Часть 11. Добро пожаловать в реальный мир...

Высокие, до самого потолка, окна выходили на Неву, что, буквально, блистала в лучах весеннего солнца. Оно робко пробивалось сквозь идеально вымытые стекла, медленно скользило по паркету. Воздух, пропитанный запахом сирени, воска и табака, пробуждал тёплые и светлые чувства ожидания чего-то нового, ранее не изведанного. Но в душе императора было неспокойно. Он, привыкший к порядку везде и во всём, столкнулся с огромной проблемой. Иногда, когда удавалось оставаться одному — в эти редкие минуты — мысли его неизменно возвращались к сыну Александру. И каждый раз одни и те же чувства — одна и та же тяжесть в груди. Первое, что — приходит гнев. Гнев, на этих девиц, что посмели посмотреть на его сына, на наследника престола! И кто? — дочь Пушкина! Дочь того, кто столько лет будоражил мысли людей, чья смерть стала легендой, чьи стихи чиьают по сей день. Она смотрит на Сашу не как на цесаревича, будущего императора, а как на простого человека. И это самое худшее, что может быть. Потому что такие взгляды не купить, не приказать, не запретить. Но и это пол беды... Дочь Пущина. Декабриста. Человека, который вышел на Сенатскую площадь, пошёл против него, посигнул на самодержавие. Он, сидевший в Петропавловской крепости, живший два года в Сибири, на каторге, но не сломавшийся, не моливший о прощении. Они встретились, в лицее и взгляд его, предателя, за столько лет не изменился — всё такой же твёрдый, уверенный. И его дочь, такая же уверенная в себе девушка, сидит с его сыном и весело смеётся с его шуток. Но ещё дочь Данзаса. Того самого, который был секундантом на дуэли Пушкина. Тот, кто сидел по арестом за участие в дуэли. Тот, чьи руки были в крови поэта. Эта кровь до сих пор не отмылась, никто из них не отмоется от неё — на въелась в историю, пустила корни. А сейчас его дочь веселиться с наследником престола. Следом — тревога. Она приходит следом, липкая, вязкая, от которой не спасают ни мундир, ни венец. Что если Саша влюбился всерьёз? Что если эта девушка — не простое увлечение, а серьёзные чувства? Он и сам был молод, тоже любил, тоже был готов пожертвовать всем, даже империей ради этой любви. Но империя таких ошибок не прощает. Она требует жертв. Император не имеет права любить ту, которую выбрало сердце, — он обязан любить ту, которая выгодна политике. Затем — презрение. К этой девушке, к её подругам, к их отцам. Николай не понимал, как они оказались в одном лицее? Они, дети бунтовщиков, учаться в одном лицее с его сыном. Их отцы — нарушители порядка, вольнодумцы, которым потокает судьба. Их поступки сошли им с рук. А теперь, Пушкина, Пущина и Данзас связаны какой-то невидимой нитью. Как будто судьба специально собрала их вокруг его сына, чтобы отравить ему кровь, чтобы посеять сомнение в правильности всего, что делал он, император, чтобы защитить Россию. Александр должен понять. Должен. Но пока он не понимает. Пока он смотрит на дочь поэта, как на свет в окне. Пока он дружит с детьми декабристов, как с равными. Пока он не знает, что всё это — иллюзия, что любовь пройдёт, что друзья предадут, что останется только трон и бремя. Словно в опровержение этой мысли в кабинет постучали. С разрешения в кабинет вошёл он — единственный и верный друг. —Граф, — Николай указал на стул напротив. Бенкендорф присел и протянул бумагу, что получил сегодня утром. — Ваше Величество, я получил ваше распоряжение. Я всё организую, — он замялся. — Но позволите сказать? Николай поднял на друга тяжёлый взгляд. —Говорите, Александр Христофорович. —Ваше величество, я понимаю ваши опасения. Цесаревич молод, впечатлителен, а девушка... да, родство у неё не самое завидное. Но позволю заметить: отправлять наследника за границу насильно, под предлогом путешествия, но по сути — в изгнание от тех, к кому он привязан... Не вызовет ли это обратного эффекта? Николай откинулся в кресле, вопросительно выгнув бровь. —Какого ещё эффекта? —Чем больше запрещаешь, тем слаще плод, — усмехнулся Бенкендорф. — Ваше величество, я наблюдал за цесаревичем. Он мальчик с характером. Если вы сейчас резко оборвёте эту дружбу, если отправите его за границу, объявив, что это на годы... Он может озлобиться. Или, хуже того, идеализировать эти отношения ещё больше. Вдали, в одиночестве, память о ней станет только ярче. Император усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой. —Вы предлагаете оставить его здесь? Чтобы он продолжал таскаться за этой... дочерью поэта? Чтобы дружил с детьми декабристов и впитывал их вольнодумство? —Я предлагаю не ломать, а направлять, ваше величество. Позвольте ему видеться с ними, но под присмотром. Пусть дружба эта станет обыденностью, пусть приестся. А тем временем мы можем постепенно, мягко вводить в его круг общения других людей — из достойных семей, с безупречной репутацией. Может быть, даже присмотреть невесту из немецких принцесс, но пригласить её ко двору, устроить встречи здесь, в привычной для него обстановке... Николай резко поднялся, продошёл к окну, распахивая его настеж и впусткая весенний воздух в просторный кабинет. —Вы предлагаете ждать. А я не могу ждать, граф. Вы не видели, как он на неё смотрит? —Нет, ваше величество. — согласно кивнул граф. —Вы не понимаете, что этот взгляд значит. — с отчаиньем воскликнул Николай. — Понимаю. — возразил Бенкендорф тоже вставая, но оставаясь у стола. — Ваше величество, я понимаю. Но именно поэтому я и предлагаю не рубить сплеча. Этот взгляд... он не погаснет от расстояния. Он может разгореться сильнее. А если цесаревич узнает, что его отправили специально, чтобы разлучить... Он никогда не простит. Николай резко обернулся. — Не простит? Мне? Своему отцу? Государю? —Именно, ваше величество. — Бенкендорф выдержал взгляд, хотя это стоило ему усилий. — Сын может простить отцу строгость, может простить наказание, может простить даже несправедливость. Но он никогда не простит, если отец разрушит его любовь. Особенно если эта любовь — первая. Тишина повисла в кабинете такая густая, что можно было резать ножом. Николай смотрел на Бенкендорфа долго, очень долго. Потом медленно подошёл к столу, опёрся руками о столешницу, навис над графом. —Вы говорите о любви, — тихо, почти шипяще произнёс он. — О первой любви. Вы знаете, граф, что такое первая любовь? Я знаю. У меня она тоже была. И что? Я похоронил её. Задушил. Потому что долг важнее. Потому что Россия важнее. Потому что император не имеет права на такие слабости. Он выпрямился. — Мой сын будет императором. Он должен понять это раньше, чем поздно. Пусть страдает сейчас, пусть плачет, пусть ненавидит меня — но через десять лет он скажет мне спасибо. Когда будет сидеть на этом троне и понимать, что ни одна женщина не стоит того, чтобы поставить под удар династию. —Ваше величество... — начал было Бенкендорф. —Достаточно. — оборвал Николай. — Решение принято. Цесаревич уезжает через месяц. Маршрут разработаете вы. Чтобы никаких писем, никаких весточек, никаких тайных встреч. Эта девушка... — он поморщился, — Пушкина... Пусть живёт своей жизнью. Учится. Выходит замуж. Забудет. А если не забудет — хуже для неё. Он сел в кресло и устало потёр переносицу. —Вы свободны, граф. Исполняйте. Бенкендорф поклонился, но у дверей задержался. —Ваше величество... позволите одну личную просьбу? Николай неуверенно кивнул. —Говорите. —Когда будете говорить с цесаревичем... Не будьте слишком жёстки. Он очень чувствительный мальчик. Он может не выдержать. Император долго молчал. Потом кивнул — едва заметно, один раз. —Ступайте. Дверь закрылась. Николай остался один. Он сидел неподвижно, глядя на портрет сына, стоявший на углу стола. Мальчик с ясными глазами, с мягкой улыбкой, с ещё не огрубевшими чертами. —Прости меня, Саша, — прошептал император одними губами. — Когда-нибудь ты поймёшь. — он с нежностью провёл пальцем по лицу сына. ***** «Машенька, душа моя, Пишу тебе в Лицей, хотя знаю, что письмо это застанет тебя, быть может, среди уроков и занятий. Но откладывать более не могу. Ты уже достаточно взрослая, чтобы понять меня, и достаточно любимая мною, чтобы я боялась твоего осуждения. Я выхожу замуж за Петра Петровича Ланского. Свадьба состоится шестого июня в Петербурге, в церкви Святого Исаакия Далматского. Очень прошу тебя, а также Сашу и Гришу быть на этой церемонии. Для меня важно, чтобы вы были рядом. Пётр Петрович — человек добрый и честный. Он обещал мне заботиться о вас, как о собственных детях, и не чинить препятствий вашей учёбе и привязанностям. Я верю ему. Надеюсь на твоё понимание, моя дорогая девочка. Жду ответа. Обнимаю тебя крепко-крепко. Твоя маман.» Руки задержали, письмо выскользнуло из пальцев и тихо упало на пол. Она стояла посреди комнаты и не чувствовала ничего — только пустоту, гулкую и холодную, разрастающуюся внутри с каждой секундой. Потом пустота начала заполняться чем-то другим. Чем-то горячим, тяжёлым, невыносимым. — Мама… — едва слышно выдохнула она. Слова всё ещё стояли перед глазами, хотя письмо уже лежало на полу. "Я выхожу замуж". "Шестого июня". "В день его рождения". "Он не заменит вам отца". Да, не заменит. Никто не заменит. Никогда. Она медленно осела на пол, подобрала письмо, перечитала снова, надеясь, найти там что-то другое, что угодно, лишь бы не это. Но увы, ни слова не изменилось — свадьба, шестое июня и жгучее чувство предательства. — Зачем… — прошептала она в пустоту. — Зачем ты это делаешь? Почему именно этот день? За что? Она, вдруг, вспомнила отца. Не портреты, не стихи — его самого, каким она помнила его с детства: как он сажал её на колени, как рассказывал сказки, как пахло от него бумагой и чем-то ещё, она уже забыла чем, как он смеялся — громко, заразительно, на всю комнату. Он всегда казался ей волшебником, связывающим реальность и сказку. Шестого июня. День, когда весь дом пах цветущими липами и выпечкой, потому что мама пекла его любимый яблочный пирог, хотя он никогда не просил, просто знала, что любит. День, когда они — совсем маленькие, Маша, Саша, Гриша, Лиза, Соня, Лёша и Даша — наперегонки бежали к его кабинету, чтобы первыми поздравить, а он делал вид, что сердится за то, что разбудили, а потом, вдруг, ярко улыбался, крепко обнимал их всех, целовал в макушки, трепал по головам. День, когда вечером, укладывая спать, он читал им свои стихи — не те, громкие, которые знала вся страна, а другие, тихие, только для них: про свой лицей, про няню, про то, как они вырастут и будут счастливы. «Ты уже достаточно взрослая»... Она взрослая. Да. Настолько взрослая, что одна из немногих, кто помнит его голос. Не то чтобы каждый день, но иногда — вдруг, ни с того ни с сего — слышит его смех. Или видит его руки, длинные пальцы, которыми он поправлял ей одеяло. Или чувствует его взгляд — такой тёплый, такой любящий, такой его. А теперь шестого июня будет не день его рождения. Будет день, когда мама станет женой другого человека. Чужого. Доброго, честного — но чужого. Маша сжала письмо в кулаке, и дорогая бумага жалобно хрустнула. По щеке покатилась слеза, потом ещё одна, потом они потекли ручьём, и она не вытирала их, просто сидела, сгорбившись, и плакала — беззвучно, по-детски шмыгая носом, как в детстве, когда разбивала коленку, гуляя во дворе с девочками, и бежала к нему, потому что только он умел так задувать боль, что она проходила мгновенно. «Жду ответа». Какой ответ? Что написать? «Поздравляю, мама»? «Буду рада видеть тебя с другим»? «Шестого июня — отличная дата, давай сотрём память о папе этим праздником»? Она вспомнила, как в прошлом году, шестого июня, они всей семьёй — мама, она, братья и сестра — ездили в Михайловское. Мама долго стояла у его могилы, не двигаясь, просто стояла и смотрела. А потом, когда пошли обратно, всю дорогу молчала. И Маша думала: она помнит. Она любит. Она наша. А теперь — «Пётр Петрович». В висках застучало. «Свадьба состоится шестого июня». Эти слова, словно стрела с ядом, попадали в самое сердце — она забыла. Предала. Стерла. Маша уткнулась лицом в сгиб локтя, чтобы заглушить рвущийся наружу всхлип. Плечи её тряслись. В пустой комнате было холодно и темно, даже солнце скрылось за облаками, будто отражая всё то, что твориться в душе девушки. —Отец...папа… папочка… прости меня… я не знаю, что делать… я не хочу, чтобы она… чтобы он… чтобы шестого июня… это твой день… только твой…—шептала, словно в бреду, девушка. А теперь мама уходит к другому. И зовёт на свадьбу. В его день. —Как ты можешь? — голос дрогнул. — Как ты можешь, мама? Она сжала письмо в кулаке с ещё большей силой, комкая его, не замечая, что рвёт тонкую бумагу. Слёзы текли и текли, остановить их было невозможно, как невозможно было остановить эту разрывающую грудь боль. — Это наш день, — шептала она, раскачиваясь взад-вперёд, как в детстве, когда пыталась успокоиться. — Наш. Только наш. А ты… ты берёшь его и отдаёшь какому-то… чужому человеку. Зачем? Зачем, мама? Она и не заметила, как дверь в комнату отворилась и вошли Лизон и Софа. Они замерли на пороге, увидев подругу на полу, с мокрым от слёз лицом и смятым письмом в руках. —Маша? — Лиза бросилась к ней, опускаясь рядом. — Что случилось? Дома что-то? Маша не ответила. Она только протянула ей измятый лист и уткнулась лицом в колени, давая волю рыданиям, которые уже не могли поместиться внутри. Соня подобрала письмо, разгладила, прочитала вслух шёпотом. Потом посмотрела на Лизу. В их глазах была одна и та же мысль: это конец. Конец всего и всему. Окончательно и безповоротно закончилось детство и всё, что напоминало о нём. —Машунька, — Соня села с другой стороны и обняла подругу за плечи. — Милая…мы здесь. Мы с тобой. —Я не пойду, — глухо донеслось из-под колен. — Я никогда туда не пойду. Пусть выходит за кого хочет. Но без меня. —Тише, тише, — гладила её по спине Лиза, переглядываясь с Соней. — Не сейчас. Сейчас просто поплачь. Мы рядом. **** День медленно клонился к закату, окрашивает небо в тревожные багряные тона. Ребята сидели на траве, но атмосфера была совсем не такая беззаботная, как раньше. Сейчас над ними будто грозовая туча повисла, грозясь вот-вот разразиться громом и молнией. Маша сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Глаза были красными, опухшими от количества пролитых слёз. Рядом с ней сидели Лиза и Соня, которые крепко держат её за руки. Напротив них стояли Юра, Марк, Рома и Саша и встревоженно осматривают девушку. Аня стояла чуть поотдаль, именно она прочитала злосчастное письмо и теперь её взгляд не выражал абсолютно ничего. —Мари… я не знаю, что сказать. Это… это ужасно. Шестого июня? — Юра перевёл взгляд на Лизу, та только молча кивнула. — В день его рождения... Они специально выбрали эту дату. Чтобы стереть. Чтобы его больше не было. — шептала, как заведённая, Маша —Ты уверена, что это Ланские настояли? Может, мама твоя не подумала? Просто совпало? — Марк нахмурился. Он видел Наталью Николаевну и вряд ли эта женщина будет прогибаться под чужим мнением. —Совпало?! — вскричала Маша. — Марк, это не "совпало". Это шестое июня! Дата, которую знает вся империя! День рождения Пушкина! И она… она…— голос её сорвался, она замолчала, кусая губы. —Машунь, ну пожалуйста… Может, ты просто поговоришь с ней? Объяснишь, как тебе больно? — Лиза приобняла подругу за плечи. —Я не хочу с ней говорить! Она предала его! Понимаете? Предала! — закричала Пушкина, вскакивая на ноги. —Тише, Мари. — голос Сони звучал тихо, но твёрдо, что подействовало на Пушкину. — Мы понимаем твою боль, правда. Но называть маму предательницей… — А кто она? — горько усмехнуоась Маша. — Она выходит замуж! За другого! В день его рождения! Тётя Катя, в отличии от мамы, ждала дядю Ваню! Она не знала, вернётся он или нет, но она ждала! А моя… моя не смогла и десяти лет продержаться! —Маш… — тихо позвола Лиза. — Моя мама ждала, да. Но у неё не было четырёх детей на руках. А у твоей мамы они есть и ей очень тяжко. —У неё была ты. Это тоже не мало. — Пушкина сложила руки на груди. —Да, но у мамы была надежда — папа был жив, а дядя Саша мёртв. — в конце голос Пущиной дрогнул. —Она не знала, жив он или уже умер, а незнание порой хуже смерти. — вновь возразила Пушкина. —Она любит крёстного, я это знаю. Все знают. Но она… она живой человек. Ей очень одиноко. — Лиза тоже не сдавалась. —Одиноко? А нам не одиноко? А ему там, на кладбище, не одиноко? Она дала клятву! "Пока смерть не разлучит"! Смерть разлучила, да. Но она сразу же нашла замену! Повисла тяжёлая тишина. Парни переглядывались. Никто не знал что говорить. Юра хотел было что-то сказать, но Марк остановил его жестом и покачал головой. —Маш… а может, она просто хочет, чтобы у вас снова был дом? Чтобы был порядок? Чтобы кто-то заботился… — голос Ромы разрезал вечернюю тишину. —У нас есть дом! У нас есть память! У нас есть он! А она хочет, чтобы вместо него за столом сидел какой-то Ланской! Чтобы мы называли его "папа"! Этого не будет! Никогда! — в своей злости Маша ещё больше походила на отца. Она отвернулась, закрыв лицо руками, плечи её затряслись. Соня и Лиза одновременно вздохнули и обняли её с двух сторон, и теперь Маша не сопротивлялась — просто заплакала, уткнувшись в плечо Лизы. —Шестое июня… Это же жестоко. Даже если не специально. — шепнул Марку Юра. —Согласен. Тут дело не в том, любила или нет. Дата… чудовищная. — кивнул Юсупов. Романов молчал всё это время, сжав губы. Он смотрел на Машу, и в его глазах плесказалась боль, но это лишь малая часть той боли, что появилась в его сердце. Он подошёл к ней и отнял её ладони от заплаканного лица, а потом — непозволительный жест — его ладонь легла ей на колено, слегка поглаживая, успокаивая. —Саша... — она тихо всхлипнула. — Что мне делать? Саш... —Машенька… я не могу сказать, что тебе делать. Я не знаю, что у твоей мамы в душе. Но я знаю одно: твоя боль — настоящая. И я с тобой. Что бы ни случилось. — девушка вымученно улыбнулась и ещё больше заплакала. Лиза и Соня отсторонились, а Пушкина соскользнула к нему в объятья. Она не имела права на это. Никто не смел плакать на плече цесаревича, никто не смел на него даже взгляд поднять, но она...ей можно всё. Саша тоже много чего не смел делать, по правилам этикета, но всё равно крепко обнимал за талию, гладил по кудрявым волосам, целовал в макушку. —Всё будет хорошо. — шептал Романов. — Я буду рядом. Только успокойся и мы всё решим. Хорошо? — она только кивнула. ***** «Александр, Объявляю тебе мою непреклонную волю. Ты отправляешься за границу. Через месяц. Это не просьба и не предложение — это приказ твоего государя и отца. Маршрут определит Бенкендорф. Сроки — я скажу позднее. Не ищи во мне сочувствия. Не жди, что я смягчусь. Всё, что я делаю — делаю для России и для тебя. Ты ещё молод и не понимаешь, чего стоит престол и каких жертв требует династия. Твои теперешние привязанности — детская болезнь, которую надлежит выжечь железом, пока она не поразила всё тело. Там, в Европе, ты увидишь настоящие дворы, настоящих государей и настоящих принцесс. Ты поймёшь, что такое долг. Ты вернёшься мужчиной — или не вернёшься вовсе. О лицейских твоих друзьях забудь. Особенно о тех, чьи фамилии я не хочу даже произносить. Им не место рядом с тобой. Тебе — не место рядом с ними. Помни: ты не просто мой сын. Ты наследник империи. Империи, которая не прощает слабости. Исполняй. Его Императорское Величество P.S. Бенкендорф просил меня быть мягче. Я не стал его слушать. Ты должен знать правду — такую, какая она есть. Ложная надежда хуже жестокой правды.» Саша был в комнате, когда смотритель передал письмо. С личной императорской печатью. Увидев письмо, цесаревич побледнел, внутри всё похолодело. Отец никогда не писал ему писем. Он иногда завидовал девочкам, которым отцы писали нежные письма, да вообще что-то писали. Теперь и ему отец написал, но радости от этого не прибавилось, наоборот — стало ещё хуже. Саша сломал печать и развернул лист. С каждой строчкой лицо наследника бледнело, руки начали мелко трястись, сердце пропускало удар за ударом, а в конце, едва не остановилось. —Нет...— руки опустились, письмо упало на пол. Саша закрыл лицо руками — перед глазами пронеслись последние полтора года неимоверного счастья. Никогда прежде, ни в стенах дворца, ни в первом лицее, он не чувствовал себя так хорошо, как здесь, рядом с ней. — Только не это... Он резко открыл глаза — любовь и уважение к отцу подтолкнули его к мысли, что отец не мог этого написать. Саша схватил письмо и вновь перечитал его, но ничего нового. А чего удивляться? Это письмо писал не его отец, а государь, император, заботящийся о будущем своей страны. "Твои теперешние привязанности — детская болезнь..." "О лицейских твоих друзьях забудь..." "...чьи фамилии я не хочу даже произносить..." "Им не место рядом с тобой..." "Тебе — не место рядом с ними..." Парень вспыхнул. Смял письмо и швырнул куда-то в сторону, прочь с глаз долой. Он открыл окно и вдохнул полной грудью тёплый весенний воздух. Саша не понимал его. За что он так с ним? В чём он провинился? Он же...просто живёт, просто дружит, просто любит. Подумаешь, дочь Пушкина. Александр Сергеевич был гением! Его все любили! А отца? Никто не любит отца так же искренне и нежно, как Маша любит его. Отец считает её недостойной, а она многим ещё фору даст. Все эти принцессы, дворы...им только деньги, да слава нужны, а Маше...Маша другая, живая, настоящая, нежная, любящая и безумно им любимая. Сначала он не обратил на неё никакого внимания — подумаешь, дочь Пушкина. Он хотел только помочь друзьям, свести с дамами сердец, а в итоге сам не понял, как влюбился. Просто однажды, он посмотрел на неё и вдруг осознал, что больше не видит смысла в жизни без этих ясных голубых глаз, без кудрей, что так и хочется касаться, без заразительной улыбки. Но отце...он не поймёт. Что не говори, всё одно — империя и долг превыше всего. Но как можно выбирать? Как выбрать между любовью всей жизни и долгом? Александр, едва сдерживая слёзы, присел на край кровати. Он хотел плакать, хотел положить голову ей на колени и просто разрыдаться от всей этой несправедливости. Она поймёт. Она поддержит. Только она. И никто другой. Дверь отворилась и в комнату влетели смеющиеся Юра и Марк. Как же он завидовал им в эту минуту. Такие счастливые и безработные, любимые, любящие, свободные, а он...он наследник, он обязан, он не имеет права любить. —Алекс, ты чего здесь? Пошли к нам! — весело улыбаясь, воскликнул Юра, но сразу же улыбка спала с его лица. —Ты чего? — Марк подошёл к другу, сжал ободряюще плечо. — Случилось что? —Отец недоволен моей жизнью в лицее. Я уезжаю за границу, надолго. — глухо отозвался Романов и указал на письмо, что скомаанное валялось на полу, возле окна. —Что? Неужели из-за Маши? — Марк и сам готов был выбросить эту бумагу, но если бы это решило все проблемы... —Это жестоко. — зло бросил Борятинский. Он многое ожидал от императора, но только не это. Разбить сердце собственному сыну — уже не отец, лишь одно название. И почему дворяне не любят своих детей? —Алек, — аккуратно позвал Юсупов. — Надо ей сказать. Она должна знать. —Нет! — цесаревич вскочил на ноги. — Ей только стало легче. Она только-только оправилась от письма матери, а тут я со своим отъездом. —Но ты не можешь просто взять и уехать, ничего не сказав. — Юра попытался возвать к здравому смыслу. —А что я ей скажу? Что отец считает её "недостойной"? Что я уезжаю и не знаю, когда вернусь? — он устало потёр переносицу. — Но сказать надо... —Надо. — кивнул Марк. — Скажи как есть. Что должен, что нельзя по-другому. Я уверен, Маша поймёт. —Вы правы. ***** —Прошу вас. — директор махнул рукой, призывая ребят начинать. Юра, вновь с кудрями и в костюме, вывел Машу, вновь одетую в нарядное платье и венком на голове, в центр зала. Музыка заиграла и снова они закружились, словно желали стереть границу между прошлым и настоящим. Саша смотрел на Машу и сердце его замирало. Она такая прекрасная, хрупкая, изящная, её хочется любить, он уже её любит. Он не хотел уезжать, не хотел оставлять её одну с её горем, с обидой на мать. Он вновь позавидовал Юре и Марку. Они поедут его провожать, но вернуться, домой, а затем в лицей, к Лизе и Соне. А он? Он поедет в чужие страны, к чужим людям, к дамам. Зачем они ему, когда у него своя есть? Своя, родная, любимая. Лиза положила руку ему на плечо, вызывая усталую, но счастливую улыбку. Глядя на неё, сердце кровью обливалось — "они не достойна быть рядом с тобой..." — конечно же отец её имел в виду. Она же Пущина, декабриста, бунтовщика. Но как же он ошибается! Они не такие! Лиза невинна, добра, в ней нет той врождённой ненависти и злобы, что есть у всех дворян. Александр Сергеевич был прав, когда назвал её музой. Такая очень подходит Юре, она нужна ему. Рядом танцевали Марк и Соня. Юсупов смотрел на девушку, как на богиню, такой она и была в его глазах с первой встречи. Парень опустил руки ей на талию и, невзирая на грозный взгляд смотрителей, прижал к себе. Соня, позабыв обо всём, обнимала его в ответ. Они не кружились, как Маша и Юра, просто покачивались из стороны в сторону, обнимались. Когда музыка стихла, Юра и Маша, вдруг, громко засмеялись. Борятинский крепко обнял Пушкину, она обняла его в ответ, один раз даже поцеловала в щёку. —Не грусти, Мари. — шепнул он ей. — Всё образуется. А мы будем рядом. —Спасибо, Юрец. — девушка мягко улыбнулась. — За всё. Этот вечер ещё был их. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в ярко малиновый цвет. Лиза грустно улыбнулась, помнила о словах дяди Саши — взаправду красивый закат. Но на следующий день стало хуже, намного хуже. Первыми уезжали парни. Они крепко обнимали девушек, обещали скоро вернуться. Саша клялся писать письма, Маша, пока никто не видел, подарила ему прощальный поцелуй. —А мне? — Юра состроил грустную гримасу. —А ты не заграницу уезжаешь. — усмехнулась Пущина. — Вернёшься — тогда и поговорим. — шепнула она, вызвав довольную улыбку. Марк оказался проворнее, сам поцеловал Соню, обещал привезти из Петербурга подарок. Сколько бы Соня не говорила, что ей ничего не нужно, переубедить парня было не в её силах. Когда Саша садился в карету, его, вдруг, окликнула Лиза. Девушка немного замялась, но всё же решилась — подошла и, сняв с большого пальца кольцо, проятнула его Романову: —Александр, — она изобразила серьёзность. — Пусть этот талисман хранит вас в ваших странствиях. Саша принял подарок. Потом снова обнял девушку, поцеловал в щёку и долго не выпускал из объятий. —Нет, ну ты совсем совесть потерял? — возмутился Юра, вызвав всеобщий смех. —Не стоит ревновать, друг мой. — успокоил его Романов. — Лизон для меня, как сестра. — он поцеловал её в макушку. —Ох, ваши отцы не оценили бы таких слов...— проятнула Аня. Ребята вновь засмеялись. Кто бы знал, что ещё долго они не соберутся такой компанией. Они не знали, что в следующий раз все вместе собираться только через одиннадцать лет. Пока они были молоды и влюблены, но у судьбы на этот счёт свои планы.