Часть 12, или Пузырьки и преданность

Элоиза, Бенедикт и Колин прибывают обратно из поместья Крейнов как раз к их семейному балу в Обри-Холле — «Балу сердец и цветов». Дом встречает их шумом, светом, запахом воска, роз и какой-то ужасной сладости, от которой сразу хочется чихать. Сердца из бумаги висят на лентах, как символы любви. Цветы — вырезанные из ткани, склеенные — не дышат. Они красивы, как картины на стенах, как её собственная реплика на вопрос: «Ну как, Элоиза, рада вернуться домой?» — О, невероятно рада. Ложь даётся ей легко. Она возвращается в декорации, где всё предсказуемо, безопасно и мертво. Здесь нет ядов, нет страсти, нет Филиппа Крейна. Есть только маскарад. Элоиза возвращается к своей роли — той самой девочки, что задаёт слишком много вопросов, смеётся слишком громко и никогда не сидит спокойно. Роль раздражающей младшей сестры, что всем мешает, всем не угодит, и всё знает лучше. Она смотрит на Бенедикта. Он тоже вернулся к роли. Снисходительного старшего брата, который терпит её выходки. Его плечи становятся чуть шире, взгляд — чуть холоднее, голос — чуть громче. Он превращается в Бенедикта Бриджертона, джентльмена. Он улыбается матери. Он кивает Энтони. Он говорит о погоде. О книгах. О цветах. Но когда она улыбается ему, он отвечает. Всего на секунду. Взгляд — чуть теплее, чем положено. Улыбка — чуть живее, чем принято. Но этого — достаточно. После приведения себя в порядок, охов и ахов горничных от её «укусов насекомых» на шее и плечах и отчаянных попыток скрыть их шалью («Мисс, это не комары, это следы!» — «Да, именно. От очень настойчивого комара»), Элоиза наконец спускается вниз. Она находит Пенелопу у вазы с искусственными лилиями. В её руках — веер, который она открывает и закрывает. Слишком часто она задаёт вопросы о событиях в поместье Крейнов. Слишком пристально смотрит на Колина. Слишком нервно поправляет перчатки, когда всплывает имя Марины. В её голосе — дрожь, которую она пытается скрыть за интересом. — Ты ведь была там, — говорит она. — Что-то между ними… изменилось? — Я не могу тебе рассказать, что произошло между Колином и Мариной, — говорит Элоиза. — Кроме разбитых сердец и увядших цветов. Она с намеком оглядывает украшения бала: сердца, ленты, розы, которые завтра упадут на пол и их выметут вместе с пылью. — Они оба скучные и банальные, как этот бал, — добавляет она тише. Затем она смотрит на Пенелопу, которая не знает. Её секрет уже знает посторонний — Филипп Крейн. Её секрет знает брат — Колин. Почему бы его не знать и подруге? Пенелопа. Её самая верная. Её самая тихая. Та, кто хранит её детские слёзы, её мечты. Та, кому можно доверить даже это. Элоиза чувствует, как внутри что-то сжимается. Страх. Или облегчение. Или то и другое. Она хочет разделить свою тайну. Ей нужно подтверждение, что она не чудовище. Что её чувства имеют право на существование, даже если мир так не считает. — Но если ты готова услышать, что произошло между мной и Филиппом Крейном… — она делает паузу, взгляд скользит к Бенедикту, и сердце её сжимается, — …и мной и другим джентльменом… — голос её чуть дрожит, но она продолжает, — …и держать это в секрете до конца… моих дней, то… — она дерзко поднимает брови. — Мне бы хотелось с тобой поделиться. Она делает паузу. Дышит. Считает до трёх. До десяти. Внутри всё кричит, чтобы она остановилась. Но что-то большее кричит громче — нужда в правде. И тут — не как та, что шутит, чтобы спрятаться, а как та, что решила быть видимой, — она добавляет: — Но предупреждаю, этот секрет, возможно, будет давить тебе на душу уже до конца… твоих дней. Голубые глаза Пенелопы расширяются. Сначала от любопытства, как у ребёнка, которому обещают запретную сказку, затем от чего-то ещё… тревоги? Осознания? Элоиза не может быть уверена. Но видит, как её пальцы слегка дрожат, сжимая веер. Пенелопа делает шаг ближе, будто боится, что кто-то подслушает среди шума бала, где все улыбаются, болтают, танцуют, и при этом не слышат ничего, кроме звона бокалов и собственного эха. — Ты знаешь, что можешь доверять мне, — шепчет Пенелопа, но в её голосе есть лёгкая нотка сомнения, как будто она сама себе не верит. — Я… я давно храню твои секреты. Даже те, о которых ты не подозреваешь. Элоиза замечает, как она слегка краснеет. — То есть… конечно, я никому не расскажу. Но… Пенелопа колеблется. Её взгляд скользит по залу. Он ищет кого-то. Или избегает чей-то взгляд? Элоиза замечает: она смотрит на Колина. На его улыбку — слишком яркую, слишком натянутую. На его руку, которая чуть дрожит, когда он берёт бокал. Или это её воображение? — Ты уверена, что хочешь мне это рассказать? — её голос звучит почти… виновато. Как будто она уже знает, что услышит. — Иногда… некоторые вещи лучше оставить при себе. Элоиза уже сомневается. Пенелопа не лжёт. Но и не говорит правду. — Если тебе это принесёт спокойствие, — говорит она и нервно смеётся, — этот секрет знает и Колин, и он впечатлён. До потери сознания. Так что, если что, ты можешь с ним это обсудить за чашкой чая, — она проговаривает абсурд и снова смеётся. — Ещё секрет знает сэр Филипп Крейн, муж Марины… Ты с ней переписываешься? Она задаёт вопрос, но не ждёт ответа. Потому что уже знает. Потому что видит, как Пенелопа не смотрит на неё. Как её глаза мечутся к двери. — Я знаю, что злюсь на неё за то, что она чуть не заставила Колина жениться на себе обманом. Но их дом — кошмар, их семья… — она замолкает, глаза бегают по залу, по бумажным сердцам, по лицам, которые улыбаются. — В общем, пиши ей или пиши чаще, — она говорит быстро, лихорадочно. — Хотя её муж… Он не такой ужасный. Гораздо интереснее её. И под интереснее я имею в виду, что он словно тот цветок, что красив и смертелен, и ты знаешь, что он ядовит, но всё равно тянешься к нему, чтобы… умереть красиво. Она краснеет. Она сказала это вслух. Сравнение с ядовитым цветком вырывается не случайно. Оно отражает её собственное состояние. Она тянется к запретному, к опасному, потому что только там чувствует себя живой. — Что я несу. Забудь. Но… Взгляд скользит в сторону, и она видит Бенедикта. Он стоит рядом с Колином, улыбается чему-то, что тот говорит. — О, нет, — шепчет она. — Я наверное, должна была ему сказать, что хочу рассказать тебе. Это же не только мой секрет, — она смотрит на Пенелопу. — Я такая неуклюжая в… сердечных делах, Пенелопа. Она делает паузу, пальцы сжимаются на складках платья. — Скажи, что ты услышала то, что я шепчу между строк, то, что боюсь сказать прямо, — шепчет она и тянет Пенелопу за вазу с цветами. Пенелопа почти спотыкается, следуя за ней. — Элоиза, я… — она запинается. — Я не переписываюсь с Мариной. Не после… всего. Элоиза видит, как губы её дрожат, когда она пытается улыбнуться, и как эта попытка рушится, превращаясь в нервную гримасу. Но тут её взгляд скользит к Бенедикту, который как раз поворачивается в их сторону, и она резко отводит глаза. Слишком резко. — Ты права. Может, тебе… стоит поговорить с ним сначала? — она выдавливает из себя. Тепло разливается по её щекам, и Элоиза понимает: Пенелопа знает. Не всё. Но достаточно. Интуиция Пенелопы пугает. Она видит то, что скрыто от других. И эта осведомлённость делает разговор ещё более опасным. Пенелопа слишком крепко сжимает веер, так сильно, что тонкая костяная пластинка трескается у неё в руках. Элоиза видит, как она вздрагивает от этого звука. — Прости, — она бормочет, пряча сломанный веер в складках юбки. — Просто… если это так важно, то… может, не стоит рисковать? Голос её звучит странно хрипло. Она тут же откашливается, будто пытаясь вернуть себе хоть частичку той Пенелопы, которая всегда знала, что сказать и когда. — Я хочу помочь, — шепчет она. — Но боюсь, что… не справлюсь. И Элоиза понимает: её подруга просто боится. — О, — выдыхает она и отворачивает лицо. Смотрит на глупые цветы. Тянется к лепесткам пальцами. — Да, я понимаю. Такое… тяжело знать. Потому что это… отвратительно, — она кивает несколько раз механически. Она делает шаг назад. — Но Марине напиши, — добавляет она. Пенелопа ловит её взгляд, и в её глазах мелькает что-то болезненное. — Это не отвратительно, — вдруг говорит Пенелопа тише. — Я не знаю, что именно произошло, но… ты не отвратительна. Никогда. Её рука тянется к ней, но останавливается в воздухе, не решаясь прикоснуться. — А Марине… — Пенелопа глотает, — я не могу ей писать. Не после того, как она поступила с Колином. И не после… Она резко обрывает себя. — Просто… если тебе страшно, если ты чувствуешь, что это… неправильно… может, лучше остановиться? Пока не поздно? Но в её голосе нет осуждения — только тревога. И вина. Такая вина, что Элоиза хочет обнять её, сказать, что всё в порядке, что она не виновата. — Я не хочу, чтобы тебе было больно, — добавляет Пенелопа уже почти беззвучно. Пенелопа говорит о боли, но Элоиза слышит в этом предупреждение о разрушении. И эта мысль заставляет Элоизу почувствовать себя эгоисткой. — Если я… остановлюсь, — шепчет Элоиза, — это разобьёт мне сердце. И я могла бы жить с этим. Но это еще и разобьёт ему сердце. А с этим я жить не могу. Понимаешь? Это… любовь. Неправильная. Отвратительная. Запрещённая. Но… Она беспомощно пожимает плечами и моргает часто-часто, пытается сдержать слёзы. — …но это единственное, что чувствуется как правда. Признание вырывается из неё с болью. Она называет вещи своими именами, лишая их романтического флёра. Это не сказка. Это катастрофа. Но катастрофа, которую она выбирает сознательно. Пенелопа замирает. В её глазах — внезапное, почти физическое понимание. — О… Элоиза… — её голос дрожит, но она делает шаг ближе, закрывая их обоих от зала широкими оборками своего платья. — Ты… ты уверена, что он чувствует то же? Просто… иногда нам кажется, что другие… что они… О, Боже, — выдыхает она, бледнея. — Я… я всё это время была слепа. И в этот момент за спиной у них раздаётся знакомый смех. Бенедикт. Он где-то близко. Пенелопа хватает Элоизу за руку, её глаза полны настоящего ужаса. — Ты должна уйти. Сейчас же. Пока никто не увидел, как ты на него смотришь. Потому что она видит. И если она догадалась… Кто ещё может заметить? Леди Уистлдаун. Энтони. Мать. Колин, который уже знает, но притворяется, что нет. — Беги, — шепчет Пенелопа. — Пока он не посмотрел на тебя. Пока ты не посмотрела в ответ. Пока не стало слишком поздно. — Я не могу всё время убегать, — говорит Элоиза. И делает шаг вперёд. Шелк её платья шуршит. — Бенедикт, — произносит она, поворачиваясь, ищет его в толпе. — Над чем ты там смеёшься так громко? Голос — капризный, как у ребёнка, который требует внимания. — Будто хочешь заглушить своим смехом музыку, — ворчит она, когда он появляется в поле зрения. Она кривит нос. Старается. Но её пальцы сами тянутся к его локтю слишком быстро. И когда её ладонь касается ткани его сюртука, она чувствует, как под ней напрягается мышца. Он смотрит на неё, улыбка — широкая, блестящая, идеально отрепетированная. Будто он и правда смеётся над чем-то смешным. — Ах, это просто Колин вспомнил, как ты в детстве упала в пруд, пытаясь поймать утку, — говорит он, и его взгляд скользит по ней небрежно. — Но если моя радость мешает твоему утончённому вкусу, сестрица, — он кланяется, театрально, с преувеличенной вежливостью, — я могу… приуныть для симметрии. Он поднимает взгляд. И в его глазах — вопрос: «Ты в порядке?» — Что вы обсуждали так… оживлённо? Пенелопа рядом. Она смотрит на Бенедикта. Потом — на Элоизу. И Элоиза понимает: она видит. Не всё. Но достаточно. Взгляд Пенелопы изучает, анализирует. Элоизе хочется спрятаться, но одновременно возникает дерзкое желание сказать правду. Пусть знает. Пусть видит. Элоиза закатывает глаза. — Конечно, мы обсуждали тебя. Ведь интереснее темы о твоей глупости нет, — говорит она шутливо. Её пальцы не отпускают его локоть. Он не отстраняется. — Видишь, ты обсуждаешь меня, я обсуждаю тебя, — она улыбается. — Вот она, симметрия. Он приподнимает бровь. Смотрит на её руку. На её пальцы, впившиеся в его рукав. Потом — в глаза. — Ах, вот оно что, — говорит он, нарочито задумчиво прикладывая палец к подбородку. — Значит, мой интеллект — главная тема вечера? Его взгляд скользит к Пенелопе. На мгновение. Мгновение — и всё. Но в нём — что-то острое. Не угроза. Предупреждение? — Но если уж мы заговорили о симметрии… Он вдруг наклоняется к Элоизе. Слишком близко. Тёплый воздух, запах бренди и лаванды. — То мне кажется, ты сегодня перевешиваешь чашу весов в сторону «раздражающей сестры». Его губы почти касаются её кожи. Голос — шёпот. Шутка. Но под ним — напряжение. — Может, добавишь немного «нежной»? Для баланса. Пенелопа кашляет в перчатку. Резко. Отворачивается. Её лицо — бледное. Элоиза замечает. Как замечает и мать. Она идёт по залу, под руку с джентльменом в слишком ярком жилете. Их путь — прямиком к ней. К Элоизе. Она смотрит на Бенедикта. — Я буду очень нежной, — говорит она. — Если ты спрячешь меня. Бенедикт мгновенно улавливает её взгляд. Следует за ним — к матери, к этому джентльмену с перстнем на мизинце, слишком крупным для приличий. И его лицо меняется. В глазах — что-то, что она видела только раз, когда он стоял в дверях оранжереи Филиппа Крейна. Чистая, неприкрытая угроза. — Ах, вот как? — говорит он, голос — непринуждённый. Но рука решительно хватает её за локоть, разворачивает, прячет от этого взгляда. — Тогда, сестрица, кажется, тебе срочно требуется… экспертное мнение по поводу нового стихотворения лорда Байрона. Оно, кстати, там, в самом дальнем углу библиотеки. За третьей колонной. Где совершенно нет окон. Он тянет её за собой. Быстро. Не бегом. Но и не прогулочным шагом. Она знает это место. Альков. Тёмный. Тот, где тяжело читать. Но очень легко… целоваться. — И если кто-то спросит, — бросает он через плечо, уже почти толкая её в дверь, — ты там всю вечность страдала над анализом метафор. Она оглядывается. Пенелопа всё ещё стоит у вазы. Глаза широко раскрыты. Она делает шаг вперёд: помочь? Предупредить? Броситься за ними? И Пенелопа замирает, затем отворачивается. — Леди Бриджертон! — её голос звучит неестественно звонко. — Ах, это платье! Вы затмеваете всех нас! Пенелопа отвлекает внимание. Этот жест благородства трогает Элоизу. Она чувствует вину за то, что использует их дружбу. Бенедикт бросает на Пенелопу последний взгляд. И дверь закрывается. Тишина. Темнота. Только их дыхание. Элоиза идёт в альков. Тот самый. Без окон. Без света. Где, по задумке, должно было быть уютно. Но на самом деле — просто удобно прятаться. В алькове — диван. Для чтения. Как будто кто-то может читать в темноте. Как будто кто-то вообще приходит сюда ради книг. Она падает на него. Смотрит на Бенедикта. Его силуэт освещён сзади слабым светом библиотеки. И в этом свете он кажется не её братом. Он кажется чужим. Напряжённым. Опасным. Он делает шаг вперёд. Тень скользит по его лицу. Подчёркивает скулы. Губы. Глаза — тёмные. Она видит, как его пальцы дрожат. На мгновение. Прежде чем сжимаются в кулаки. — Ты рассказала Пенелопе? — спрашивает он. Он приближается. Останавливается перед ней. — Элоиза… Пенелопа — твоя подруга… Он обрывает себя. Резко проводит рукой по лицу. — Но она не Колин. Не Крейн. Он сжимает челюсти. Говорит медленно. Слово за словом. — Она может испугаться. Может решить, что должна «спасти» тебя. От меня. От нас. Его голос становится мягче. — Я не боюсь за себя. Но если кто-то посмеет назвать тебя… Он опускается перед ней на колени. Его руки находят её ладони. Элоиза сжимает его пальцы. Её кожа горит под его прикосновением. Или это он горит под её? — Я прямо ничего не сказала, — шепчет она. — Прости. Она не просит прощения за Пенелопу. Не за то, что чуть не сказала. Она просит прощения за то, что хочет. За то, что не может притворяться. — Не знаю, о чём я думала… Она смеётся. — Просто за тот день, когда я почувствовала, что могу дышать, я… разучилась задерживать дыхание. Она смотрит на него. Видит, как его зрачки расширяются. Как дыхание замедляется. — Я постараюсь быть более… осторожной, — выдавливает она. — Обещаю. Как будто она может обещать то, что уже вышло из-под контроля. Бенедикт задерживает дыхание. На секунду. Две. Потом медленно выдыхает. И его плечи опускаются. — Ты никогда не была осторожной, — говорит он. Голос — тихий. Но в нём — нежность. — Это одна из причин, почему я… Он замолкает. Вместо слов — он подносит её пальцы к губам. — Но если ты решишь рассказать кому-то ещё… Он отстраняется, но не отпускает её руку. — Скажи мне сначала. Позволь мне… подготовиться. За дверью — шаги. Быстрые. Лёгкие. Женские. Туфли на низком каблуке. Шёлк по паркету. Бенедикт мгновенно вскакивает. Отстраняется. Его лицо меняется. Снова становится правильным. Братом. Джентльменом. Человеком, который не целует сестру в темноте. Но перед тем, как полностью исчезнуть в роли, он успевает шепнуть так тихо, что она слышит это кожей, а не ушами: — Ты не должна извиняться за то, что хочешь быть свободной. Даже если эта свобода… наше с тобой проклятие. Дверь в библиотеку скрипит. Дерево по дереву. Звук, который всегда предвещает конец чего-то. — Элоиза? Голос Пенелопы. Неуверенный. Настойчивый. Бенедикт делает шаг назад. В тень. В темноту алькова. Его лицо больше не разглядеть. Только контур. — Иди, — тихо говорит он. Элоиза поднимается. Подходит к нему. И она целует его. Тяжело. Так, как он её научил. Бенедикт замирает. Его руки сжимают её бёдра. Пальцы впиваются в ткань платья. Её спина внезапно прижимается к стене. А он — перед ней. Он целует её. Жёстко. Почти злобно. Одна рука вцепляется в её волосы у затылка. Другая хватает её ладонь и прижимает к своей груди. Этот поцелуй — печать молчания. Он метит её, заявляет права, одновременно защищая и наказывая за риск. Боль от его хватки смешивается с наслаждением, создавая ощущение реальности, которого ей так не хватало на балу. Бенедикт отсраняется. — Ты… Дыхание — рваное. Глаза — дикие. — …невозможная. Шаги приближаются. — Элоиза? Голос Пенелопы уже рядом. Бенедикт резко отстраняется. Тыльной стороной ладони стирает следы поцелуя с губ. Его взгляд — на ней. Тёмный. Глубокий. — Я здесь! — Элоиза кричит. Слишком громко. Слишком неестественно. Её пальцы дрожат, когда она поправляет съехавшую шаль. Бенедикт делает шаг назад. В тень. — Иди, — шепчет он. Но когда она поворачивается к двери, он хватает её за запястье. — Если ты расскажешь ей, убедись, что она понимает… Это не игра. Его пальцы сжимаются чуть сильнее. — Это не исправить. Он смотрит прямо в её глаза. — Это — мы. И отпускает. Элоиза идёт к двери. Не оглядываясь. Она открывает дверь. Улыбается Пенелопе. — И так я тебе не рассказала про сэра Филиппа, мужа Марины, — говорит она. Голос — взволнованный. Но не из-за Филиппа Крейна. А из-за Бенедикта. — Он герой готического романа, Пенелопа. Его дом — это готический роман. Она улыбается. Вспоминает. Не его угрозы. А то, как он смотрел на неё. — Он мне угрожал… Она смеётся. Лёгко. Нервно. — Или это я ему угрожала. Я уже ничего не понимаю. И это — правда. Не про сэра Филиппа. Про всё. — А что ты делала, пока нас не было? Пенелопа смотрит на неё, как будто видит впервые. Её пальцы теребят сломанный веер. Но она быстро прячет его в складки платья. — О, слушала… — выдыхает она. — Все те же разговоры о погоде, платьях и потенциальных женихах. Ужасно скучно, если честно. Пенелопа делает шаг ближе. Её голубые глаза — на уровне её лица. Изучают. — Но ты… ты говоришь о сэре Филиппе так, будто он… будто он тебя заворожил… Ты в порядке? — спрашивает она. И в этом вопросе — вся их дружба. Вся её забота. Всё, что Элоиза любит в ней. Пенелопа бросает взгляд через плечо. Туда, где скрылась тень Бенедикта. Её губы слегка сжимаются. — Может… может, тебе стоит отдохнуть? Ты выглядишь… взволнованной. И берёт её за руку. Нежно. Как будто Элоиза — не женщина, которая требовала похорон под цветком, а ребёнок, который потерялся в лесу. — Давай найдем тебе лимонада. Или… или просто выйдем в сад. Там тише. Элоиза следует за Пенелопой. Не потому, что хочет. А потому, что должна. — В общем, я сначала потребовала, чтобы сэр Филипп похоронил меня в своей оранжерее под самым красивым цветком, — начинает она. — А он потом угрожал напоить меня ядовитым чаем, словно это был какой-то романтический жест. Она смеётся. Подходят к столу с лимонадом. Хрустальные графины. Лёд, который тает слишком быстро. Элоиза хватает стакан. Делает несколько глотков. Холод обжигает горло. Пенелопа поднимает брови. Её глаза округляются. — Ты… ты буквально потребовала, чтобы он тебя похоронил? — её голос дрожит. Между ужасом и восторгом. — Элоиза Бриджертон, ты либо бесстрашная, либо… Она замолкает. Глаза — к библиотеке. Потом — к Элоизе. К её дрожащим пальцам. К её слишком ярким глазам. К её шали, съехавшей с плеча, как будто кто-то срывал её. — …либо ты нарочно ищешь приключений, которые могут тебя сломать, — договаривает она тише. Почти шёпотом. Внезапно хватает Элоизу за руку. Пальцы горячие даже сквозь перчатку. — Только… обещай, что будешь осторожна. Даже с… готическими романами. Особенно с теми, где герои — твои родственники. В её глазах — тревога. Как будто она уже видит развязку. Похороны. Слёзы. Скандал. Разлуку. Или — хуже всего — молчание. Любовь, которую нельзя признать. Любовь, которая убивает медленно. Она знает. Или догадывается. И этот страх в её глазах заставляет Элоизу почувствовать вину. Но также и решимость. — А теперь, — говорит Пенелопа внезапно легкомысленно, — давай найдём тебе ещё лимонада. Или, может, шампанского? Она улыбается. Широко. Правильно. Но глаза остаются серьёзными. Печальными. — Похоже, тебе нужно что-то крепче после дня с угрозами ядом и погребением. Элоиза кивает. — Идём за шампанским, — бормочет она. — Я хочу, чтобы пузырьки ударили мне в нос. Она тянет Пенелопу к столу. — Пенелопа, я буду осторожна, — говорит она. — Но ты… просто не думай об этом. Её пальцы сжимаются на бокале, который она только что взяла. — Это не твоё бремя. Я не говорю забыть. Просто… не думай. Она делает шаг ближе. Голос становится тише. — Мы — подруги. И так будет всегда. Тебе не о чём переживать. Она протягивает ей шампанское. Пенелопа принимает его. Смотрит на пузырьки в бокале. — Всегда, — повторяет Пенелопа тихо. Она поднимает бокал. Будто готовится к тосту. Но вместо этого говорит: — Ты права. Это не моё бремя. Губы дрожат, и Элоиза видит, как ей стоит огромных усилий сохранять видимость спокойствия. — Но если однажды… если тебе понадобится помощь… Она замолкает. Вместо этого — резко выпрямляется. Её глаза становятся ясными. Почти жёсткими. — Просто знай: что бы ни случилось — я твой союзник. Даже если… Она не договаривает. Потому что «если» — это уже слишком много. Это уже признание, что всё может пойти не так. Если кто-то узнает. Если её разоблачат. Если он перестанет любить. Если он уйдёт. Пенелопа даёт клятву. Она выбирает сторону Элоизы, даже не зная всей правды. И это решение пугает Элоизу больше, чем гнев семьи. Потому что теперь она в ответе не только за себя, но и за подругу. Вместо слов — чокается. Звон хрусталя — короткий. — А теперь выпьем. Она улыбается. — За приключения. За безумные дома. За… нас. Но Элоиза видит хрупкость всего этого: разговора, клятвы, бокала в руках. Потому что этот секрет может разрушить всё. И Пенелопа это знает. И Элоиза это знает. Но они продолжают пить, продолжают играть в игру.