — И почему вас, мужчин, так тянет играть с огнем? Бенедикт прикладывает руку к груди с преувеличенным драматизмом, но в глазах — тень настоящей тревоги. — Мы играем с огнём? О, нет-нет, сестра моя, это ты — настоящий Прометей в юбке. — Он снисходительно качает головой, и пламя свечей отбрасывает танцующие тени на его резкие скулы. — Только представь: могла бы сидеть в гостиной, пить чай и обсуждать погоду с другими дебютантками, но нет, ты предпочла бежать в библиотеку, где, между прочим, тоже полно огня. — Он указывает на свечи, пламя которых колеблется от его резкого жеста, и наклоняется ближе, голос падает до шёпота, полного фальшивого ужаса: — Может, это ты носишь в себе искру, которая поджигает всё вокруг? Включая моё терпение. Отступает на шаг, разводит руками, изображая невинность, но уголки губ дёргаются. — А если серьёзно… — взгляд скользит по её сжатым пальцам, вцепившимся в книгу, — то, что мужчины глупы с огнём, ещё не значит, что женщины мудры со своими… исследованиями. — Притворно задумывается. — Хотя… кто я такой, чтобы судить? Всего лишь брат, который случайно нашёл тебя в тёмной библиотеке после случайного пожара. Резко хлопает в ладоши, как будто только что придумал гениальную идею: — Знаешь что? Давай заключим перемирие. Ты не упрекаешь меня за игры с огнём, а я… — делает паузу, глаза сужаются, — …не стану спрашивать, что ты на самом деле ищешь в этих книгах. — Я уже нашла всё, что искала, — говорит Элоиза, и её голос звучит странно хрупко для привычной колкости. — Наша домашняя библиотека оказалась удивительно… содержательной. Бенедикт замирает. Его привычная насмешливая маска на мгновение спадает, обнажая что-то незнакомое: тревожное, почти испуганное. — Содержательной, говоришь? — Голос звучит неестественно ровно, будто он тщательно подбирает каждое слово. — Значит, наша библиотека наконец-то раскрыла тебе все свои… сокровенные тайны? Шаг вперёд и резкая остановка, будто наткнулся на невидимую стену. Элоиза чувствует, как её собственное дыхание замирает где-то в районе горла. — Но если ты уже нашла ответы… — Шёпот, едва слышный над трепетом свечного пламени, — …то почему до сих пор смотришь на меня, как на загадку? Он поворачивается к окну, и лунный свет скользит по его профилю: резкой линии челюсти, жилке на шее, пульсирующей слишком часто. Элоиза невольно отмечает, как тень от его ресниц ложится на скулу — длинная, дрожащая, как мазок кистью на незаконченном портрете. — Хотя… — говорит Бенедикт с фальшивой лёгкостью в голосе, — …может, тебе просто не понравилось обнаруженное? — Он оборачивается, и впервые за вечер его взгляд — без шуток, без привычной иронии — держит её с такой силой, что она чувствует жар на щеках, будто к коже прижали раскалённый лист бумаги с теми самыми запретными строчками. Тишина. Где-то в доме часы бьют полночь. — Ты, если так подумать, всегда был загадкой, Бенедикт, — Элоиза притворно вздыхает, с преувеличенным вниманием поправляя сползшую перчатку. Кожа влажная от волнения, шелк прилипает к ладоням. — Но, кажется, я и сама для себя стала неожиданностью. — Нервный смешок, взгляд исподлобья. — Не то чтобы мне не понравился ответ… — Она разглядывает свои руки, замечает, как дрожат её пальцы. — Просто я была удивлена… собой. Бенедикт застывает, будто получил удар в солнечное сплетение. Его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, потом разжимаются. Он словно пытается ухватиться за что-то, чего нет. — «Удивлена собой»… — повторяет её слова медленно, как будто пробуя их на вкус. Голос хриплый, почти чуждый. Шаг вперёд. Его тень накрывает её, но он не решается прикоснуться. Рука поднимается — она видит, как дрожит его мизинец, — замирает в дюймах от её сползшей перчатки и опускается, будто обожжённая. — Может, это я виноват? — Шёпотом, больше себе, чем ей. — Может, если бы я не был так… Резко обрывает себя, проводит рукой по лицу, словно стирая усталость… или что-то другое. — Ладно. — И вдруг — перемена. Маска привычной иронии надета так быстро, что Элоиза едва успевает заметить, как дрогнули его ресницы. — Раз уж мы оба сегодня в роли загадок… — Из кармана появляется смятый листок, испещрённый чёрными кляксами и зачёркиваниями. — Хочешь услышать мою версию ответа? Он разворачивает бумагу с театральным жестом, но голос предательски срывается на первой же строке. — Стихи о двух зеркалах, которые отражают друг друга до бесконечности, но никогда не могут соприкоснуться. Рвёт листок пополам, не договорив. — Впрочем, это было ужасно. — Улыбается, но глаза остаются тёмными. — Лучше скажи… — наклоняется так близко, что его дыхание смешивается с её, — что именно тебя удивило? Пауза. Он ждёт не её ответа, а чего-то другого. Может, чтобы она отстранилась. Может, чтобы не отстранилась. Элоиза отстраняется, её последний выдох смешивается с его дыханием. Где-то под рёбрами вновь разливается тот самый предательский жар, и она ощущает лёгкий укол страха, как будто заглянула в запретную книгу и узнала там собственное имя. — Я удивлена, — слова вырываются шёпотом, её пальцы впиваются в ткань платья, оставляя на ней морщинистые следы, — что та Элоиза, которой я себя считала… оказалась лишь акварельным наброском. А мои принципы — всего лишь тесными башмаками, которые так легко сбросить, когда начинаешь… танцевать. Бенедикт замирает на мгновение, его губы чуть приподнимаются в едва уловимой улыбке, не торжествующей, но… удовлетворенной. Он медленно проводит языком по нижней губе, будто пробуя на вкус её признание, и откидывает непослушный локон со лба — жест, который он делает только тогда, когда чувствует себя хозяином положения. Он бросается в кресло, разваливаясь с нарочитой небрежностью, но пальцы барабанят по подлокотнику, слишком быстро, слишком нервно. — О-о-о, — растягивает он, и в голосе появляются те самые сладко-ядовитые нотки, от которых у Элоизы по спине бегут мурашки, — значит, моя грозная Медуза обнаружила, что может обращать в камень не только взглядом? — прикладывает палец к подбородку в театральном раздумье. — Любопытно… что же за запретный плод оказался слаще всех твоих высоких принципов? Он наклоняется ровно настолько, чтобы запах его одеколона обволок её, но не настолько, чтобы дать повод для упрёка. Шёпотом, с нажимом на каждом слове: — И главное… было ли это открытие… приятным? Его колено случайно касается её юбки под столом. Мгновенное отстранение, невинные глаза, но в их уголках — знакомые искорки озорства. Те самые, что всегда появлялись перед особенно дерзкими проделками. Откидывается назад, принимая позу рассеянного повесы, но взгляд при этом — острый, изучающий, будто пытается прочесть её мысли через малейшую дрожь ресниц. — К слову, — лёгкий тон, но в голосе внезапная хрипотца, — если тебе вдруг потребуется… проводник в этих новых для тебя землях, я, как ни странно, располагаю картами. — Ухмылка, обнажающая тот самый чуть кривой клык. — Чисто теоретически, разумеется. Элоиза сужает глаза. Он с ней играет. Она не любит игры, правил которых не знает. Особенно когда ставки так высоки. — Теоретически, — повторяет она, будто пробует слово на вкус. Оно кажется ей сейчас таким же фальшивым, как улыбки светских дам. Её пальцы сами собой сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони — маленькие острые напоминания, что это всё реально. — Хорошо, Бенедикт, — голос звучит резче, чем она планировала, но черт возьми, он сам начал этот дурацкий разговор, — расскажи теорию того, к чему ведет мое внезапное желание близости собственного брата. Бенедикт застывает на мгновение, будто кошка, которую только что погладили против шерсти. Элоиза замечает, как его пальцы слегка дрожат, прежде чем он прячет их в складках сюртука. «Ага, попался», — мелькает у неё в голове, но вместо привычного торжества, только странная тяжесть под рёбрами. Затем он медленно выпрямляется в кресле, и в его глазах загорается опасный огонёк: смесь азарта, вызова и чего-то глубоко спрятанного — почти вины. — Теория? Прекрасная штука, — его голос звучит тихо, с нарочитой небрежностью, будто они обсуждают погоду. — Позволяет рассуждать о вещах, не пачкая рук. Его палец чертит невидимые линии на столе, и Элоиза невольно следит за этим движением, вспоминая, как вчера эти же пальцы дрожали на её запястье. Бенедикт снисходительно, как профессор: — Теория первая: желание — всего лишь бунт. Ты намеренно выбираешь запретное, потому что ненавидишь клетку условностей. — Ухмылка. — Удобно, не правда ли? Можно списать всё на дух противоречия… Его нога снова находит её под столом уже намеренно, но легко, чтобы она могла отстраниться. И, чёрт побери, она не отстраняется. Шёлк её юбки шуршит против его брюк, и этот звук почему-то громче, чем все его слова. Бенедикт театрально закатывает глаза, но его голос становится странно хриплым: — Теория вторая: ты просто заблудилась. Смешала родственную привязанность с… чем-то иным. Внезапно он наклоняется ближе, и его шёпот обжигает ухо: — В таком случае тебе нужен кто-то, кто аккуратно проведёт тебя обратно… Он делает паузу, давая ей понять, что никогда не станет этим «кем-то». — Но есть и теория третья… — Бенедикт вдруг резко меняет тон, и в его голосе звучит тот самый вызов, перед которым она никогда не могла устоять. — Что если ты прекрасно понимаешь, к чему это ведёт? И просто ждёшь, чтобы я… Он резко обрывает себя, но глаза горят. Его смех звучит почти зло: — …Сломался первым? Признал, что я — тот самый подлец, который мечтал об этом? Элоиза замирает. В её ушах стучит кровь, и вдруг она понимает: это не игра. По крайней мере, не только игра. Бенедикт встаёт, нависая над ней, но не касаясь. Только его тень падает на её лицо. Внезапно хватает её руку, прижимает ладонь к своему горлу, где пульс бьётся как сумасшедший. — Нет, сестра. Если ты хочешь ада — будь дьяволом сама. Соблазни меня. Докажи, что это не детский бунт… Он тут же отпускает её, откидывается назад с театральным вздохом, но глаза горят. Элоиза чувствует, как её собственная рука, только что ощущавшая его пульс, дрожит. «Это ловушка», — шепчет ей разум. «Это то, чего ты хотела», — отвечает что-то другое, тёплое и наглое, что поселилось у неё в груди с тех самых пор, как она прочла ту глупую книгу. Бенедикт уже отступает к двери, почти скрываясь в темноте коридора, но бросает напоследок лёгким тоном, будто предлагает чай: — …И тогда, возможно, я раскрою тебе практическую часть вопроса. Элоиза говорит ему в спину: — Очень высокомерно с твоей стороны предположить, что под желанным братом я имела в виду именно тебя! Голос звучит резче, чем она планировала. Слова повисают в воздухе. Бенедикт не вздрагивает. Наоборот — его плечи под сюртуком напрягаются, будто он готовится к удару или… к бою. Он медленно оборачивается, и в его глазах — сначала вспышка ярости, затем холодная, расчётливая усмешка. Лунный свет из окна режет его профиль пополам: одна половина — в тени, другая — освещена до болезненной чёткости. — О-о-о, виноват, — Бенедикт притворно хватается за сердце, но пальцы впиваются в ткань слишком крепко, будто пытаются удержать что-то внутри. — Как глупо с моей стороны забыть, что в этом доме ещё трое братьев, готовых терпеть твои… капризы. Он произносит «капризы» с той самой сладко-ядовитой интонацией, от которой у Элоизы по спине бегут мурашки. — Колин, например, — продолжает он с преувеличенной задумчивостью, — всегда был твоим сообщником в детских шалостях. Может, ему понравится новая игра? Элоиза чувствует, как жар разливается по щекам. — Колин хотя бы не корчит из себя мученика, — бросает она, но голос предательски дрожит. Бенедикт застывает. Его пальцы непроизвольно сжимаются, но тут же разжимаются с преувеличенной небрежностью. — Ах да, — он кивает, поджимая губы, — наш дорогой Колин. Всегда такой… безопасный выбор. Шаг назад. И еще один. Его тень уже сливается с темнотой коридора, но взгляд ещё держит её — тёмный, неумолимый, полный чего-то опасного. — Впрочем, — его голос звучит уже из-за порога, лёгким, почти дружеским тоном, — если тебе действительно нужен кто-то попроще… кто же я такой, чтобы стоять на пути твоего… просвещения? И прежде чем Элоиза успевает ответить, он исчезает, оставив за собой шлейф бренди, скипидара и невысказанного вызова. Тишина после его ухода оглушает. Элоиза остаётся сидеть в кресле. Её сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот вырвется из груди. «Что, чёрт возьми, только что произошло?» Она сжимает веки. Бенедикт не просто злился. Он… ревновал? Нет, это слишком просто. Он играл, но не с ней, а с самим собой. С тем, что скрывал за маской братской снисходительности. Резкий вдох. Она подходит к окну, прижимает лоб к холодному стеклу. «Почему он так поступил?» Ответ приходит сам: потому что она начала первой. Потому что бросила вызов. И Бенедикт, всегда готовый к дуэли остроумия, принял его, но на своих условиях. Её пальцы сжимаются в кулаки. Если он хочет войны — хорошо. Она даст ему войну. Но когда она закрывает глаза, перед ней снова возникает его взгляд в последний момент — не насмешливый, не холодный, а… голодный. И это пугает её больше всего.