Часть 10. Будни лицеистов

Старый дуб, раскидистый и могучий, стоял на вершине холма, как страж. Его корни, толстые, как удавы, уползали в землю, образуя естественные скамьи. Отсюда открывался вид на тёмные силуэты лицейских корпусов внизу и на бескрайнее, усыпанное звёздами небо над головой. Спектакль, рыдания зала, их собственные слёзы, поклоны, восторженные родители — всё осталось позади. Теперь они были здесь, в своём собственном мире, сбросив маски героев истории. Они растелили плед под тенью своего любимого дуба. Бутылки с вином, прихваченные из кладовки быстро пустели. — Представляешь, Саша, — хохотал Юра, откинувшись на локти и глядя в темнеющее небо, — когда ты как Николай сказал: «Отныне я лично читать буду вас» — у меня взаправду спина похолодела. Ты жуть какой убедительный деспот! Цесаревич улыбался, опиревшись на могучий ствол дуба. Его царственность растаяла, остался просто усталый, счастливый юноша. Рядом, почти касаясь плечом, сидела Маша. — А ты, Маш, когда в роли Натали упала на колени у «мёртвого» Пушкина, — сказала Лиза, грациозно потягивая вино, — Я прям перенеслась в тот момент и едва не завыла. Юра, сидевший рядом с Лизой, согласно кивнул: —Это было очень сложно. Я как представлю, что вы в тот момент пережили...мурашки по коже. — его передернуло. Борятинский приобнял Пущину, нежно целуя её рыжие волосы. — Это странно, — тихо сказала Маша, облачённая в обычное платье, но уже с распущенными волосами, что крупными волнами спадали на хрупкие плечи. Девушка сидела крепко обняв колени, с огромной отсторонённостью в глазах. — Играть женщину, из-за которой погиб такой… герой. Чувствовать на себе этот взгляд — твой взгляд, Юра, — полный обречённого восхищения. Знаете, мне кажется, папа как будто уже тогда знал, чем это всё кончится. Лиза, всё ещё с красным веером, который она теперь использовала как опахало от дыма, фыркнула: — А я! Я должна была быть ядовитой сплетницей! А у меня внутри всё переворачивалось, когда я говорила эти гадости про дядю Сашу. Мне так противно становилось... — Я играл своего отца, — сказал вдруг Саша так, что все притихли. — И когда я говорил тебе, Юра: «Вы — под моим присмотром», я ловил себя на… на почти физическом ощущении этой власти. И я ужасе от неё. Страшно — иметь такую власть над другим. Особенно — над другом. Наступила тихая, задумчивая пауза. Даже сверчки смолкли. — Ну, к чёрту грусть! — воскликнул Рома. — Спектакль окончен, публика в восторге, родители довольны! Давайте выпьем за это! За Александра Сергеевича и его прекрасных друзей и потомков! Спустя пару часов стемнело окончательно. Звёзды вспыхнули ярче. Парни развели небольшой костёр, дабы согреться, в безопасном, очищенном от сухой травы кругу. Пламя заколебалось, осветив их лица уже другим, таинственным светом. — Знаете, что самое страшное было? — тихо сказала Соня, глядя на огонь. — Не играть жену декабриста. А думать, что когда-нибудь это может… стать реальностью. Марк крепче обнял её, прижав к себе. Он и сам был в тихом ужасе от этой истории, он и представить не мог, какого это — в один момент потерять самого любимого человека на свете. Он бы не смог без Сони и месяца провести, а тут...два года! Все на секунду затихли, глядя в огонь, ощущая холодок прошлого, который они только что изображали и который витал где-то рядом, в настоящем мире. Настроение сменилось во один момент, будто ветер подул в другую сторону. — Слишком скучно! Надо прыгать! Кто через костёр? — Юра вскочил на ноги, осматривая всех присутствующих. — Ты с ума сошёл?! — зашипела Лиза, хватая его за рукав. — Одежду спалишь! И лицо! —А что, ты не хочешь увидеть меня раздетым? — то-ли алкоголь настолько сильно повлиял на парня, то-ли поцелуи на виду у родителей. Глаза Пущиной округлились, дар речи пропопал, а рука разжалась, чем и воспользовался Борятинский. Следом за Юрой поднялся Марк, Соня подскочила за ним, хватаясь за крепкое плечо. — Ставлю три бутылки шампанского, что перепрыгну! — заявил Марк, даже не обратив внимания на недовольный взор Сони. —Юсупов, не смей! — вскрикнула Соня, но было поздно. Парень разбежался с другого конца поляны и, с криком, пересёк полосу огня длинным, красивым прыжком, приземлившись на мягкую траву под одобрительные вопли Ромы и Саши. —Легко! Теперь ты, Юр! — крикнул Юсупов, уворачиваясь от мягких, но крепких подзатыльников Сони. Последовала короткая, весёлая борьба: девушки пытались удержать своих безумцев, но тщетно. Юра прыгнул, подняв фонтан искр. Потом Рома, осторожнее, но тоже успешно. Наконец, очередь дошла до Саши. Маша не пыталась его остановить. Она смотрела на него большими, тёмными глазами, полными тревоги и обожания. Он встретил её взгляд, улыбнулся и прыгнул. Пламя на мгновение осияло его фигуру, как венценосца, проходящего через очищающее пламя. —Все! Мальчики отличились! Мальчики герои! — объявила Лиза, хлопая в ладоши. — Теперь сидим, пьём и смотрим на звёзды. — последняя фраза прозвучала, как приказ, но, кажется, парней было уже не остановить. — Несправедливо! — возмутился Рома, сложив руки на груди. — Девочкам тоже надо! Соня, давай! Ты же у нас самая отчаянная из родственников Пушкина! Соня смутилась и замотала головой: — Ни за что! Я в платье! Я… — Я обещаю тебе, что поймаю, — сказал Марк тихо, но так, что все услышали. Он встал по другую сторону костра, широко расставив руки. — Доверься мне, Соф. —Для храбрости, София Константиновна! — Юра подлил ей вина в бокал. Все смотрели на неё. Даже Лиза и Аня затаили дыхание, забыв про протесты. Соня выпила вино залпом, встала. Её лицо было серьёзным и решительным. Она отступила на несколько шагов, собрала в руках подол своего уже не такого нарядного платья, перепачканного травой. — Лови, — сказала она Марку. Соня разбежалась. Пламя взметнулось, осветив её летящую фигуру на тёмном фоне ночи. Казалось, она зависла над огнём на вечность. Потом — мягкое приземление прямо в крепкие, уверенные руки Марка. Он не просто поймал её — он подхватил на руки и закружил, а она смеялась, смеясь и крича от восторга и облегчения. Все зааплодировали, засвистели, когда пара повалилась на траву, весело смеясь, ещё больше пачкаясь в траве. —Нет, ну после такого вы обязаны пожениться! — заявил Романов, сложив руки на груди. — Это же, как свадебный ритуал. —А давайте, на вашей свадьбе тоже устроим прыжки через костёр?! — глаза Юры загорелись огоньком озорства, его настроение перехватили Рома и Аня. Девушка уже была готова организовывать торжество и даже знала куда именно вставить момент с костром. —Может обойдёмся без костра? — Маша переглянулась с Лизой, уже представляя весь ужас этого момента. Спустя ещё пара часов, костёр уже догорал. Небо на востоке стало из чёрно-синего тёмно-серым, затем лиловым. Они допивали последние бутылки, уже не разговаривая, просто сидя вместе. Марк уложил голову Соне на колени и едва-ли не засыпал от поглаживания её тонких пальчиков. Лиза удобно устроилась на плече у Юры, тоже находясь на грани сна, ибо слегка грубоватые, но бесконечно приятные пальцы парня перебирали её рыжие кудри. Саша и Маша крепко обнимались, изредка цесаревич целовал её в макушку. Рома улёгся в объятья Ани, уже тихо посапывая. Когда по краю неба поползла первая золотая нить, они молча встали, потушили огонь, собрали свои вещи. Реьята шли обратно к лицею, сплетаясь руками, спотыкаясь от усталости и смеха, уже почти шепотом. В спальном корпусе они тихо, как воры, разошлись по своим комнатам. Марк и Соня, Юра и Лиза обменялись последними, долгими взглядами и пожеланием "спокойной ночи" на лестняце, где им следовало разойтись. Солнце уже освещало шпили лицея, когда они, наконец, упали в свои кровати, всё ещё пахнущие дымом костра и свободой. ***** Воздух ещё пах вчерашним дымом и лёгким перегаром. Солнечный луч пересёк комнату девушек и упёрся в запертую двери. Лиза и Маша сидели на кровати, усталые, с огромной гловной больюв висках, но отголосками злости в глубине глаз. Соня, напротив, ходила из угла в угол, нервно теребя край ночной сорочки. В её бурной головушке никак не укладывалась эта несправедливости. Подумаешь, прогулялись ночью за пределами лице! Они же никого не убили, ничего себе не сломали, даже границ дозволенного не переходили, а их заперли, как каких-то распутниц! Ещё и сопроводили это такой фразой: "Может так научитесь уму-разуму!" — от этого становилось противно, словно их опустили ниже плинтуса. — До утра! До утра она нас продержит эта старая карга! — шипела Соня. — Вся вчерашняя романтика закончится выговором директора! — Тише, — прошептала Лиза, прислушиваясь. — Она ещё в коридоре… Соня остановилась у окна. Вид был на учебный корпус, а прямо под ним — пустой, залитый солнцем внутренний двор. — До утра я не высижу, — сказала она твёрдо, и в её голосе зазвучали нотки той самой Софии Константиновны, которая не ждёт, а действовует. — У нас же сегодня зачёт по стихам дяди Саши. — Что ты предлагаешь? Летать мы не умеем, — мрачно констатировала Пушкина. Соня окинула комнату взглядом полководца. Её взгляд упал на кровати с толстыми, грубыми, но прочными простынями. — А если спуститься? — сказала она, и в её глазах вспыхнул огонёк авантюры. — Связать простыни, закрепить за ножку кровати… Окно широкое. Высота правда большая — четыре этажа. Маша и Лиза переглянулись, не сомневаясь, что Соня исполнит свою задумку. Но попытку остановить подругу они всё же предприняли. —Сонечка, ты с ума сошла! — нервно усмехнулась Лиза. —Ты же не сделаешь это? Умоляю, скажи, что не сделаешь! —Сделаю, Лизон. — злобно усмехнулась Данзас, уже связывая простыни. — Они ещё не знают с кем связались! Маша криво усмехнулась: —Соф, если ты сорвёшься и погибнешь, нам сначала Марк всю плешь проест, а потом и тётя с дядей. Побереги нас! Мы ещё хотим на вашу с Марком свадьбе погулять! —Всё получится. Я спущусь целой и невредимой. — заверила подруг Соня и, скинув ночную сорочку, оделась в рубашку и брюки. — Помогайте, чего сидите! ***** Воздух в кабинете истории был слишком густой и тёплый, наполненный запахом новой мебели, мела и всеобщего страдания четырёх юношей. Они любили уроки истории и в любой другой день с радостью бы отвечали на вопросы учителя, но не сегодня. Юра сидел, подперев резко потяжелевшую голову, и смотрел посторонам, а каждый громкий звук отдавался в висках словно удар молотка о сталь. Рядом, за соседней партой, сидел Марк, тяжело вздыхая, пытаясь сфокусировать зрение на учебнике, где буквы плясали мазурку. Рома и Саша делили один графин с водой, с выражением полной катастрофы на лицах. Юра их графин рассматривал с огромным шоком в глазах, ибо как они смогли пронести его сюда — оставалось для них с Марком загадкой. Даже Глинский — их мучитель на протяжении этого часа — бросал на них взгляды полные сострадания. Видно, вспомнил что-то из своей бурной молодости. — И так, — говорил он без всякой надежды, — Записываем, последствия восстания декабристов. В этот момент Юра, в отчаянной попытке отвлечься от страданий, отвёл глаза в сторону, к окну. И замер. —Это что такое…?— он протёр глаза, проверяя, не галлюцинации ли это. Из окна четвёртого этажа, прямо из крыла, где были комнаты воспитанниц, а если прям совсем точно, то там были комнты девочек, свисала неряшливая, но прочная верёвочная лестница из связанных простыней. А по ней, ловко цепляясь руками и ногами, спускалась…фигура в мешковатых мужских брюках и простой рубашке, с собранными в тугой пучок тёмными волосами. Соня. — Мраак…поведай мне, пожалуйста. Не наша ли Софа там? — Борятинский ткнул друга карандашом в бок. Марк поднял голову, и его лицо, искажённое болью, вдруг наполнилось смесью всех чувств от ужаса и до восхищения. Он вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся. —Соня?! — крикнул он не в силах сдержаться. Парни среагировали очень быстро, да так и не скажешь, что они буквально пару секунд назад страдали — Юра и Саша подлетели к окном и, распахнув их, выбрались на улицу. Остальные последовали их примеру. На улице разворачивалась драма. Соня, уже почти у цели, на последних двух метрах, очевидно, ослабила хватку — то ли от напряжения, то ли увидев внизу толпу перепуганных лиц. Её нога сорвалась с узла простыни, она закричала, коротко и отчаянно, и полетела вниз. В последний момент, девушка успела зажмуриться, ожидая встречи с грубой землёй и камнями, как однажды в детстве, когда случайно отступила и упала с дерева, подвернув ногу и исцарапав руки в кровь. Но ничего из этого не случилось. Она, вдруг, почувствовала крепкие руки Марка, что обхватили её. Юсупов поймал её на лету, из-за чего они оба едва не рухнули на землю, но он удержал равновесие, прижав к себе. Они стояли так секунду, оба тяжело дышашие, Соня вся бледная, но понимногу осознающая, что теперь в безопасности. — Ты с ума сошла?! — взорвался Марк, не выпуская её из объятий. — Ты могла убиться! Или сломать себе что-нибудь! Соня, отдышавшись, посмотрела на него снизу вверх. И, несмотря на шок, в уголках её губ дрогнула слабая, виноватая улыбка. —Нас… заперли до вечера. А я… соскучилась. — она невинно улыбнулась и крепко поцеловала его в щёку. Это было так нелепо и так привычно для Сони, что Марк не выдержал. Гнев сменился облегчением, а потом чем-то более тёплым и щемящим. Он, не отрывая от неё взгляда, аккуратно поставил на ноги, но продолжал держать руки на талии, будто боясь, что она снова куда-нибудь полезет. В этот момент подбежали остальные. — С ума сойти! — воскликнул Юра. — Софа, ты чудо! —На тебя так костёр вчерашний подействовал или что? — усмехнулся Рома, но в его тоне было больше восхищения, чем осуждения. —Тебе бы поберечь себя, — посоветовал Саша. — Тебе ещё Марку клятву в верности приносить. —Романов весело усмехнулся. Из окна второго этажа, откуда свисали простыни, показались перепуганные лица Лизы и Маши. Они так сильно высунулись из окна, что Саша и Юра уже приготовились ловить и их. — Соня! Ты жива?! — закричала Лиза. — Мы думали, ты разобьёшься! — добавила Маша. — Всё в порядке! Не дождётесь! — Соня, наконец, соизволила отвести взгляд от Марка. В этот момент из главного входа вышла, наконец, смотрительница — грозная фигура с ключами на поясе. Увидев простыни, собравшуюся толпу и Соню в брюках, стоящую в обнимку с воспитанником, она побледнела, потом побагровела. —Соня! — прогремел её голос, от которого у всех парней, и без того страдавших, снова заныли виски. — И вы, господа! Все за мной, к директору! Но даже под её гневным взором, пока они все, понурив головы, брели на расправу, Марк не выпускал руки Сони, иногда ободряюще сжимал тонкие пальчики, старался стереть страшные фантазии, что вырисовывало её воображения. — Обещаю, больше не буду. — прошептала Данзас, виновато отводя взгляд. — Врёшь, — так же тихо ответил он. Но в глазах его мелькнула такая безграничная любовь, что сердце девушки затрепетало и похлеще, чем во время падения. — Но в любом случае, я всегда буду рядом, чтобы поймать тебя. Незаметно для всех, Соня приостановилась и приостановила Марка и оставила лёгкий поцелуй на его губах. Юсупов счастливо улыбнулся. —Поговорим после. — девушка согласно кивнула. Ребята поспешило догнать остальных. ***** Кабинет Ивана Петровича пах воском, старыми книгами и напряжённой тишиной. Массивный стол, портрет государя на стене. За столом — сам директор, на лице которого отобразилась вселенская усталость и злость. Перед ним выстроились в линию виновники: Соня, ещё в мужской одежде и испачканная в пыли, Лиза и Маша, которых всё же соизволили выпустить, Марк, контролировавший Сонину ярость, Юра, Рома и Саша, едва сдерживавшие смех от столь глупых обвинений. Рядом с директором, словно опасность, стояла смотрительница, её лицо пылало триумфальной яростью. —Это...совершенно непристойное поведение! Попытка побега! Одежда мужская! А они...— она кивнула на парней. —...сообщники! Подстрекатели! Воспитанники, забывшие о чести и долге! За такое — исключение! Немедленное! — кричала женщина. —Мариянна Осиповна, вы утверждаете, что девушек заперли за нарушение... какого именно правила? — устало выдохнул Иван Петрович. — За ночные гуляния! За пьянство! За возвращение на рассвете! Их видели! Я, как исполняющая долг, изолировала их для размышления о поведении. А они... вот! — она снова указала в сторону простыней за окном, которые ещё не успели убрать. — Что скажите, милые дамы? Девочки молчали, опустив головы. Им было немного неловко, но никакого стыда они за собой не чувствовали, июо не сделали ничего оморального. Но тут заговорила Соня. Голос её был крепок, наполнялся обидой и гневом, который копился, видимо, не один месяц. —Да, мы виноваты, мы сбежали и мы это признаём. Но нас заперли не для "размышлений", как высказалась Мариянна Осиповна. Нас заперли, чтобы унизить. Оскорбить. Называли "пьяными потаскушками", "позором для родителей". Говорили, что мы опозорили наших отцов...— Данзас бросила утешающий взгляд на Машу, глаза которой уже наполнились слезами. — И что мы должны быть благодарны, что нас вообще держат здесь, среди порядочных людей. В кабинете повисла гробовая тишина. Парни перестали смеяться, начиная удивлённо переглядываться. Иван Петрович удивлённо уставился на девушку, не ожидая таких подробностей. —Это правда. — выступила вперёд Лиза, поддерживая сестру. — Она сказала: "Дочери героев должны знать своё место, а не бегать с парнями по ночам". И что "все мы кончим плохо, как и наши матери, что опозорили своих родителей, выбрав не тех". —А мне... мне она сказала: "Твоя мать скоро выйдет замуж, и тебя сдадут в пансион. Забыла бы уже своего стихотворца-папашу". — добавила Маша, одарив женщину недобрым взглядом. На секунду, Лиза увидела не глазах подруги, а глаза её отца. После этих слов Маша отвернклась, сдерживая слёзы, Саша опустил свою тяжёлую ладонь ей на плечо, а Юра инстинктивно шагнул вперёд, к Пущиной, сжав кулаки и прикрывая её собой. Марк стоял рядом с Соней, его лицо было каменным. — Ложь! Наглая ложь! Они оговаривают меня, чтобы избежать наказания! — закричала смотрительница, надвигаясь на детей. — Тише, Мариянна Осиповна. — он преградил ей путь, а после обратился к парням. — Вы что-нибудь слышали? Видели? — Мы видели, как она отчитывала их. Слышали, как кричала. А сегодня они были заперты. Мы... мы не знали, что там такое говорят. Иначе... — Юра сверлил женщину недобрым взглядом. — Иначе, мы бы не допустили такого к ним отношения. — прозвучал спокойный, но угрожающий голос Марка. Взгляд его был опасней кулаков Юры. Юсупов тоже мог драться, но чаще его взгляд и голос производили больший эффект. — Я подтверждаю слова друзей. Поведение смотрительницы было... неподобающим. И я считаю, что попытка побега, хоть и безрасудная, была вызвана отчаянием. — строго проговорил цесаревич. Директор долго смотрел то на смотрительницу, которая начала уже не гневно оправдываться, а испуганно лепетать, то на стоящих перед ним детей. Он видел не просто нарушителей. Он видел обиду, боль, защищающую друг друга дружбу и ту грань, которую переступил взрослый. —Достаточно. — он вскинул руку и обратился к смотрительнице. — Мариянна Осиповна, вы освобождены от своих обязанностей. Немедленно. Сдать ключи и покинуть территорию лицея. Ваше поведение недостойно звания воспитательницы. Смотрительница, побелев, открыла рот, но под ледяным взглядом директора лишь беспомощно захлопнула его и, шаркая ногами, вышла, бросив на ребят уничтожительный взгляд. — Что касается вас... побег, нарушение формы, ночные гуляния... это серьёзно. Я не могу это просто проигнорировать. Равно как и не могу игнорировать причину. — он виновато улыбнулся. —Наказание будет, но не исключение. Однако... об этих событиях, включая слова смотрительницы, необходимо будет письменно уведомить ваших родителей. Тайное стало бы для них большей несправедливостью. Ребята в ужасе переглянулись. Родители... Узнают про пьянство, про побег. Про унизительные оскорбления, которые, точно, больнее всего ранят именно их. Торжество от победы над злодейкой мгновенно сменилось тяжёлым, давящим чувством стыда и предстоящих трудных разговоров. Они молча покинули кабинет. Даже мысль о том, что справедливость восторжествовала, не могла заглушить горечи. Они выиграли битву, но война с последствиями и с разочарованием в глазах близких была ещё впереди. ***** Пущин не отрывал тяжёлый взгляд от пейзажа за окном. Солнце уже клонилось к закату, заливая комнату тёплым, медовым светом. Весенний вечер за окном был таким мирным, таким обыкновенным — где-то вдалеке играли дети, слышался их звонкий смех, пахло цветущим садом и свежескошенной травой. Он стоял, оперевшись руками о подоконник. Рыжие, кое-где уже седые, волосы блестели в косых лучах заката. Сзади, в комнате, витала атмосфера покоя и уюта. Но сам Ваня смотрел не на эту уютную и красивую картину. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, сквозь цветущие яблони и золотые облака — туда, где за горизонтом лежала Сибирь. Он вспоминал. Всё сразу, будто лавина, накрыло после вчерашнего спектакля. Эти молодые, разгорячённые лица, их игра, их страсть — и его собственная молодость, такая далёкая, будто и не с ним была. Сенатская площадь. Холодный декабрьский день. Товарищи, стоящие плечом к плечу. А потом — тюремные камеры, кандалы, бесконечно долгий путь до холодной и безжизненной Сибири. Холод, голод, тоска, от которой можно было сойти с ума. Мысли о ней, о его прекрасной супруге, о которой он так мечтал ещё лицеистом и, которая официально стала его женой за пару дней жо восстария, оставляли на сердце кровавые следы — он думал, что она забыла его, нашла нового мужа, родила детей, живёт нормальной жизнью. Он даже радовался этой мысли — значит, не страдает, значит, счастлива. Но это была лишь иллюзия, обман сознания, ибо не мог он этому радоваться, не хотел, не мог. Сколько слёз он пролил тогда, в тёмной и холодной камере. Молил Бога о прощении, о возвращении. Молился, чтобы она не забыла его, чтобы никто другой не посмел коснуться его, бесконечно любимой и желанной, жены. Два года. Два года он жил лишь воспоминаниями и надеждами. А потом вдруг — возвращение. Встреча. Узнавание. И эта новость, от которой у него подкосились ноги — дочь. Лиза. Его дочь, которую он увидел уже в возрасте одного года. Она сразу же перебралась к нему на руки, принимаясь изучать незнакомо–знакомые черты лица, громко смеялась и долго не хотела слезать с его крепких рук. Годы счастья, желанного, но выстраданного, оттого ещё более драгоценного. Рождение Лёши, а затем и Анюты. Тихая, спокойная жизнь, наполненная детским смехом и тёплыми улыбками. Но вчерашний спектакль всколыхнул всё. Лица детей, играющие их молодость, их боль, их любовь. Сцена, где он уходил на восстание, не зная, что Катя беременна. Как они играли это — так пронзительно, так точно, словно сами пережили. У него сердце сжималось, глядя на это. — Вань...? — тихий и ласковый голосок Кати вырвал его из тягостных воспоминаний, а тонкие руки обняли его со спины. Она крепко обнимала его, прислонилась лбом к широкому и крепкому плечу, словно боялась, что он исчезнет, вновь оставит её одну. —Катенька… — голос его дрогнул. —Что тебя тревожит? — она не ждала ответа сразу. Знала, что нужно собраться с мыслями. Он молчал, только накрыл её руки, сомкнутые у него на груди, своими. Пальцы были сухими и горячими, но она чувствовала, как они чуть дрожат. —Знаешь, о чём я думал там, в Сибири? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Не о свободе. Не о том, что будет после. Я думал о тебе. Каждый день. Каждую ночь. Я просыпался в холоде и думал — как ты там? Жива ли? Помнишь ли? Я надеялся, что ты меня забыла. Хотел, чтобы вышла замуж и была счастлива. —Дурак, — ласково сказала она, мягко улыбаясь. — Как я могла забыть? Я носила под сердцем твоего ребёнка. Я каждую ночь рыдала на нашей кровати, хоть и не знала, жив ли ты. Я читала Лизе твои письма, которые ты написал, когда родители меня держали дома. Я выучила их наизусть, а Лиза крепко спала до самого утра. Он резко развернулся, обхватил её лицо ладонями, вглядываясь в родные черты. Глаза его наполнились слезами. —Прости меня. За всё. За то, что оставил тебя одну. За то, что не был рядом, когда рождалась Лиза. За то, что ты столько лет ждала, не зная, дождешься ли…— он прислонился своим лбок к её лбу. —Тсс, — она прервала поток его извинений. — Не смей. Ты не виноват ни в чём. Ты боролся за свободу. За то, во что верил. И ты вернулся. Ты здесь. С нами. Это главное. Она обняла его снова, крепко-крепко, а он уткнулся лицом в её волосы, вдыхая знакомый запах — запах дома, любви, счастья. —Смотри, — прошептала она чуть погодя, кивнув в окно. Там, в саду, среди цветущих яблонь, бегали Лёша и Аня, играя в догонялки. Смех детей звенел на всю округу, вызывая счастливые улыбки родителей. —Это наше будущее.— сказала Катя. — То, что никто не сможет отнимет. Ни тот декабрь, ни каторга, ни годы. Ваня обнял жену, прижал к себе, глядя на детей, на мирный закат, на счастливое продолжение их трудной, выстраданной любви. —Я так благодарен тебе, — прошептал он. — За всё. За то, что ждала. За то, что верила. За то, что подарила мне эту жизнь. — А я благодарна тебе. За то, что вернулся. За то, что ты есть. Так они и стояли у окна, обнявшись, пока закат догорал за горизонтом, а детский смех не стихал в саду. И прошлое, с его болью и ужасами, отступало обратно, в глубину сознания. Всё меркло перед великой силой — силой любви. Вечной. Той, что никогда не умрёт, а останется в детях, внуках, правнуках. —Там письмо из лицея пришло. — в комнату вошла Таня, сильно взволнованная. Уже через две минуты все три с половиной семьи собрались на кухне, готовые слушать информацию о девочках. «Милостивые господа и дамы, С прискорбием сообщаю о происшествии, случившемся с Вашими дочерьми. В ночь после спектакля они вместе с партнёрами по сцене, отлучились за территорию лицея, где до рассвета распивала вино у костра. Утром смотрительница, желая пресечь сие, заперла провинившихся девиц в комнате. Соня предприняла попытку побега через окно по связанным простыням. При падении, к счастью, была поймана подоспевшими воспитанниками. При разбирательстве обнаружилось, что смотрительница позволяла себе оскорбления в адрес девушек и вас лично, что мною признано недопустимым. Посему: 1. Смотрительница уволена. 2. Вашим дочерям объявлен строгий выговор. Поставленных в известность о случившемся, покорнейше прошу отнестись к сему с пониманием. С совершенным почтением, Директор Лицея» Наступила гнятущая тишина. Письмо тихо упало на стол. Информации было мало, но и её хватило, чтобы выстроить всю картину произошедшего. "Самовольная отлучка", "вино", "костёр", "побег через окно по простыням" — всё это не укладывалось в голове. Их девочки, прилежные красавицы и такое поведение. Чего ещё они не знают о них? —И что это такое? — нарушила тишину Катя. — Как они могли? —С такими генами...—усмехнулся Ваня, бросив взгляд на друга, который пытался сдержать довольную улыбку. — Я, почему то, не удивлён. —Нет, а что смешного? — Таня бросила на мужа недрвольный взгляд. — Соня могла что-то себе сломать или же разбиться! А вы смеётесь! —Танечка, дорогая, — Костя взял её за руку. — Подумаешь пошли прогуляться ночь с парнями. Ну попили вино. А из окна...это глупость, но ведь живы все. —Пап, — Аня подняла свои зелёные, полные любопытства, глазки на отца. — А Соня теперь выйдет замуж за этого...как его...—девочка посмотрела на Сашу, точно зная, что он помнит. —Марк его зовут. — подсказал Пушкин–младший. —Хороший, добрый и Соня ему точно нравится. Даша толкнула его ногой и посмотрела взглядом, мол: "молчи, дурак! Своих не сдавай!". Саша прикусил язык и опустил глаза на поверхность стола, дабы больше ничего лишнего не сказать. —Замуж ей ещё рано. — мягко улыбнулся Пущин. — Да и не никто не знает, что готовит нам завтрашний день. Может и за него, а может и нет. — он погладил дочь по рыжим кудрям. —Надеюсь, это всё же будет Марк. — задумчиво протянул Саша. — Она же ему нра...— Даша толкнула его локтем в бок. Родители вновь удивлённо посмотрели на детей. —Вы же их не накажите? — испуганно спросила Таша, смотря на мать умоляющим взглядом. —Мы с ними просто поговорим. — Наташа мягко улыбнулась дочери. — Всё будет хорошо. —Надо будет подробнее расспросить про этого Марка. — задумчиво протянул Костя. —Костя. — с нажимом, но улыбаясь, она покачала головой. —А что? Должен же я знать с кем моя дочь общается. — Таня мягко улыбнулась и крепко обняла мужа за плечи, прижимаясь головой к его крепкому плечу. —А как думаете, они поженяться? — Аня обращалась к друзьям, мысленно, уже рисуя яркие картинки будущего. —Думаю да. — уверенно кивнул Саша, вновь получая нагоняй от Даши.