Часть 8, или Уксус и укусы

Ранним утром Элоиза крадётся по коридору, перехватив у слуги письмо с печатью Королевской академии искусств. Конверт плотный, увесистый — в нём либо приговор, либо благословение. Дверь в комнату Бенедикта приоткрыта. Она задерживает дыхание и входит. Он спит. Раскинувшись поверх одеяла, в смятых брюках и расстёгнутой рубашке, обнажающей линию ключиц и смуглую кожу груди. Волосы в беспорядке, одна рука закинута за голову, другая — бессильно свисает с кровати. На полу валяется жилет, на столике — пустой бокал с подозрительным осадком. «Так тебе и надо», — думает Элоиза, но всё же подходит ближе, чтобы оставить письмо на тумбочке. И тут замечает флакон. Тот самый, с густой зеленой жидкостью — знакомое «снадобье» Колина от похмелья. Она хватает его, вертит в пальцах, и… — Доброе утро… Голос Бенедикта хриплый, пропитанный сном и вчерашним хмелем. Он приподнимается на локте, обнажая еще больше кожи. Щурится от света, и его взгляд медленно фокусируется на ней, будто пытаясь понять — реальность это или продолжение пьяного бреда Элоиза вздрагивает, но тут же выпрямляется, держа в одной руке зелье, в другой — письмо. — Что в это чудесное утро желает мой дорогой брат? — её голос звучит нарочито бодро, но в уголках губ дрожит усмешка. — Эликсир от физической боли… — она встряхивает флакон, — или от душевной? И поднимает конверт, давая ему понять, что выбор теперь за ним. — Душевную боль ты уже мне обеспечила, сестренка, ворвавшись сюда, как ураган, — Он проводит рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна, но тут же морщится от собственного движения. — А вот физическая… — Его взгляд скользит по флакону в ее руке, затем опускается к ее платью, будто ища карманы. — Ты, случайно, не прихватила с собой мое достоинство? Кажется, я оставил его где-то между третьим бокалом и твоими… — пауза, намеренно затянутая, — …комплиментами. Он пытается сесть, но тут же замечает письмо в её другой руке. Все его тело застывает. В глазах — внезапная трезвость, смешанная с животным страхом. Голос становится тише, почти беззащитным: — Или… ты пришла добить меня этим? — Его палец дрожит, указывая на конверт. — Потому что если там отказ, я предпочту эликсир. Весь. До последней капли. Элоиза держит конверт между пальцами, как если бы он был ключом к какой-то великой загадке, и медленно, почти издевательски, вертит им перед его лицом. — Твоё достоинство давно утеряно, — говорит она, хотя знает: её собственный вид сейчас не намного лучше. Простое платье поверх ночной сорочки, растрёпанные волосы, мягкие домашние туфли. Она выглядит как беглянка из утреннего кошмара. — И вряд ли ты найдёшь его под моей одеждой, — добавляет она, и чувствует, как щеки слегка горят. Не от смущения, конечно, а от раздражения собой. — И я? Добить тебя? — произносит она театрально, опуская уголки губ и касаясь ладонью сердца. — Я твоя самая поддерживающая сестра, Бенедикт. Мне больно, что ты такого плохого мнения обо мне. Затем бросает ему флакон с зельем. Бенедикт ловит его с ловкостью, удивительной для человека с похмельем. Его пальцы сжимают стекло так крепко, что костяшки белеют, но взгляд прикован к конверту. Он делает глоток, морщится, но тут же выпрямляется, как будто его ударили шпагой времен эпохи просвещения. Глаза, еще минуту назад мутные, теперь сверкают странным блеском. — Поддерживающая? — голос его звучит хрипло, он намеренно копирует ее театральный тон. — О, да, конечно. Та, что вчера под столом… — Он резко обрывает себя, бросая взгляд на приоткрытую дверь. Встает слишком резко, шатается, хватается за спинку кровати. Но когда поднимает голову, в его глазах — вызов. Одним движением он срывает конверт из ее пальцев, но не открывает. Просто вертит его в руках, будто взвешивая. — Если ты действительно моя «самая поддерживающая сестра», — шепчет он, приближаясь так близко, что она чувствует тепло его кожи и запах вчерашнего вина, смешанный с чем-то неуловимо его, — то скажи мне… — палец приподнимает ее подбородок, — …ты заглянула внутрь? Вопрос висит в воздухе, обжигающий, как его дыхание. Он не отводит взгляд, будто пытаясь прочесть правду в ее глазах раньше, чем она ответит. Элоиза прикусывает губу, на мгновение теряя свой остроумный напор, будто проникаясь тем, что говорит. Потом коротко кивает. — А… под столом я как раз поддерживала тебя, удерживала от… глупостей. Бенедикт застывает на месте. Его пальцы, только что такие уверенные, слегка дрожат на ее подбородке. В глазах вспыхивает что-то дикое — смесь ярости, страха и странного облегчения. — Глупостей? — он произносит это слово с горькой усмешкой, отступая на шаг. — О, да, конечно. Глупость — это когда я думал, что ты… Резко обрывает себя, сжимает конверт так, что бумага мнется. Поворачивается к окну, его плечи напряжены под тонкой рубашкой. Голос становится тише, но каждое слово звучит четко: — Ты прочитала. Знаешь ответ. И теперь стоишь здесь, наблюдаешь, как я медленно сгораю от неизвестности… — оборачивается, и в его взгляде внезапно вспыхивает что-то опасное. — Это твоя месть? Шаг вперед. Его рука с конвертом опускается, зато другая тянется к ее распущенным волосам, но не касается. Зависает в воздухе, как нерешительный мазок кисти. — Или ты ждешь, что я упаду перед тобой на колени и буду умолять сказать, приняли ли меня? — Голос срывается на последнем слове. Элоиза видит это, как за гневом, за болью, за маской презрения в его глазах прячется нечто другое. Нечто почти детское. Страх. Чистый, настоящий страх, который он никогда не признает вслух. Без колебаний она ловит его лицо своими ладонями, не нежно, но твёрдо, требуя внимания. Как будто только так может прорваться сквозь стену, которую он пытается возвести между собой и миром. — Если бы там был отказ… — говорит она, голос чуть дрожит, но не от слабости, а от ярости, — я бы сожгла это письмо. И не просто выбросила в огонь. Я бы устроила новый Великий лондонский пожар, лишь бы эти старые дураки из Академии сгорели вместе со своей завистью и предрассудками. Бенедикт замирает. Его дыхание прерывается, глаза расширяются, сначала от шока, потом от нахлынувшего понимания. Губы слегка приоткрываются, но ни звука. Он словно забыл, как говорить. Или дышать. А потом — взрыв. Он хватает ее за талию, поднимает в воздух и кружит, пока комната не превращается в размытое пятно, пока ее смех не сливается с его хриплым, счастливым рычанием. Конверт падает на пол, забытый. Его руки дрожат, когда он наконец ставит ее на ноги, но не отпускает. — Ты лжешь, — шепчет он, прижимая лоб к ее плечу. Голос сдавленный, будто он вот-вот задохнется от смеха или чего-то другого. — Ты бы никогда не сожгла Лондон ради меня. Отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Его пальцы впиваются в ее бока, как будто он боится, что она исчезнет. — Ты бы просто… — в голосе прорывается старая, детская обида, — …сказала, что они идиоты, и заставила меня рисовать дальше. Как в десять лет, когда я хотел бросить после того, как Энтони сказал, что мои лошади похожи на собак. Внезапно он замолкает. Руки разжимаются, но не отступают. Вместо этого его пальцы скользят вниз, цепляются за складки ее платья, как будто он не в силах отпустить. — Элоиза… — его голос звучит странно хрупко, — если это правда… если они… — он не может даже договорить, просто прижимает ее ладонь к своему сердцу, которое колотится, как сумасшедшее. И тогда — тихий, почти стыдливый вопрос: — Ты… гордишься мной? Его голос звучит тихо, почти неуверенно. Он смотрит на неё так, словно впервые боится услышать ответ. И в этом взгляде нет ни капли высокомерия, ни тени самоиронии. Только уязвимость. Чистая и острая, как нож. Элоиза долго молчит. Смотрит на него с грустной нежностью, видя не того мужчину, что стоит перед ней, а всех тех, кем он был раньше: мальчика под лестницей, юношу с кистью в руках, брата, который всегда уходил, когда чувствовал себя побеждённым. А потом она действует, резко, без паузы, без разрешения. Обхватывает его за плечи и притягивает к себе, словно хочет убедиться, что он настоящий. Живой. С ней. — Я всегда горжусь тобой, Бенедикт, — шепчет она, и хотя её голос слегка дрожит, каждое слово звучит твёрдо, как удар колокола, гул которого не смолкает ещё долго. — Ты мой самый остроумный и талантливый брат. Бенедикт замирает в ее объятиях, словно не веря, что это происходит. Его руки медленно обвиваются вокруг нее, сначала неуверенно, потом крепче, почти отчаянно. Он прячет лицо в ее волосах, его дыхание горячее и неровное у нее на шее. — Черт возьми, Элоиза… — его голос глухой, сдавленный, будто он борется с чем-то внутри. — Ты не можешь просто… говорить такие вещи. Особенно сейчас. Особенно после… — он не договаривает, но его пальцы впиваются в ткань ее платья. Он отстраняется, но не отпускает. Его ладони скользят вверх, останавливаются на ее плечах. Глаза горят странным светом — благодарностью, облегчением, чем-то еще более сложным. — Я бы проиграл, — внезапно говорит он. — Если бы не ты. Если бы не твои… — губы искривляются в кривую улыбку, — невыносимые подколки каждый раз, когда я хотел сдаться. Его большой палец проводит по ее ключице — прикосновение нежное, но в нём чувствуется какая-то мучительная осторожность, словно он боится, что она исчезнет, стоит ему надавить чуть сильнее. Словно он касается не кожи, а чего-то хрупкого, что может разбиться в любой момент. — Но теперь… — он вздрагивает, будто осознает, что стоит слишком близко, что его руки на ней, что утро, что они оба не одеты должным образом… и резко отступает, проводя дрожащей ладонью по лицу. — Теперь мне нужно… — голос срывается, — открыть это чертово письмо. Прежде чем я скажу что-то, о чем мы оба пожалеем. Он наклоняется, подбирает конверт с пола. Его пальцы дрожат, когда он разрывает сургуч. Но прежде чем заглянуть внутрь, он бросает на нее последний взгляд, темный, горячий, полный немого вопроса. И шепчет: — Останешься? Элоиза тяжело сглатывает, будто пытается проглотить всё то, что не может сказать вслух. Кивает, коротко, почти для себя. Потом, внезапно и с присущей ей склонностью к драме, она бросается на кровать, спиной вперёд, с грохотом обрушиваясь на перину так, будто это не кровать Бенедикта, а её ложе смерти. Руки она складывает на груди, как истинная героиня трагедии, из тех, что умирают красиво и с достоинством. — Открывай, — по-королевски приказывает она, голос звучит чуть громче, чем нужно, чтобы заглушить собственное волнение. — Прочти вслух, или я восстану из мёртвых и сделаю это за тебя. Бенедикт застывает на мгновение, глядя на ее разметавшиеся волосы, вызывающе небрежную позу, этот взгляд. Губы его дрожат в попытке сдержать смех, но в глазах — что-то темнее, горячее. — Как же ты невыносима… — он хрипло смеется, но в голосе нет ни капли раздражения, только странная нежность. — Даже сейчас, когда моя жизнь, возможно, меняется… ты обязана устроить спектакль. Он резко рвет конверт, вытаскивает письмо. Глаза пробегают по строчкам, и вдруг его пальцы сжимают бумагу так, что она мнется. Он не дышит. Не двигается. Просто стоит, уставившись в листок, будто не веря написанному. Потом медленно поднимает взгляд на Элоизу. Его лицо — маска потрясения, но в глазах загорается нечто яркое и необратимое. — Приняли. Он делает шаг к кровати, затем еще один, будто завороженный. Письмо падает на пол, забытое. — Они… — он резко садится на край кровати, лицо в ладонях, — Боже, они приняли меня, Эл… Когда он поднимает голову, глаза его блестят подозрительно влажно. Но вместо слов он вдруг хватает ее за лодыжки и резко тянет к себе по кровати, пока она не оказывается прямо под ним — его руки по бокам ее головы, его дыхание на ее губах. — Ты испортила мне этот момент, — шепчет он, но в голосе нет злости, только что-то дико-радостное, почти безумное. — Я должен был открыть это один. Проклясть всех. Выпить. Упасть на колени. А теперь… Его нос касается её носа — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Слишком близко. Слишком много. Слишком много всего: воспоминаний, желаний, слов, которые нельзя сказать, чувств, которых не должно быть. — Теперь я могу думать только о том, как ты выглядишь в моей кровати. Бенедикт внезапно отталкивается от неё, вскакивает на ноги. Его движения, грубые, почти раздражённые, как будто он злится не на неё, а на себя. Элоиза лежит, всё ещё чуть распластанная, как птица, которую только что вырвали из полёта. Ещё секунду назад казалось, что они могут остаться здесь, вместе, навсегда, а теперь она чувствует себя выброшенной на берег чужой мысли, где слова уже не имеют силы. Он отворачивается и проводит ладонью по лицу не как уставший человек, а как тот, кто хочет стереть с себя выражение, которое не должен был там оказаться. — Вставай. — Голос хриплый, но твердый. — Пока кто-нибудь не застал нас в таком… — Он оборачивается, его взгляд горит — жаркий, мучительный, полный чего-то, что нельзя назвать вслух. — …компрометирующем положении. Он протягивает ей руку одновременно в приглашении и в последней возможности отступить. Элоиза хмурится, на мгновение задержав взгляд на его руке, будто та совершила непростительное нарушение этикета. А затем резко, почти театрально хлопает ладонью по его ладони. Бенедикт хватает ее запястье, прежде чем она успевает отдернуть руку. Его пальцы обжигающе горячие, сжимаются чуть сильнее, чем нужно, будто он поймал что-то дикое и не хочет отпускать. — Кто к тебе вообще ходит, кроме меня? — фыркает Элоиза, голос полон сарказма и едва сдерживаемого веселья. Она откидывает свободную руку за голову, расслабленно и с вызовом, как будто позирует для портрета, который никто никогда не напишет. Её взгляд скользит вверх и застывает на потолке. Через секунду она заливается смехом. — У тебя пятна краски даже на потолке! — восклицает она, не в силах сдержать изумления. — Приемная комиссия Академии должна была просто зайти в твою комнату, и они бы сразу поняли: ты — истинный художник. Никаких картин не нужно. Только один взгляд на твой хаос, и они бы вручили тебе место с овациями. Она качает головой, всё ещё улыбаясь. — Пятна на потолке? — Бенедикт хрипло смеется, тянет ее вверх, заставляя сесть. — О, это еще не самое странное. — Взгляд скользит по ее лицу, затем в сторону, к шкафу. — Там, под слоем пыли, есть отпечаток моей ладони в ультрамарине. А в углу… — внезапно замолкает, замечая, как ее глаза расширяются. Наклоняется ближе, голос падает до шепота: — …я однажды разбил флакон с маслом лаванды. До сих пор пахнет, когда идет дождь. — Его губы искривляются в кривую ухмылку. — Мать называет это «болезненной атмосферой». Внезапно отпускает ее руку, отступает к окну. Солнечный свет выхватывает из его растрепанных волос медные нити, играет на обнаженной шее. Он выглядит одновременно просветленным и опасно взвинченным, как будто принятие в Академию не успокоило, а разожгло в нем что-то. — Но ты права. — Поворачивается, опираясь о подоконник. — Никто сюда не заходит. Даже слуги. — Его взгляд становится тяжелее. — Кроме тебя. Он отталкивается от окна, подбирает с пола смятое письмо, разглаживает его пальцами. — И знаешь что? — Голос звучит странно ровно. — Я рад, что первой… и единственной, кто увидел это… — он бросает письмо на стол, — …была ты. В комнате повисает напряжение. Он не двигается, будто боится, что любой шаг разрушит хрупкое перемирие между ними. А потом совсем тихо говорит: — Теперь иди. Пока я не начал праздновать неправильным образом. Но его глаза говорят обратное, они горят вызовом, будто спрашивают: «А что если ты не уйдешь?» — Неправильным — это каким? — спрашивает Элоиза и немного откидывается назад, лениво опирается на ладони. Ноги болтаются в воздухе, как у девчонки, которая забыла, что уже давно переросла качели. — Ты разожжёшь костёр посреди комнаты и начнёшь танцевать ритуальные танцы, как какой-нибудь благородный варвар? — добавляет она с хитрой усмешкой, бросая в него эти слова, будто цветы на могилу здравого смысла. — Признаюсь, мне бы понравилось. Особенно если ты при этом будешь напевать что-нибудь драматичное. Её смех где-то прячется в уголках губ, готовый вырваться наружу при первом же намёке на его ответ. Бенедикт замирает. Его глаза — глубокие и непроницаемые — медленно скользят вниз, к ее ногам, затем снова поднимаются к лицу. В уголках его губ играет что-то опасное, почти хищное. — Варвар? — он хрипло смеется, делая шаг вперед. — О, нет, сестренка. Я куда хуже варвара. Еще шаг. Его тень накрывает ее, солнечный свет теперь обрамляет только его силуэт: растрепанные волосы, расстегнутый ворот, напряженные предплечья. — Я начну с того… — он наклоняется, упираясь руками в кровать по обе стороны от ее бедер, — …что выпью весь этот чертов эликсир Колина. — Голос становится низким, обволакивающим. — А потом… Его нос почти касается ее носа. Дыхание смешивается: ее ровное, его прерывистое. — …потребую, чтобы ты лично поздравила меня. — Палец проводит по ее нижней губе, быстро, случайно. — Не так, как подобает сестре. Он отталкивается так резко, что Элоиза вздрагивает, не от боли, а от внезапной пустоты, которая тут же заполняет пространство между ними. Не говоря ни слова, он резко разворачивается к столу и хватает пузырёк с остатками зелья, словно это якорь, за который можно ухватиться, чтобы не утонуть в том, что только что произошло. Он с трудом откупоривает его, почти театрально, словно хочет показать, что всё под контролем. — Так что беги, Элоиза, — говорит он, пригубив лекарство и не сводя с неё взгляда, жаркого, полного чего-то, что нельзя назвать просто желанием. — Пока я ещё способен притворяться джентльменом. Но по тому, как его пальцы впиваются в стекло, видно, что эта игра в «приличия» давно стала невыносимой. И она вот-вот рухнет. Элоиза дрожит, почти незаметно, едва уловимо, как будто сама не осознаёт, насколько глубоко её задел этот момент. Достаточно, чтобы это понял кто-то, кто хорошо её знает. Кто знает её слишком хорошо. Она прикусывает нижнюю губу, словно пытаясь удержать внутри слова, которые слишком личные, слишком тёплые, слишком настоящие, чтобы позволить им вырваться наружу. — Изложи свои требования к моему поздравлению, дорогой брат, — говорит она чуть хрипловатым голосом то ли от усталости, то ли от чего-то гораздо более опасного. — И я их рассмотрю. А затем приму решение. В её тоне звучит вызов, не враждебный, а почти игривый, как будто они до сих пор двое детей, спорящих о том, кто первый увидел закат. Бенедикт ставит флакон со звонким стуком. Его глаза вспыхивают. В них больше нет ни похмелья, ни сомнений, только чистый, необузданный вызов. — Рассмотришь и примешь решение? — Он медленно, как хищник, подходит к кровати, опускается на колени перед ней. Его руки ложатся по обе стороны от ее бедер, пальцы впиваются в покрывало. — Хорошо. Он наклоняется ближе, губы почти касаются ее уха: — Первое требование — ты перестанешь называть меня «братом»… хотя бы на сегодня. Второе — ты позволишь мне снять с тебя эту дурацкую шпильку, которая вот-вот упадет. — Его пальцы скользят к ее волосам, выдергивают застрявшую там шпильку. Она падает на пол с металлическим звоном. — И третье — ты… — внезапно его голос срывается, — …не оттолкнешь меня, когда я сделаю вот так. Он прижимает губы к ее шее — не поцелуй, а скорее жаркий, влажный выдох прямо над пульсом. Его зубы слегка задевают кожу, но не кусают, а предупреждают. Затем он отстраняется, и в его глазах вспыхивает не просто желание. Это вызов. — Ну что, мисс Бриджертон? — Губы растягиваются в опасной улыбке. — Готова ли ты подписать такой… — палец скользит по ее колену, медленно, почти насмешливо, — …контракт? В его взгляде — дерзость, но и вопрос. Последняя граница, которую он не переступит первым. — Ну, шпильку ты уже снял, — говорит она мягким, почти ленивым голосом. — И без моего разрешения, Бенедикт, — говорит она, делая едва уловимый, но отчётливый акцент на его имени. В её голосе звучит не просто вызов — это почти что официальное приглашение, поданное с изысканной вежливостью, будто она кладёт его на бархатную подушечку и протягивает с поклоном. Она резко закидывает волосы на плечо — движение точное, почти вызывающее, как будто напоминает миру, что она здесь, и да, она сделала это нарочно. Потом слегка дёргает ворот своего платья, не слишком откровенно, но достаточно, чтобы обнажить линию шеи — участок кожи, который раньше скрывался, теперь доступен взгляду. Известно чьему. Бенедикт задерживает дыхание, когда её пальцы отодвигают ткань. Его взгляд прикован к обнажённой коже. — Я не оттолкну, — Её голос звучит лениво, но за этим покоится угроза или обещание. Она не знает, где проходит эта грань. — Я отомщу. — Отомстишь? — спрашивает он мягко, почти ласково, но в интонации скрывается нечто несгибаемое, как будто он уже принял решение и не намерен отступать. — Ты думаешь, я боюсь тебя? Он не ждёт ответа. Его рука внезапно впивается в её волосы, мягко, но неумолимо оттягивая её голову назад, обнажая шею ещё больше. Его губы прижимаются к её коже, не нежно, не осторожно, а с намеренной, почти грубой прямотой. Элоиза ахает. Бенедикт не целует. Он отмечает. Зубы слегка сжимают чувствительную область у основания шеи, заставляя её вздрогнуть. — Вот так я праздную, — шепчет он прямо в её кожу, и его голос вибрирует от сдерживаемой ярости, от желания, от чего-то ещё, что Элоиза не может назвать. — И если ты действительно хочешь мести… Он резко перебрасывает её ноги через себя, заставляя её развернуться и оказаться под ним, прижатой к матрасу. Его колени сжимают её бёдра, а ладонь прижимает её запястье к кровати. Он доминирует, контролирует, владеет ситуацией и даёт ей это понять. — …то сейчас у тебя идеальный момент. — Его свободная рука скользит по её боку, поднимается к рёбрам, останавливается в сантиметре от груди. — Потому что если ты скажешь да… если ты хотя бы вздохнёшь… Его губы снова на её шее, но теперь ниже, ближе к ключице, и этот поцелуй уже не просто отметина — это обещание, медленное, влажное, не оставляющее места для сомнений в его намерениях. — …я не остановлюсь. — Он отрывается, смотрит ей прямо в глаза, его дыхание неровное. — Ни перед чем. Напряжение между ними густеет, как краска на палитре. — Так что выбирай, Элоиза. — Он слегка ослабляет хватку, давая ей возможность вырваться. — Месть… или капитуляция. Но по тому, как его пальцы дрожат на её коже, ясно — он уже знает её ответ. И боится его. Элоиза прижимает свободную руку к шее — к тому самому месту, где его зубы оставили след. Пальцы дрожат, но не от боли. От удивления. От осознания. — Ты… укусил меня, — шепчет она, голос полон недоверия и чего-то ещё, тёплого, пульсирующего, похожего на восхищение. На мгновение ей кажется, что это невозможно. Что он не мог сделать этого. Но это не игра, не шутка — это было настоящее, импульсивное, почти животное проявление желания. Она толкает его в грудь, не сильно, но достаточно, чтобы он понял: она не намерена просто принимать удар. Бенедикт на мгновение замирает, затем откидывается назад, как будто он сдался задолго до того, как его спина коснулась перины. Не в поражении. А в принятии. Но Элоиза не отпускает момент. Она забирается к нему на колени, легко, как если бы делала это каждый день, садится на его бедра, ладонями сжимает его плечи, словно хочет убедиться, что он никуда не денется. Или что она не убежит. Её взгляд скользит по его лицу, прежде чем она наклоняется, медленно, осторожно, и прикусывает его за кадык. Не больно, но достаточно, чтобы он почувствовал, чтобы понял: она тоже может оставить свой след. Он застывает под ней, его дыхание резко обрывается, когда её зубы касаются его горла. Его руки сжимают её бёдра, пальцы впиваются в ткань платья, но не отталкивают. Но за её укусом сразу же следует извинение — легкий поцелуй, как перышко, касающееся кожи. Почти невесомый. Но значимый. — Я… не умею причинять тебе боль намеренно, — шепчет Элоиза, голос чуть надломлен. Затем она приподнимает лицо, смотрит на Бенедикта сверху вниз, не с высокомерием, а с прямой, открытой уязвимостью. — Ты… — голос его звучит хрипло, почти сдавленно, будто её укус перекрыл дыхание, — …абсолютно ужасна в мести. Он приподнимается на локтях, его лицо теперь так близко, что она видит, как зрачки расширены, как кадык подрагивает. В его взгляде — не ярость, не раздражение, а что-то куда более опасное — облегчение. — Я хотел, чтобы ты оттолкнула, — признаётся он шёпотом, и в этих словах — странная, почти детская уязвимость. — Хотел, чтобы ты ударила меня. Назвала чудовищем. — Руки его дрожат на её талии. — Всё, что угодно… лишь бы не это. Он резко переворачивает их, снова оказываясь сверху, но теперь его движения нежнее, почти робкие. Ладонь прикасается к её шее, к месту своего «укуса», проверяя, не оставил ли он следа. — Я не хочу причинять тебе боль, — шепчет он, и в голосе — изумление, будто он только что осознал эту простую истину. — Даже когда играю в варвара. Даже когда… — пауза, его лоб касается её плеча, — …когда мне кажется, что это единственный способ удержать тебя на расстоянии. Он отстраняется, садится на кровати, спиной к ней, и проводит дрожащей рукой по лицу. Теперь он выглядит не как победитель, не как соблазнитель, а как человек, который вдруг понял, что зашёл слишком далеко. — Мы должны остановиться. — Голос его твёрд, но в нём нет силы. — Пока… пока не стало невозможно вернуться назад. Но он не уходит. Не встаёт. Просто сидит на краю кровати, будто ждёт, что она опровергнет его. Что докажет, что он ошибается. Элоиза приподнимается на локтях, медленно ползёт к нему, словно боится спугнуть то, что никогда может не повториться. Затем обхватывает его за спину, тесно, почти отчаянно, и прижимается щекой к его волосам, близко, слишком близко для обычного объятия. Бенедикт замирает в её руках, его дыхание становится глубже, медленнее, будто он пытается удержать каждый миг этого прикосновения. — Но куда вернуться назад, Бенедикт? — Её голос дрожит, внутри всё содрогается, а слова кажутся кусочками чего-то слишком личного, чтобы делиться ими вслух. — До того момента, когда я неуместно касаюсь тебя под столом, потому что ты первый начал? Или когда я просто смотрю на тебя, потому что не могу не смотреть? Она делает паузу, вдыхает его запах, знакомый, родной, немного пьяный, немного красочный. Чувствует, как его руки поднимаются, покрывают её, прижимают к себе — не как любовник, а как утопающий, цепляющийся за последнюю надежду. — Или ещё дальше? До статьи леди Уислдаун? В те времена, когда я ничего не понимала. Когда я жила в иллюзии, что это так естественно… — голос её становится ниже, почти задумчивый, но в нём слышна боль, тихая, терпеливая, долгое время скрываемая, — …восхищаться своим братом, считать его самым красивым, самым умным, самым смешным… сравнивать всех других с ним и осознавать, что они ему не ровня. Бенедикт оборачивается к ней, его ладони скользят по её щекам, заставляя её смотреть ему в глаза. — Ты права, — голос его разбит, но в нём нет сомнений. — Назад дороги нет. Я просто… не знаю, есть ли дорога вперёд. Его большой палец проводит по её нижней губе, повторяя тот жест, что сводил её вчера с ума. — Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня как на брата. Но боюсь, что если мы сделаем следующий шаг… — он замолкает, его взгляд падает на её губы, — …то потом ты не сможешь смотреть на меня вообще. Он целует её. Нежно. Коротко. — Мы сожжём всё, Элоиза. — Отстраняется, его лоб касается её лба. — И я не уверен, что смогу защитить тебя от пепла. Но его руки не отпускают её. Они дрожат, но не отпускают. Элоиза облизывает губы, будто пытаясь удержать вкус его поцелуя, который всё ещё тает на её коже. Она не может сдержать улыбку, широкую, почти невероятную, как будто мир внезапно стал ярче и добрее. Он её поцеловал. Не спросил. Не колебался. Просто взял и поцеловал. Сердце бьётся слишком громко, чтобы думать чётко, поэтому она просто следует за этим порывом, за этим безумием. Она повторяет его действие: прижимается губами к его губам. Не требовательно. Не театрально. Просто… целует в ответ. Как будто это так естественно. Как будто она ждала этого всю свою жизнь. Бенедикт замирает на мгновение, словно не веря, что это происходит наяву. Его руки, только что дрожащие от сомнений, теперь крепко обхватывают её лицо, удерживая её так близко, что их дыхание сливается воедино. — Ты… — он прерывает себя, потому что слова больше не нужны. Всё, что он хотел сказать, теряется в этом простом, неловком, первом поцелуе, который она ему возвращает. Он отвечает медленно, осторожно, как будто боится, что она исчезнет, если он сделает что-то не так. Его губы слегка приоткрываются, приглашая её глубже, но не настаивая. Он даёт ей выбор: отступить или продолжить. Когда она не отстраняется, его руки скользят в её волосы, запутываются в прядях, притягивая её ещё ближе. Поцелуй становится увереннее, горячее, но всё ещё остаётся чем-то хрупким, ненасытным и новым. Он первый прерывает его, отрываясь всего на дюйм, чтобы посмотреть ей в глаза. Его дыхание неровное, губы слегка влажные от их поцелуя, а в глазах — смесь страха, восторга и чего-то ещё, что он даже не пытается скрыть. — Теперь… — голос его звучит хрипло, почти неузнаваемо, — у нас точно нет пути назад. Но он не выглядит испуганным. Напротив — впервые за это безумное утро он кажется уверенным. И когда он снова наклоняется, чтобы поймать её губы, в этом движении нет ни сомнений, ни колебаний. Только желание. Она отвечает неуверенно, не потому, что не хочет, а потому что впервые делает это. Она повторяет за ним, как ученик за мастером, пытаясь разгадать ритм его губ, его дыхания, его желания. Прижимается к нему всем телом, ближе, чем раньше считала возможным, будто хочет стереть границу между ними, раствориться в этом моменте. Её поцелуй — не изящный жест. Это попытка понять. Почувствовать. Удержать. И пусть она не знает всех правил, но одно она чувствует интуитивно: это — правильно. Даже если весь мир скажет обратное. Она пивается ногтями в его плечи, не больно, но ощутимо, как если бы хотела оставить след, доказательство того, что она здесь. Что это настоящее. Бенедикт глухо стонет. Его руки скользят вниз, обхватывают её талию, прижимают к себе так плотно, что между ними не остаётся ни единого пробела. Она чувствует каждую линию его тела, каждый вздох, каждое дрожание. — Ты… — его голос срывается. Он смеётся прямо в её губы нежным, счастливым, почти благодарным звуком. — Боже, ты идеальна. Он перестает быть мягким теперь. Его руки опускаются ниже, поднимают её, перекладывают на кровати так, чтобы она оказалась под ним. Его губы отрываются от её рта, скользят по щеке, по линии челюсти, опускаются к шее. Каждое прикосновение — метка, обещание, что он не позволит ей забыть этот момент. — Я научу тебя, — шепчет он горячо, его зубы слегка задевают её ключицу, заставляя её вздрогнуть. — Всему, что знаю. Всему, что ты захочешь. Его ладонь скользит под её платье, пальцы очерчивают линию колена, бедра, останавливаются ровно там, где начинается тепло. Он не торопится. Не давит. Просто ждёт, даёт ей время передумать, оттолкнуть его, остановить. Элоиза чувствует, как теряет контроль, не над собой, а над телом, которое будто действует само по себе. Оно выгибается навстречу ему, дрожит, требует большего, словно знает какой-то секрет, которого она сама не понимает. — Элоиза… — голос Бенедикта звучит как предупреждение и мольба одновременно. — Ты уверена? — Я… — шепчет она, голос прерывается от дыхания, слишком быстрого, слишком поверхностного. — Я немного боюсь. Не тебя… а это желание. Оно такое сильное, что кажется, я теряю разум. Я даже не знаю, что сейчас говорю… Её руки судорожно сжимаются на его плечах, будто только так она может удержаться на грани реальности. — Всё во мне кричит: дай, дай… Но что ты можешь мне дать, я не понимаю. Ты просто… крадёшь мой разум. Бенедикт останавливается, его дыхание горячее и прерывистое на её коже. Он приподнимается, смотрит в её глаза, и в его взгляде — не только страсть, но и обожание, и что-то невероятно нежное, несмотря на всю эту дикую, животную жажду. — Я не хочу красть твой разум, — он целует её веки, её виски, уголки её губ, будто пытается успокоить. — Я хочу, чтобы ты отдала его мне. Добровольно. Его рука выходит из-под её платья, но не для того, чтобы отступить, а чтобы переплести пальцы с её пальцами, прижать её ладонь к матрасу, дать ей ощутить эту связь между ними. — Ты дрожишь, — он шепчет, и его голос звучит почти молитвенно. — И я тоже. Он медленно, намеренно прижимается бедром к тому самому месту, где её тело выгибается к нему, давая ей почувствовать себя. Но не двигается дальше. Просто держит её там, в этом напряжении, в этом безумии, позволяя ей прочувствовать каждую секунду. — Скажи «стоп» — и я отойду. Скажи «нет» — и это закончится. — Его губы снова на её шее, но теперь это не укус, а клятва: — Но если ты скажешь «да»… Он отрывается, смотрит ей в глаза, и в его взгляде всё — страх, безумие, обожание. — …я научу тебя не бояться этого желания. — Ты… там твёрдый, — шепчет она, голос чуть дрожит, не от страха, а от странного, новообретённого понимания. Её брови слегка приподнимаются, будто она только что сделала открытие, которое никто раньше не замечал. Или, по крайней мере, не говорил об этом вслух. Она двигается, легко, любопытно, почти невинно. Раз. Два. Трётся о него, медленно, как будто хочет понять, что это такое пульсирующее, живое, немного пугающее. Бенедикт резко закидывает голову назад, его глаза закрываются, а зубы сжимаются так сильно, что челюсть напрягается до боли. Его руки впиваются в простыни по бокам от её головы, словно он пытается удержаться от того, чтобы схватить её и прижать ещё сильнее. — Это… не больно? — спрашивает она, и в её голосе звучит настоящее беспокойство. Не потому что она хочет остановиться. А потому что впервые задаёт себе вопрос: «А всё ли правильно?» — Больно? — он хрипло смеётся, но звук больше похож на стон. — О, Элоиза… Прелесть моя… Он намеренно двигает бёдрами в ответ, один раз, медленно, позволяя ей почувствовать весь масштаб его «проблемы». Его голос, когда он снова заговорит, низкий, перегруженный желанием: — Это мучение… но самое сладкое, какое только можно представить. Его рука скользит между их тел, пальцы осторожно касаются её бедра, затем поднимают край её платья, не настаивая, просто предлагая. — Но если ты продолжишь так тереться об меня… — он прерывается, его дыхание сбивается, когда она снова движется под ним, — …я не смогу отвечать за последствия. Он целует её, глубоко, влажно, голодно, и затем резко отрывается, перекатывается на спину рядом с ней, закрывая глаза рукой. — Чёрт. Дай мне… минуту. — Он тяжело дышит. — Или прикончи меня сразу. Решай сама. Но по тому, как его свободная рука тянется к ней, как пальцы сплетаются с её пальцами, ясно — даже сейчас он даёт ей выбор. Всегда даёт выбор. Элоиза переворачивается на бок, приподнимается на локте, опираясь на согнутую руку, и смотрит на него так, как будто видит впервые… или как будто боится, что это в последний раз. Палец её сам находит его лицо. Скользит по линии скулы, по изгибу брови, по тени усталости под глазом, будто она пытается запомнить каждую черту, каждый вдох и выдох. — Ты очень красивый, — шепчет она, голос чуть хрипловат, полон чего-то, что трудно назвать. Не просто восхищение. Гораздо больше. Секрет, который она доверяет только воздуху между ними. Бенедикт приоткрывает глаза, его взгляд, тёмный, наполненный таким обожанием, что от него перехватывает дыхание. Он ловит её руку, прижимает ладонь к своим губам, оставляя поцелуй в центре. — А ты, — его голос звучит хрипло, с неприкрытой нежностью, — убийственно прекрасна. Особенно сейчас. Он переворачивается к ней, их лица теперь так близко, что носы почти соприкасаются. Его пальцы осторожно отодвигают непослушную прядь с её щеки, задерживаются на секунду дольше, чем нужно. — Я мечтал об этом. — Признание вырывается тихо, как будто он и сам не верит, что говорит это вслух. — Не только о… — жест в сторону их тел, — …а вот так. Просто смотреть на тебя и не скрывать, что вижу. Его большой палец проводит по её нижней губе, повторяя путь её собственного пальца на его лице. — Ты разрушаешь меня, Элоиза Бриджертон. — Но в его голосе нет сожаления, только торжество. — И я позволяю тебе это. Он целует её снова, медленно, сладко, как будто у них впереди целая вечность. И, возможно, так оно и есть. Элоиза больше не колеблется. Её поцелуй становится увереннее, не такой неуклюжий, не такой осторожный. Теперь она уже не просто следует за ним, она учится, пробует, исследует. Её губы двигаются в унисон с его, а дыхание становится глубже, прерывистее. Рука сама находит его лицо. Ладонь нежно касается щеки, будто хочет убедиться, что он всё ещё здесь, с ней. Затем пальцы спускаются ниже, к расстегнутому вороту рубашки, где кожа горячая, живая, доступная. Она сжимает край ткани, чуть отводит её в сторону, чтобы прикоснуться к груди, к коже, к теплу, к биению его сердца под ладонью. Потом рука скользит дальше, вдоль бока, по ребру, по тому месту, где его тело отзывается на каждое её прикосновение. И наконец — ниже. Любопытные пальцы находят его твёрдость, почти невинно касаются, будто хотят понять: вот он — настоящий? И в этом прикосновении — не страх. Только желание. Бенедикт резко задерживает дыхание, его тело напрягается, когда её пальцы скользят вниз. Он ловит её запястье, не останавливая, но замедляя это опасное исследование. Его глаза впиваются в неё. — Ты… — голос срывается. Пальцы сжимают её запястье, но не отталкивают, просто держат, будто пытаясь запомнить этот момент. — …слишком быстро учишься. Он приподнимается над ней, его свободная рука скользит под её спиной, прижимает её к себе так, что она чувствует всё — каждый мускул, каждую дрожь. — Но если ты продолжишь так… — его губы прижимаются к её уху, зубы слегка задевают мочку, — …это закончится гораздо быстрее, чем я планировал. Он позволяет ей продолжить, но его движения становятся более целенаправленными: одна рука распускает шнуровку её платья, другая скользит по её бедру, задирая подол. Каждое прикосновение — вопрос, каждое движение — обещание. — Я хочу, чтобы ты чувствовала это, — он шепчет, его пальцы наконец касаются её там, где она уже горячая и влажная. — Хотел ли я этого всегда? Сам не знаю. Но теперь… Его губы захватывают её в поцелуй, глубокий, неистовый, в то время как его пальцы медленно входят в неё. — …теперь я не смогу остановиться. И в его глазах — ни капли сожаления. Элоиза замирает. — Пальцами? — Её голос дрожит, чуть срывается, звучит почти как испуганный писк. Она моргает, будто не до конца понимает, что происходит, пока его рука находит нужный ритм, нужное прикосновение. — Я… я что, там мокрая? — шепчет она, почти с ужасом, но больше — с изумлением. С открытием самой себя, которое невозможно скрыть. Её лицо внезапно заливает краской, и она отворачивается, пряча выражение глаз, словно стыдится того, что он видит её такой — без маски, без остроумия, без контроля. Но тело не слушается. Оно предаёт её осторожность, выгибаясь вниз, насаживаясь на его пальцы почти инстинктивно, жадно. И когда один из его пальцев касается точки, от которой по всему телу бежит дрожь, она ахает, громко, задохнувшись от ощущения. — Боже… — вырывается у неё, уже громче, чем она хотела бы. — Это… так… Она не находит слов. Впервые в жизни. А ведь раньше ей всегда хватало их, чтобы выразить всё. Теперь же остаётся только дыхание, судорожно сжатые пальцы на его плечах и тело, которое говорит за неё. Бенедикт прижимает лоб к её плечу, его дыхание горячее и прерывистое, когда её тело сжимается вокруг его пальцев. — Да, пальцами, — он хрипло смеётся прямо у неё на коже, но в этом звуке нет насмешки, только восхищение, только голод. — И да, ты мокрая. Для меня. Из-за меня. Его палец снова находит то место, делает круговое движение, медленное, расчётливое, заставляющее её спину выгнуться. — Ты прекрасна вот так. — Его голос звучит почти молитвенно. — Дрожишь. Краснеешь. Теряешь слова. Он целует её шею, впитывая каждый её вздох, каждый стон, как будто они — воздух, который теперь нужен ему для жизни. — Но это только начало, — шепчет он, добавляя второй палец, растягивая её. — Хочешь узнать, что будет, когда я войду в тебя по-настоящему? Его свободная рука сжимает её бедро, отодвигает его в сторону, открывая её полностью не только телу, но и его взгляду. — Смотри, — он приказывает тихо, заставляя её увидеть, как его пальцы исчезают в ней, как её тело принимает их. — Это ты. Твоё желание. Твой восторг. И когда её глаза расширяются, губы приоткрываются в немом «о», её внутренности сжимаются вокруг него ещё сильнее. Её тело отвечает на эту демонстрацию, даже если её разум ещё не до конца понимает. — Скоро, — он обещает, его голос твёрдый, как его возбуждение, прижимающееся к её бедру, — ты почувствуешь это в себе. Но не сейчас. Сейчас он заставляет её сгореть только от его рук, его слов, его внимания, которое теперь принадлежит только ей. — Кончай, — шепчет он ей в губы, воровато, грязно, как будто это не просьба, а заклинание. — Я хочу видеть, как ты теряешь контроль. И его пальцы ускоряются, его большой палец находит тот самый бугорок, нажимает, играет с ней, как будто он знает её тело лучше, чем она сама. — Для меня. Элоиза резко ахает — звук получается громким, почти испуганным, будто она не ожидала, что тело может кричать громче, чем голос. Но это не просто звук. Это начало конца — конца напряжения, которое накапливалось годами. Волна прокатывается по ней дрожью, жаром, ослепительным светом за закрытыми веками. Она сметает всё: страх, сомнения, слова, которые она так любила. Остаётся только ощущение — чистое, всепоглощающее. Кажется, она падает. Не вниз — внутрь себя. Тело слабеет, оседает на перину, словно песок сквозь пальцы, и вместе с этим приходит усталость, приятная, глубокая, почти божественная. Когда она медленно приоткрывает глаза, взгляд встречается с его лицом. И в её уме — пустота. — Это… это… — начинает она шепотом, но мысли разбегаются, как лепестки по ветру, красивые, но беспомощные. Нет слов. Нет даже мыслей. Только он. Только она. И этот миг, который нельзя назвать, но который всё изменил. Бенедикт застывает над ней. Его глаза впитывают каждую её дрожь, каждый вздох. Его пальцы, ещё там, медленно выходят, скользят по её внутренней стороне бедра, оставляя влажный след — метку, доказательство того, что это было реально. — Это называется «кончить», — он шепчет, его голос хриплый от желания, но в нём слышится нежность, торжество, обожание. — И ты… боже, ты идеальна вот так. Он целует её, медленно, глубоко, позволяя ей почувствовать на своих губах вкус его слов. — Но это только начало, — его рука скользит вниз, сжимает себя через ткань брюк, жёсткого, напряжённого, готового. — Теперь ты знаешь. И если ты скажешь «да»… Он отстраняется ровно настолько, чтобы она могла увидеть — его руку на себе, его глаза, полные обещания. — …я покажу тебе, что ещё может твоё тело. Но он не давит. Не торопит. Просто ждёт. Элоиза лениво приподнимается на локте, будто тело ещё не до конца оправилось от недавнего потрясения. В её движениях теперь больше осознанности, почти кошачья расслабленность, уверенная, наглая, но всё ещё немного игривая. Рука сама тянется к его рубашке. Пальцы находят одну пуговицу, затем другую. Она расстёгивает их медленно, как будто хочет продлить этот момент, сделать его своим. Когда ткань расходится, обнажая тёплую кожу, её ладонь скользит ниже — по груди, где под пальцами бьётся его сердце, затем вниз, к животу, к тонкой линии волос, которая словно дорога ведёт куда-то глубже, туда, где заканчиваются слова и начинается желание. Бенедикт резко вдыхает. Его мышцы напрягаются под её прикосновениями. Он не двигается, позволяя ей исследовать, но его дыхание уже неровное, а в глазах — предвкушение. Она задерживается там, чуть выше пояса его брюк, и смотрит на него, не с вызовом, а с вопросом, который не требует ответа. А потом делает следующий шаг — с силой, почти театрально, дёргает за пояс. — Ты уверена? — его голос звучит низко, почти рычанием, но в нём нет сомнений, только последняя проверка. Его руки поднимаются, не чтобы остановить её, а чтобы помочь. Большие пальцы цепляются за пояс, резко расстёгивая пуговицы. Ткань спадает, и теперь она видит всё: его напряжение, его желание, готовое наконец вырваться на свободу. — Смотри, — он шепчет, обхватывая её руку, проводя ею по себе, заставляя её почувствовать его полностью — жар, твёрдость, влажность на кончике. — …и запомни, что ты это сделала. Он тянет её ближе, его губы прижимаются к её уху, зубы слегка задевают мочку: — Трогай, — он приказывает шёпотом, но в этом звуке нет давления — только жажда, только дар. — Узнай, как я горю. Его свободная рука цепляется за простыни, впивается в них, будто он боится схватить её и притянуть к себе, если отпустит. — Но предупреждаю… — его голос срывается, когда её пальцы колеблются в дюйме от него, — …если ты сожмёшь меня так, как сжимала мои плечи минуту назад… Он не договаривает. Потому что её ладонь уже скользит по нему, неуверенно, любопытно, но без тени страха. И её первое прикосновение заставляет его издать тихий стон, прерванный где-то в горле. — Боже… — он закидывает голову, его веки дрожат, но он будто заставляет себя смотреть, видеть, как она исследует его, как её глаза расширяются от ощущения его веса, тепла, пульсации. — Теперь ты… — он наклоняется, его губы прижимаются к её виску, слова растворяются в дыхании, — …украла мой разум. — Если я… буду продолжать… трогать тебя… то… — шепчет она, голос дрожит от волнения и какой-то почти детской неуверенности. — Ты тоже это почувствуешь? То, что почувствовала я? Её пальцы двигаются осторожно, любопытно, словно исследуют что-то запретное и драгоценное одновременно. — Что… мне делать? — Она замолкает на мгновение, будто ждёт подсказки от самой себя. — Сжимать… — и она делает это, медленно, осторожно, — или двигать рукой? Бенедикт резко закидывает голову назад, его дыхание срывается на полуслове, когда её пальцы сжимают его. Он выглядит почти божественно потерянным: мускулы живота напряжены, губы приоткрыты, веки дрожат. Она повторяет движение — взмах вверх, затем вниз, но тут же хмурится, ощутив сухое сопротивление кожи, нехватку скольжения, нехватку чего-то важного. — Чего-то не хватает… — шепчет она, чуть надув губы, как будто разговаривает с самой собой. — Скажи мне… И в этом вопросе — не просто любопытство. В нём — доверие. Готовность учиться. И желание дать ему то, что он заслуживает. То, что принадлежит только им двоим. — Черт возьми, Элоиза… — его слова вырываются хрипло, прерывисто. Он поднимает её руку к своим губам, прижимает влажный поцелуй к её ладони, оставляет там блестящий след. — Вот чего не хватает. Его язык скользит по её пальцам, смачивая их обидно медленно, заставляя её смотреть, как он облизывает её кожу — соль, дрожь, всё. — Теперь попробуй снова… — он водит её рукой по себе, его дыхание сбивается, когда её пальцы, теперь скользкие, обхватывают его полностью. — Вот так… — он водит её рукой вверх-вниз, показывает ритм, силу. — Сжимай… когда ведешь вниз. Ослабляй… когда поднимаешься. Его бедра подрагивают, двигаются навстречу её прикосновениям, теряя последние крохи контроля. — Ты… чувствуешь? — он хрипит, наблюдая, как её лицо заливается румянцем от этого нового знания. — Быстрее… — он стонет, его лоб прижимается к её плечу, зубы впиваются в ткань её платья. — Я не выдержу долго… не в первый раз… Он больше не может сдерживаться. Его бедра резко толкаются в её руку, движения становятся хаотичными, неконтролируемыми. Губы приоткрыты, дыхание прерывистое, глаза не отрываются от её лица. — Элоиза… — его имя звучит как предупреждение, как мольба. А затем — взрыв. Не громкий, не зримый, а внутренний — его тело содрогается, спина выгибается, глаза на мгновение закрываются, словно он не в силах вынести этот миг. Его пальцы сжимают её руку, не давая ей остановиться, пока последние судороги не проходят через него. Когда он наконец открывает глаза, в них — что-то новое. Что-то глубокое. Он медленно поднимает её пальцы к своим губам, целует каждый, не отрывая взгляда. — Вот что ты со мной делаешь… — он шепчет уже беззвучно, его руки дрожат, когда он притягивает её к себе. — Видишь, как ты меня разрушаешь? Он целует её внезапно, глубоко, будто пытаясь передать ей то, что не может выразить словами. Когда он отстраняется и открывает глаза, его взгляд затуманен, губы припухли, а голос звучит хрипло и разбито: — И теперь… ты знаешь моё самое большое тайное желание. Элоиза заворожённо смотрит на него: на его лицо, покрытое лёгким блеском пота, на грудь, что медленно опускается и поднимается, будто после долгого бега. Она осознаёт, что и сама влажная от жара этого мига, от остатков страсти, которая ещё не остыла. Ей становится жарко. Слишком жарко в этом платье, которое сбилось где-то до бёдер, вместе с ночной сорочкой, обнажая больше, чем она планировала. Вдруг ей хочется спустить его вниз, скрыть кожу, закрыться, защитить себя от собственной наготы, от собственного желания, которое пугает своей силой. Но её пальцы всё ещё на нём. Покрыты чем-то влажным. Она с любопытством облизывает их, и сразу же морщится. Бенедикт хрипло смеётся, его глаза, тёмные, довольные, следят за каждым её движением. — Невкусно, Бенедикт, — шепчет она, голос звучит почти как в детстве, когда она пробовала лимон или горькие травы из сада. — Совсем невкусно. Его взгляд вспыхивает, но он лишь качает головой, всё ещё тяжело дыша. — А ты думала, будет как мёд? — лениво спрашивает он. Элоиза хмурится, взгляд теряет фокус. — Я… — начинает она, но слова застревают в горле. Она внезапно берёт его за лицо, крепко, почти отчаянно, и целует, не страстно, а с какой-то пронзительной нежностью. Целует, потому что слов недостаточно. Потому что он должен знать. — Прости, — шепчет она ему в губы. — Я не понимаю, почему… Но мне так стыдно. А это было самым прекрасным, что я когда-либо чувствовала. Мучительно-прекрасным… Но откуда этот стыд? Почему он щекочет мои мысли, будто я сделала что-то запрещённое? Она смотрит на него, и слёзы собираются в уголках глаз, не от боли, не от раскаяния, а от противоречия между тем, что она знает, и тем, что не может изменить. — Я смотрю на тебя и вижу совершенство. Ты прекрасен. А когда смотрю на себя… мне стыдно. Элоиза резко дергает ночную сорочку вниз, затем неловко пытается спустить вместе с ним и платье, будто ткань может стать защитой от всего, что только что произошло. От слов, от прикосновений, от чувств, для которых она не находит слов. Бенедикт ловит её руки, не давая ей спустить платье до конца, и прижимает их к своей груди. Его глаза, тёплые, понимающие, но в них нет ни капли осуждения. Он целует её слёзы, одну за другой, прежде чем ответить. — Ты ослепительна. — Его голос мягкий, но твёрдый, как будто он бросает ей вызов. — И этот стыд — не твой. Он чужой. Навязанный нам с детства. Он не принадлежит нам. Он медленно, давая ей время остановить, стягивает с неё платье, помогая ей освободиться от ткани. Его пальцы скользят по её плечам, нежно, почти благоговейно, как будто перед ним что-то священное. — Смотри, — он шепчет, откидываясь назад, позволяя ей видеть её тело, её кожу, всё, что она пыталась скрыть. — Разве это не прекрасно? Разве ты не прекрасна? Его ладони скользят по её бёдрам, отмечая каждый изгиб, каждую дрожь, показывая ей, как он её видит. — Я не прошу тебя не стыдиться. — Он целует её снова, медленно, смакуя, как будто пытаясь переписать все её страхи своим прикосновением. — Я просто буду напоминать тебе снова и снова, пока ты не поверишь… Его губы опускаются к её груди, ласкающие, исследующие, любящие. Элоиза ахает, впивается пальцами в его волосы. — …что ни одна часть тебя не должна быть спрятана от меня. Он смотрит на неё, его глаза тёмные, мягкие, полные чего-то, что она, возможно, ещё не готова назвать. Затем ложится рядом, обвивает её руками, не требуя большего, просто держит, просто даёт ей время. — Сейчас ты можешь плакать. Можешь смеяться. Можешь бить меня за то, что я «невкусный». — Лёгкая улыбка скользит по его губам. — Но тебе нечего стыдится. Никогда. И в его глазах — обещание: он будет повторять это столько, сколько потребуется. Элоиза прижимается к нему всем телом, будто хочет исчезнуть в его объятиях, спрятать каждую частичку себя, нагую, трепещущую, слишком открытую. Её лицо утыкается в его шею, дыхание становится медленнее, ближе к успокоению, но в нём всё ещё слышна дрожь, не от холода, а от внутреннего смятения. — Прости… — шепчет она, голос чуть сдавлен, будто слова просятся обратно, но всё же остаются в воздухе между ними. Не извинение за то, что произошло. А за то, что ей стыдно. За то, что она не может быть так свободна, как хотелось бы. Бенедикт крепко обнимает её, его руки создают защитный кокон вокруг её дрожащего тела. Он не торопит, не требует, просто держит, позволяя ей найти успокоение в его тепле. — Не извиняйся. — Он целует макушку её головы, его губы мягкие, тёплые. Его пальцы медленно расчёсывают её волосы, распутывая узлы, как будто вместе с ними он может распутать и её мысли. — Мы можем остановиться сейчас. — Он отводит её лицо, чтобы посмотреть в глаза, и в его взгляде — только правда. — Или можем продолжить. Но только если ты захочешь. Он перекатывается на спину, увлекая её за собой, чтобы она лежала на нём, её тело прикрывает его тело. Его руки скользят по её спине, лениво, успокаивающе. — А пока… — он накрывает её плечи одеялом, укутывая её, — …я просто буду здесь. И в этом «здесь» — целая вселенная обещаний. Что он не уйдёт. Что он выдержит её слёзы. Что он подождёт, сколько потребуется. Он целует её лоб, нежно, бережно, как самое драгоценное, что у него есть. — Мы никуда не спешим.