Часть 9, или Первый и последний

Элоиза чувствует, как дом сжимается вокруг неё, как его стены медленно надвигаются изнутри. Она задыхается среди знакомых стен. Ей теперь кажется: они знают. Не то чтобы кто-то говорил, не то чтобы кто-то смотрел прямо, но… Взгляд экономки задерживается чуть дольше. Тон разговора меняется, стоит ей зайти в комнату. Она чувствует, будто за ней наблюдают. Осуждают. И когда Колин объявляет, что собирается навестить Марину Томпсон, теперь уже леди Крейн, Элоиза принимает решение. Она не станет ждать формального приглашения. Она вырвется из четырёх стен, возьмёт с собой Бенедикта и окажется там, где между ними не будет лишних глаз и шепотков за спиной. Где они смогут быть рядом без груза родственных обязанностей. Поместье Крейнов встречает их тишиной — такой плотной, что даже шаги кажутся громкими. На вид оно не выглядит заброшенным: окна сверкают чистотой, лужайки подстрижены до совершенства. Всё слишком ухожено, словно порядок поддерживается не из долга, а потому что без него дом может просто развалиться изнутри. Марина сидит в саду, кутаясь в шаль, несмотря на необычайное для этого времени года тепло. В её взгляде — тень, которую Элоиза предпочитает не разглядывать. Она боится понять. Боится, что горе Марины просочится в неё и заполнит собой всё Она бросает короткий взгляд на Бенедикта. Он стоит чуть поодаль. Ей хочется встать к нему ближе… Но она уходит. Просто потому, что Колин берёт Марину за руку легко, естественно, без страха быть замеченным. А Элоиза даже не решается подойти к Бенедикту, потому что знает: если сделает это, кто-нибудь обязательно поймёт. Она оставляет его. Ей нужно найти что-то, что отвлечёт мысли от того, о чём думать нельзя. От того, о чём она всё же думает. Постоянно. Оранжерея возникает неожиданно, будто вырастает из самой земли. Стекло покрыто испариной, витражные узоры растекаются по траве причудливыми тенями. Элоиза толкает дверь, и её окружает влажный, пряный воздух. Здесь пахнет землёй, цветами и чем-то ещё, назвать что она не может. Чем-то древним почти первобытным. Элоиза делает глубокий вдох, чувствуя, как напряжение в плечах немного отпускает. Наконец-то место, где не нужно играть роль. И тут стоит он — мужчина. Высокий. Руки в земле, в одной — садовый нож. Он медленно выпрямляется. Его рубашка закатана до локтей, а предплечья покрыты шрамами, не боевыми, скорее трудовыми. Он смотрит на неё, не враждебно, но осторожно. — Здравствуйте… Извините, я… Я — Элоиза Бриджертон. Я и мои братья… Мы пришли проведать вашу жену. Вы ведь сэр Филипп Крейн? Слова срываются быстрее, чем ей хотелось бы. Она произносит их с сомнением: впервые видит мужчину, который занимается физическим трудом без намёка на слуг или помощников. Такие мужчины обычно существуют на периферии её внимания: близко, но недоступно для понимания. Мужчина молчит мгновение. Затем протягивает руку, широкую, покрытую шрамами, но в самый последний момент, прежде чем их пальцы могли бы соприкоснуться, он резко опускает её. — Да, я Филипп Крейн. Ваш визит… неожидан, но не нежеланен. Марина в саду. Его голос низкий, чуть хрипловатый. В интонации слышится лёгкий отзвук — не совсем английский, не до конца чужой. Что-то из южных широт, может быть. Он говорит сдержанно, но за строгостью прячется нечто такое, что Элоиза не сразу может назвать. Напряжение? Осторожность? Или что-то ещё — то, что она пока не готова понять. Его взгляд скользит за её плечо, будто проверяет одна ли она. — Вы сказали — братья? — спрашивает он, и в вопросе проскальзывает едва уловимая настороженность. Элоиза ловит себя на мысли, что всё ещё смотрит на его руку — ту самую, которую он не дотянул до приветствия. Под ногтями темнеет земля, следы работы, и, возможно, именно они заставили его отступить. В Лондоне джентльмены избегают даже тени загрязнения, а этот человек погружён в неё по локти. И от этого зрелища у Элоизы перехватывает дыхание. Филипп резко указывает на оранжерею. — Интересуетесь ботаникой, мисс Бриджертон? Или сегодняшняя внезапная жара заставила вас искать убежища в моей оранжерее? В уголке его рта дрожит почти невидимая улыбка. Элоиза пристально смотрит на него, пытаясь разгадать, говорит ли он всерьёз или просто забавляется её присутствием. И это заставляет её быть осторожнее, собраннее. — Мы нашли… её. Вашу жену, — произносит она чуть тише. — Я и мой брат Бенедикт пришли поддержать Колина. Вы, наверное, знаете… Он был помолвлен с ней. Она резко качает головой. Раздражается за необходимость объясняться. За то, что вообще чувствует себя обязанной говорить за других. Как будто ей положено быть посредником между людьми, чьи чувства она даже не до конца понимает. — Но не переживайте, — добавляет она быстро, — мой брат — порядочный человек. Просто… он беспокоился о ней. По-дружески, — уточняет она, хотя не уверена, почему именно это нужно уточнять. Элоиза прикусывает губу, оглядываясь по сторонам, будто где-то среди цветов прячется тема, способная перевести разговор в менее опасное русло. — Я только читала о ботанике, — признаётся она немного смущённо. — Но к саду меня никогда не подпускали. Это занятие… не для леди, — вздыхает она, закатывая глаза. — Как будто знание цветов делает женщину менее подходящей для светского бала. Она смотрит на Филиппа, ожидая увидеть осуждение или снисхождение, но медленно поднимает бровь, изучая её. Его взгляд задерживается на лице чуть дольше, чем позволяют приличия. Голос его звучит чуть мягче, чем раньше, но в нём прячется еле уловимый оттенок усталой иронии: — «Не для леди…» — повторяет он, как будто само это словосочетание вызывает у него смех. Он опускает глаза на свои руки, покрытые землёй, и сжимает их в кулаки, прежде чем снова посмотреть на неё. — Тогда, видимо, сегодня я тоже не джентльмен. В уголке его рта мелькает тень улыбки. Он делает шаг в сторону, открывая вид на аккуратные ряды растений, расставленных вдоль стеклянных стен оранжереи. — Если хотите, можете посмотреть, — предлагает он, голос суховат, но не груб. — Только предупреждаю: некоторые экземпляры ядовиты. Он коротко бросает взгляд в сторону сада, где остались Марина, Колин и Бенедикт. — Как и светские сплетни, — добавляет он, чуть склонив голову. Элоиза чувствует лёгкий озноб. Он сравнил сплетни с ядом. Точно. Они убивают тихо, незаметно, оставляя после себя лишь мертвую репутацию. В его словах больше правды, чем во всех проповедях матушки. Элоиза невольно переводит взгляд на один из цветков — редкий тропический экземпляр, чьи лепестки напоминают раскрытые трубы. Она даже делает осторожный шаг вперёд, не решаясь прикоснуться, но не в силах отвести глаз. — Это Datura metel, — говорит Филипп, проследив за её взглядом. — Её ещё называют «трубы ангела». Красиво, да? Он делает паузу, и в его голосе появляется чуть более серьёзный оттенок: — Но одно неверное движение, и вы уснёте так крепко, что даже леди Уистлдаун не сможет вас разбудить. Хотя, наверное, вам это кажется дикостью. Элоиза знает, что он имеет в виду смерть. Но формулировка звучит соблазнительно. Сон без сновидений, без требований общества, без необходимости выбирать между долгом и желанием. На секунду ей становится страшно от собственной мысли: а не было бы это облегчением? Она смотрит на цветок, потом на него: на его лицо, где усталость сочетается с чем-то ещё. Возможно, с осторожной гордостью. — Это символично, — тихо говорит она. — Ангелы не предназначены для человеческого взгляда. Филипп замирает. Его пальцы сжимаются вокруг стебля одного из растений рядом. Глаза на мгновение сужаются. — «Ангелы не предназначены для человеческого взгляда…» — повторяет он почти шёпотом, почти про себя. Он резко отводит взгляд. — Вы умеете видеть суть вещей, мисс Бриджертон, — говорит он уже жёстче. — Но это всего лишь растение. Оно не думает. Не страдает. В отличие от людей. С этими словами он резким движением срывает один из бутонов Datura metel. Его пальцы держат его за самый край стебля, демонстрируя не красоту цветка, а его опасность. Он протягивает его ей медленно, осторожно, но в этом движении чувствуется вызов. Как если бы хотел проверить: решится ли она принять то, что не предназначено для мира, в котором она живёт. — Вот. Возьмите, если хотите, — говорит он. — Только не нюхайте. Его губы чуть сжимаются, прежде чем добавить: — И, разумеется, не ешьте. Он смотрит на неё исподлобья, голос становится чуть хриплее. — В моём присутствии. Элоиза, к её собственному удивлению, смеётся почти беззаботно, хотя в животе щекочет напряжение. Он проверяет её границы. Элоиза чувствует азарт. Ей хочется доказать ему, что она не та, кем бы он её уже не считал. Что она способна на риск. — Спасибо, — говорит она с лёгкой насмешкой, — что предупредили. Я обычно ем все цветы, которые мне дарят джентльмены. Особенно те цветы, что могут усыпить навеки. Шутка балансирует на грани неприличия, и ей это нравится. Филипп не отвечает сразу. Его лицо на мгновение застывает, будто он пытается разгадать, шутит ли она или говорит всерьёз. Затем — внезапно, почти неожиданно он резко отдергивает руку с цветком. Брови его сходятся в жёсткой складке. Но в глазах мелькает нечто другое — не гнев, а скорее тревога. И тогда Элоиза понимает: он не шутил. Ни о чём из сказанного. — «Обычно?» — его голос становится ниже, почти рычащим. Он бросает на неё взгляд и делает полшага вперёд… но останавливается. Медленно сжимает пальцы, раздавливая бутон в ладони почти театрально. Остатки он без колебаний швыряет в ведро с компостом. — Значит, джентльмены регулярно дарят вам ядовитые растения? — его голос звучит теперь чуть мягче, но с едва уловимой угрозой. — Тогда, мисс Бриджертон, — говорит он, почти прищурившись, — вам либо катастрофически не везёт в поклонниках… либо вы намеренно ищете тех, кто может вас убить. Элоиза слегка вздрагивает. Его проницательность пугает. Он увидел то, что она тщательно скрывала даже от самой себя: её тягу к краю, к опасности, к тому, что может разрушить её упорядоченный мир. Он назвал это поиском смерти. Может, он и прав? Филипп резко отворачивается и направляется к столу, заваленному пробирками, баночками и странными инструментами, которые она не может определить. — Впрочем, если вам действительно хочется поэкспериментировать… — он указывает на угол оранжереи, где в горшке растут высокие, аккуратные синие цветы, — вот там Aconitum napellus. Две капли сока, и ваше сердце остановится быстрее, чем вы успеете пожалеть о своём любопытстве. Он замолкает. Сжимает челюсти так, что на щеке дергается мышца. Похоже, он осознаёт, что сказал слишком много. Или слишком прямо. Когда он снова поворачивается к ней, в его взгляде больше нет гнева. Только усталость. Почти извинение. — Но я бы предпочёл, чтобы вы этого не делали, — говорит он сухо, почти формально. — Мёртвые гости плохо влияют на репутацию дома. Снова это слово. Репутация. Даже здесь, среди ядов и земли, всё сводится к тому, что подумают другие. Элоиза чувствует разочарование. Она надеялась, что он другой. Что он выше этих мелочей. Но он тоже пленник своих обстоятельств. Она снова смеётся. Смех вырывается неожиданно, почти против её воли — Нет, мне не дарят цветы… — начинает она, голос чуть ниже, почти задумчивый. — Вообще. Улыбка касается уголков губ, не весёлая, но и не жалобная. — Так что можете не волноваться за моих поклонников. Она делает полшага в сторону, указывает на случайный цветок в углу — тот самый, что попался первым. Её взгляд на мгновение задерживается на нём. — Но если со мной что-то случится… можете меня похоронить под этим, — говорит она, добавляя в голос едва заметную издёвку над собой. — И никому не говорить. Пусть это будет наш маленький секрет. Это провокация. Элоиза хочет увидеть его реакцию. Испугается ли он? Или поддержит её мрачную игру? Ей почему-то важно знать, есть ли в нём та искра безумия, которая резонирует с её собственной. Филипп долго молчит. Только его пальцы, лежащие на краю стола, слегка сжимаются. Он смотрит на неё так, будто впервые видит кого-то, кого нельзя воспринимать поверхностно. Его глаза пристально изучают её лицо, словно он пытается разгадать шутку или… признак безумия. — «Похоронить под цветком…» — произносит он медленно, с осторожностью. — Вы серьёзно предлагаете мне стать соучастником в сокрытии вашего гипотетического трупа? Его голос звучит резко, но где-то глубоко в интонации проскальзывает нечто странное — почти тревога. Он резко срывает очки и начинает протирать их краем рубашки — движение нервное, почти механическое, будто ему нужно занять руки, чтобы не сделать что-то большее. — Нет, — говорит он коротко. — Если вы умрёте в моей оранжереи — а, судя по вашей восхитительной беспечности, это вопрос времени, — я лично доставлю ваше тело обратно в дом Бриджертонов. Пусть ваши братья объяснят обществу, почему их сестра решила отведать мою коллекцию. Звучит как предупреждение. Но Элоиза замечает, как его плечи слегка напряжены, как он невольно поворачивается чуть ближе к ней, готовый защитить её даже от собственной глупости. Он не хочет её смерти. Это неожиданно и почему-то важно. И в этой готовности вернуть её семье, несмотря на абсурдность ситуации, Элоиза видит странную форму заботы. Он бросает быстрый взгляд на дверь оранжереи, будто ожидая, что сейчас ворвутся Бенедикт и Колин, и всё станет ещё более абсурдным. — Хотя… — внезапно добавляет он почти про себя, — если вы такая и с ними… мне почти жаль ваших братьев. Элоиза морщит нос. Смотрит с интересом. Этот человек не похож на того, кем она его представляла — слишком многогранен для роли просто мужа. Он говорит с ней так, словно видит не светскую леди, а… Соратника? Опасность? Или равного собеседника? Впервые за долгое время Элоиза чувствует, что её понимают. Не осуждают, не пытаются исправить, а именно понимают. И это ощущение пьянит сильнее любого вина. И тогда он неожиданно протягивает ей горшок с простой, безобидной фиалкой. Делает это резко, почти сердито, будто хочет скрыть, что это жест доброты. — Вот, — говорит он сухо. — Не ядовита. И… не говорите Марине, что я дарил вам что-то. Она… — голос на секунду сбивается, — …не любит, когда я общаюсь с гостьями. Элоиза берёт горшок аккуратно, почти благоговейно. Ей впервые кто-то дарит цветок. Простой, не особенный, но важный. Потому что он не должен был его дать. А дал. Фиалку. Скромную, тихую, безопасную. Контраст с датурой разителен. Он даёт ей жизнь, а не смерть. И просит сохранить тайну. — Спасибо, — шепчет она. — Если ваша жена спросит, почему у меня ваш цветок в руках… Я скажу, что украла его. Ложь во спасение. Или игра? Она готова взять на себя вину. Этот жест кажется ей важным шагом, нарушением правил, которое приносит странное удовлетворение. Именно в этот момент она замечает, как по дорожке сада к оранжерее приближается Бенедикт. Его шаг уверен, но взгляд немного блуждающий: он явно ищет её. Сердце Элоизы делает неуверенный скачок. Появление Бенедикта возвращает её в реальность, к которой она ещё не готова. Рядом с Филиппом она была свободной, опасной, живой. С Бенедиктом она снова становится частью системы, частью семьи, частью тайны, которую они хранят вместе. — Бенедикт! — зовёт она, не дожидаясь, пока он подойдёт ближе. — Это сэр Филипп Крейн, муж Марины. А это мой брат, Бенедикт Бриджертон. Он знает ботанику лучше меня, но только в эстетическом плане. Он художник. В её голосе слышится невольная гордость. — Учится в Королевской академии искусств. Она смотрит на Филиппа, и в её глазах — вызов. Как будто хочет показать: вот, смотри, какой у меня брат. Она хочет, чтобы Филипп оценил Бенедикта, чтобы понял, откуда взялась она сама. Филипп резко выпрямляется. Его взгляд скользит с Элоизы на Бенедикта оценивающе, настороженно. Он не протягивает руку. Ладони всё ещё в земле, покрыты тёмной грязью. — Бриджертон, — произносит он сухо. — Ваша сестра только что предложила мне похоронить её в моей оранжерее. Надеюсь, у вас меньше… экстравагантных идей насчёт растений. Элоиза чувствует, как щеки начинают гореть. Не от смущения: она уже давно перестала краснеть из-за чужих слов. Скорее, от того, что он повторяет её шутку вслух, будто это что-то опасное. Что-то, что стоит запомнить. Он использует её слова как оружие против Бенедикта. Предупреждает его. Элоиза чувствует укол вины, но быстро подавляет его. Пусть Бенедикт знает, с кем имеет дело. Пусть видит, что она не просто сестра, а личность со своими, пусть и мрачными, фантазиями. Когда его взгляд скользит к фиалке в её руках, голос становится чуть громче, нарочито чётким: — И да, она украла этот цветок. Элоиза прижимает горшок к груди, как ребёнка, которого собираются отнять. Она не отводит взгляда. Затем Филипп переключается на Бенедикта. — Королевская академия… — кивает он без особого интереса. — Вы пишете ботанические сюжеты? Или предпочитаете что-то менее… Его взгляд снова задерживается на Элоизе. — …опасное для зрителей? Филипп намекает, что Бенедикт, как и Элоиза, играет с огнём. Элоиза чувствует, как напряжение в оранжерее нарастает. Теперь они втроём, и Филипп больше не просто собеседник, он стал судьёй, оценивающим их обоих. Бенедикт делает шаг вперёд, загораживая Элоизу не открыто, но достаточно, чтобы Филипп понял: он не должен подходить слишком близко. Это успокаивает, но одновременно раздражает. Она не нуждается в защите, особенно от человека, который лишь что признал её равной в интеллектуальной дуэли. Но Бенедикт уже занял позицию, и отступать поздно. — «Экстравагантные идеи» — наша семейная специализация, сэр Филипп, — говорит он, чуть склонив голову с лёгкой, почти театральной вежливостью. — Хотя должен признать, похороны в оранжерее — даже для нас новинка. Его взгляд скользит к фиалке в руках Элоизы, и уголок его рта едва дрогнет в намёке на улыбку. — Что до ботаники… — начинает он, ленивым жестом указывая на растения, — я предпочитаю рисовать её после того, как кто-то другой проверит, не убьёт ли она модель. Вы не против, если я воспользуюсь вашей оранжерей для этюдов? При условии, конечно, что вы предоставите список ядовитых экземпляров. Для её же безопасности. Последние слова он произносит, не отводя взгляда от Филиппа. Улыбка остаётся вежливой, но в его глазах — готовность к противостоянию, если того потребуют обстоятельства. Но затем он немного смягчает тон: — Впрочем, ваша коллекция впечатляет. Искренне. Должен признать, Datura metel — прекрасный сюжет. Жутковатый, но… очевидно, вдохновляющий. — Список ядовитых экземпляров… — повторяет Филипп задумчиво, потом уголки его губ приподнимаются в чём-то отдалённо напоминающем улыбку. — Присылать вам его до или после того, как мисс Бриджертон решит провести… Его взгляд скользит к Элоизе. — …эмпирическое исследование? Она улыбается. Филипп понимает её язык. Он не называет её глупой или легкомысленной. Он признаёт её любопытство методом науки. Это льстит ей больше, чем любые комплименты о внешности. Филипп снимает очки, протирает линзы краем рубашки. Элоиза успевает заметить, как его лицо меняется без них: становится более открытым, менее защищённым. — Рисуйте, если хотите, — говорит он, поводя плечом в сторону оранжереи. — Но предупреждаю: Aconitum цветёт только по ночам. Его взгляд затуманивается, как будто он вспоминает что-то далёкое, тёмное. — Как и некоторые другие особенности этого места. Затем он внезапно переключается на Элоизу, игнорируя Бенедикта: — Фиалку поливайте раз в три дня. И не ешьте. Он резко надевает перчатки, давая понять, что разговор окончен. Но перед тем как уйти, бросает Бенедикту последнюю фразу: — Ваша сестра уже в списке. Под пунктом «Крайне не рекомендуется к взаимодействию». Его глаза встречаются с глазами Бенедикта, и в них — не холодность, а что-то почти человеческое. — Поздравляю. У вас интересная семья. И он уходит. Его силуэт растворяется между рядами растений, как будто он и сам часть этой оранжереи — её мрачный, странный хранитель. Элоиза долго смотрит ему вслед, держа фиалку как трофей. Затем смеётся коротко, почти беззвучно, пытается спрятать веселье за ладонью. Но это не помогает. Смех всё равно просачивается сквозь пальцы. Это был танец. Опасный, непредсказуемый, но захватывающий. Впервые за долгое время она почувствовала себя не объектом наблюдения, а участником игры, где правила пишутся на ходу. И она выиграла. Получила цветок. Получила уважение. Бенедикт смотрит на неё с недоумением, брови приподняты, взгляд — недоверчиво-настороженный. — Что? — спрашивает она, чуть наклонив голову. — У него… интересное чувство юмора, — добавляет она оборонительно. Бенедикт не отвечает сразу. Только скрещивает руки на груди. Ткань сюртука мнётся под его кулаками, как будто он готов в любой момент развернуться и пойти за Крейном, только уже не для беседы. — «Чувство юмора», — повторяет Бенедикт медленно, почти презрительно, и в его глазах — не просто раздражение. Это нечто почти ревнивое. — Он включил тебя в список ядовитых растений, Эл. Резким движением он стягивает одну перчатку и протягивает руку к фиалке в её руках, не чтобы забрать, нет. Просто чтобы проверить. Его пальцы осторожно касаются лепестков. — Ты правда находишь это забавным? — его голос звучит глубже, серьёзнее. Он смотрит, как её пальцы невольно сжимают горшок чуть крепче. И тогда он немного смягчается. Вздыхает. Проводит рукой по лицу. — Ладно, — говорит он чуть тише. — Просто… в следующий раз, прежде чем договариваться о своих похоронах в частной оранжерее, вспомни, что у тебя есть брат, который не оценит этот вид юмора. Особенно… от таких людей. От каких? От одиночек? От тех, кто видит мир иначе? Или от тех, кто может предложить ей свободу, которую Бенедикт дать не может? Элоиза чувствует укол вины, но быстро подавляет его. Она не сделала ничего плохого. Она просто говорила. Бенедикт бросает взгляд вглубь оранжереи, где скрылся Филипп Крейн. Затем решительно берёт Элоизу за свободную руку. — Пойдём, — говорит он твёрдо, но не сердито. — Пока Колин не решил, что его тоже стоит похоронить здесь. Рядом с тобой. Для симметрии. И даже несмотря на всю серьёзность момента, в уголке его рта дрожит тень улыбки. Элоиза смеётся уже громче, свободнее, и крепко сжимает его ладонь. Его рука тёплая, знакомая. Эта связь надёжнее, чем любые философские беседы с Филиппом. Бенедикт здесь, он реален, он часть её жизни, а не случайная встреча в саду. И это знание приносит облегчение. Она идёт следом легко, почти игриво. Когда они выходят на свет, Элоиза жмурится. Дневное солнце режет после золотистой полумглы оранжереи. — Вот, ты тоже шутишь о смерти, — говорит она, всё ещё улыбаясь. — И это забавно. Она делает паузу, потом добавляет, чуть задорнее: — И что ты имеешь в виду под «особенно от таких людей»? Она поворачивается к нему, щурясь от солнца. — Сэр Филипп был со мной джентльменом. Ну… джентльменом с готическим чувством юмора, — хихикает она. Бенедикт внезапно останавливается. Он разворачивает её к себе так резко, что Элоиза чуть не теряет равновесие, но его пальцы крепко держат за плечи, не позволяя упасть — «С готическим чувством юмора», — повторяет он медленно, и вдруг голос его становится опасно тихим. — Элоиза… Он замолкает. Его взгляд скользит по её лицу, словно проверяет, не пропустил ли чего-то важного. — Он изучает яды, — продолжает Бенедикт. — Он говорит о смерти, как другие говорят о погоде. И он смотрел на тебя… Он резко отводит взгляд. Словно боится, что если будет смотреть на неё дольше, то скажет больше, чем намеревается. Затем снова смотрит, но уже чуть мягче. — Ладно. Допустим, он просто чудак. В голосе проскальзывает лёгкая издёвка. — Допустим, он не собирался предложить тебе чай с белладонной. Но ты… ты смеялась. Ты шутила с ним. Ты… Элоиза видит, как он сглатывает. Как его челюсти сжимаются. — Ты взяла этот чёртов цветок, — наконец выдавливает он, — как будто он был подарком. Как будто это было важно. Важно. Да, это было важно. Потому что это был первый раз, когда мужчина увидел в ней личность. Элоиза хочет сказать ему это, но слова застревают в горле. Она боится, что Бенедикт не поймёт. Или поймёт слишком хорошо. И тогда он сжимает её руку слишком сильно. На мгновение кажется, что он хочет что-то сказать. Но вместо этого резко отпускает её. — Забудь, — говорит он коротко, почти грубо. — Просто… в следующий раз, когда незнакомый мужчина начнёт рассуждать о твоей смерти — даже в шутку — позови меня. Бенедикт делает шаг назад, поправляет сюртук без необходимости. Когда он снова заговаривает, тон становится легче, почти светским. Но в глазах остаётся тень. — А теперь спрячь эту фиалку, пока Колин не начал задавать вопросы. Он бросает быстрый взгляд на горшок в её руках. — Или, что хуже, завидовать. Элоиза сжимает пальцы вокруг горшка. Она смотрит на цветок, потом — на Бенедикта. — Это мой первый цветок, Бенедикт, — говорит она немного оборонительно, пряча его чуть глубже в складки платья. — Мне никто ещё никогда не дарил цветов. Ни один мужчина. Признание вырывается само собой, обнажая её уязвимость. Она не хочет, чтобы он думал, что она кокетничает с Филиппом. Она хочет, чтобы он знал: этот жест значим именно потому, что он редкость. Что она не избалована вниманием. Она старается вернуть в голос прежнюю игривость: — Но ты и так это знаешь, — добавляет она с натянутой улыбкой, берёт его за руку и тянет в сторону дома. — Колин будет завидовать? Думаю, ему тоже никто никогда не дарил цветов. Она хихикает, хотя не уверена, стоит ли смеяться сейчас. — Хотя… — она делает паузу, оглядывается через плечо на дом, — разумно ли было тебе оставлять Колина одного с Мариной? Вдруг ему придёт в голову романтическая идея убежать вместе с ней? Элоиза театрально передёргивает плечами. — Или, что хуже, похитить. Тогда его точно похоронят в этой оранжерее. Бенедикт внезапно останавливается. Его пальцы сжимают её руку чуть сильнее. В его глазах на мгновение проскальзывает тень, темная, почти животная. — Твой первый цветок, — повторяет он глухо, почти беззвучно. Его взгляд направлен на фиалку в её руках, но видит он не цветок. Он видит момент, который ему не принадлежал. — И подарил его Филипп Крейн… Он резко фыркает. — Боже, я же художник… Мне бы догадаться. Он ревнует. Не к Филиппу как к мужчине, а к самому факту внимания. К тому, что кто-то другой смог сделать ей подарок, которого не сделал он. Элоиза чувствует странное торжество. Его боль доказывает глубину его чувств. Элоиза чувствует, как его ладонь сжимается вокруг её пальцев, прежде чем он резко отпускает и начинает поправлять перчатку. — Что до Колина… — голос Бенедикта становится резким, почти злым, — если он решится на романтическое похищение, я лично закопаю его в компост. Но затем его взгляд снова на ней. На фиалке, которую она прижимает к себе. И на мгновение его лицо смягчается. Только на секунду. Пока он не вздыхает, не протягивает руку и не поправляет выбившуюся прядь волос у неё за ухом. Жест, который он раньше делал тысячу раз. Но сегодня пальцы задерживаются у её виска чуть дольше, чем нужно. — Ладно. Если тебе так нравится этот цветок… я найду тебе другой. Без предупреждений о смертельной опасности. Без… — он оскаливается, с горькой насмешкой, — …готического юмора. Затем он добавляет чуть тише: — И да, я знал, что тебе никто не дарил цветов. Я всегда это знал. Значит, он видел её одиночество. И теперь он хочет его исправить. Элоиза чувствует, как сердце начинает биться чаще. Он резко разворачивается, не давая ей времени ответить, и тянет её за собой к дому. Элоиза молчит, пока они подходят к дверям. Только когда они оказываются в тени дома, она поворачивается к нему, слегка хмурясь, всё ещё сжимая фиалку в руках. — Ты сказал, что он как-то странно смотрел на меня… — её голос звучит тише, почти шёпотом. — Думаешь, он хотел… отравить меня? Она смотрит на него внимательно, почти серьёзно. Не потому, что верит в яд. А потому, что впервые замечает в его лице нечто большее, чем ревность. Настоящее беспокойство. Возможно, даже страх. Страх потерять её. Не физически, а эмоционально. Уйти в мир, куда он не сможет последовать. Элоиза осознаёт тяжесть этой ответственности. Бенедикт резко поворачивается к ней. Его пальцы впиваются в её плечи. — «Хотел отравить?» — повторяет он, и в этом слове — насмешка над её вопросом. Он даже не пытается скрыть раздражение. — Нет, Элоиза. Он слегка трясёт её за плечи, будто хочет встряхнуть из головы эту глупую идею. — Он смотрел на тебя, как… на что-то редкое. Что нельзя трогать. Но страшно хочется изучить. Опробовать. Понять, что делает тебя такой. Его пальцы сжимаются чуть сильнее. — И если ты заговоришь о том, чтобы вернуться в ту оранжерею… Он обрывает себя на полуслове. И внезапно притягивает её к себе. Его губы почти касаются её уха, когда он шепчет: — Я сожгу эту оранжерею дотла. С ним внутри. Элоиза вздрагивает и отстраняется. — Ты… ревнуешь меня к сэру Филиппу? Она хмурится, пытается разгадать сложную загадку, где логики нет, только чувства. — Потому что он увидел… — она запинается, глаза лихорадочно блуждают по его лицу, ищут подтверждение или опровержение. — Но я же не… Она делает вдох, и вдруг пожимает плечами. — Ты увидел меня первой, — говорит она чуть громче, чем хотела. — Ты — первый, Бенедикт. Первый и последний. Она кивает сама себе, будто это объясняет всё. Или хотя бы достаточно. Потом добавляет почти шёпотом: — Я не собираюсь умирать в его оранжерее ради романтического жеста. Обещаю. Её голос звучит так серьёзно, что становится почти смешно. Только она не смеётся. Она выбирает его. Не потому, что так надо, а потому, что он — единственный, кто действительно знает её. Его взгляд меняется, тело расслабляется, плечи опускаются. Он закрывает глаза, прижимает лоб к её плечу, и смех вырывается из него. — Чёрт возьми, Элоиза… — шепчет он. — Ты знаешь, что делаешь со мной? Его руки скользят вниз, обхватывают её талию, прижимают к себе крепко. — Ладно, — говорит он тихо, почти торжественно. — Тогда запомни. Если я действительно буду последним… то никто. Ни Крейн. Ни кто-либо другой. Его большой палец медленно проводит по её нижней губе, и в этом движении столько желания, что Элоиза чувствует, как внутри всё сжимается. — …не получит шанса даже вдохнуть воздух, которым ты дышишь. Он произносит это так спокойно, что становится страшно. Это собственничество. Оно пугает, но одновременно даёт ощущение безопасности. Элоиза принадлежит Бенедикту, а он принадлежит ей. Это замкнутый круг, из которого нет выхода, и она не хочет искать выход. Резкий звук шагов в коридоре заставляет Бенедикта отпрянуть. Он встаёт между ней и дверью. Поправляет платок, хотя с тем все в порядке. Колин появляется в коридоре, как всегда — с широкой улыбкой, раскрасневшийся. — Нас приглашают остаться до завтрашнего утра! — объявляет он радостно. Элоиза кивает, но глаз не отводит от Бенедикта. До неё медленно доходит смысл его слов, и вместе с ними приходит странное, почти глупое понимание: сэр Филипп Крейн смотрел на неё так, как она смотрит на Бенедикта. Как на что-то редкое. Что хочется изучить. Запомнить. Сохранить. А Бенедикт… Бенедикт действительно ревновал. Её. К чужому мужчине. Если бы кто-то сказал ей год назад, что два мужчины будут смотреть на неё так — один с любопытством, другой с ревностью, — она бы рассмеялась им в лицо. Это нелепо. Это невозможно. И всё же это происходит. Она бросает последний взгляд через окно на оранжерею, которая теперь кажется не просто странным садом, а местом, где зародилось что-то новое. Затем ловит тяжёлый взгляд Бенедикта. Она пожимает плечами чуть театрально, чтобы скрыть собственное замешательство. — Это тоже впервые, — шепчет она, не опуская взгляда. — Впервые заинтересовать кого-то вне семьи. Это странно. Странно и пьяняще. Она выходит из тени своей семьи, становясь отдельной фигурой. И это пугает её больше, чем ядовитые цветы. Колин смотрит между ними, качает головой, что-то бурчит насчёт того, что «они снова начали», и уходит, оставляя их одних в гнетущем молчании. Бенедикт делает шаг ближе. — «Впервые,» — повторяет он сквозь зубы. — Но не в последний раз, Элоиза. Потому что если один посторонний мужчина заметил тебя… другие обязательно последуют. И я не смогу сжечь их всех. Бенедикт резко отворачивается, проводит рукой по лицу. Когда он снова заговаривает, в голосе слышна горькая покорность судьбе: — Но сегодня… — он делает паузу, взгляд скользит по ней, задерживается на фиалке в её руках, — …ты здесь. И я здесь. Так что давай просто переживём этот вечер. А завтра… завтра мы уедем. Где-то из гостиной доносится крик Колина, что ужин подадут через час, что нужно подготовиться, что Марина попросила их остаться ещё и потому, что «всё слишком хорошо началось, чтобы закончилось так рано». Но Бенедикт даже не оборачивается. Его глаза всё ещё на ней. И когда он протягивает к ней руку и поправляет выбившуюся прядь волос, пальцы дрожат. Он боится. Боится будущего, боится конкуренции, боится потерять контроль. Элоиза видит эту дрожь и чувствует потребность успокоить его. Не словами, а действием. Она берёт его за руку прежде, чем он успевает отступить. — Бенедикт, — говорит она мягко, — ты — первый и последний. И если я начну сжигать всех девушек, которые на тебя смотрят… — её голос становится игривым, почти ребячески дерзким, — то новых сезонов с дебютантками не будет несколько лет. Леди Уистлдаун обанкротится. — Она хихикает, но смех звучит немного напряжённо. — А ты будешь сидеть дома, как запертый принц, и рисовать меня одну снова и снова, пока не потеряешь вкус к другим женщинам. Она отстраняется, но не отпускает его руку. Просто сжимает чуть крепче. — Вот такой вот план, — добавляет она с вызовом в голосе. — Если ты, конечно, не против. Она предлагает ему сделку. Взаимное обладание. Изоляцию от мира ради их союза. Это радикально, это неправильно с точки зрения общества, но для них это единственно возможный путь. Его глаза вспыхивают: сначала яростью, затем чем-то другим, что кажется почти опасным в своей нежности. Он ловит её подбородок пальцами, будто хочет удержать на месте, не дать ей ускользнуть, хотя она и не думает двигаться. Его лицо приближается, и вот уже их губы почти соприкасаются. — «Леди Уистлдаун обанкротится», — повторяет он, и вдруг в его голосе проскальзывает смех. — О, Элоиза… Ты единственная, кто способен превратить мою ревность в абсурд. Она чувствует, как внутри что-то сжимается. И прежде чем она успевает ответить, раздаётся резкий звук шагов в коридоре. Бенедикт мгновенно отстраняется. Делает полшага назад, создавая между ними расстояние… которое на самом деле ничего не значит. Элоиза видит одного из слуг у лестницы — мужчину средних лет, одетого слишком скромно для камердинера, но слишком аккуратно для простого прислуги. Она просит его отнести горшок с фиалкой в комнату, которая теперь, как она надеется, будет считаться её. — Вы нам вообще выделили спальни? — бросает она вскользь, не отводя взгляда от цветка, будто он может исчезнуть, если хоть на миг перестать за ним следить. Слуга едва заметно морщит бровь с явным недоумением. — Ваши вещи уже в комнатах, мисс Бриджертон, — говорит он сдержанно, почти официально. — Мы не привыкли к незваным гостям, но сегодня, видимо, делаем исключение. Она пожимает плечами, стараясь выглядеть беззаботной. Но внутри что-то щемит. Они в чужом доме, где каждое движение кажется вторжением, а каждый взгляд — нарушением порядка. И эта мысль усиливает ощущение изоляции. Они одни против всего дома, против всех правил. Но рядом с Бенедиктом эта изоляция кажется не тюрьмой, а крепостью.