Часть 13. На правильный путь

За высоким окном серело Петербургское небо. Нева катила свои свинцовые воды, по набережной спешили редкие прохожие, а здесь, в тепле и тишине императорских покоев, время словно застыло. Юра сидел на подоконнике, прислонившись плечом к холодном стеклу. Но взгляд его был обращён не на водную гладь, а за горизонт, туда, где притаилось прошлое. Их общее прошлое, одно на шестерых. Четыре года... Четыре долгих, бесконечных года без неё... Лизхен...Его Лизхен... Это имя, что некогда заставляло всё внутри трепетать, а теперь отзывалось глухой, ноющей болью. Он помнил всё. Просто не мог забыть. Каждая деталь, любая мелочь, каждое слово, прикосновение — он помнил всё. Как она впервые улыбнулась ему — робко, но доверчиво, когда они остались вдвоём на лестнице, после его драки. Как они репетировали сцену из спектакля, и она пела ему, и кружилась вокруг него. Как она смотрела на него у костра — глаза огромные, в них плясали отблески пламени, и он тонул в этом взгляде, проваливался, исчезал. Как они впервые поуеловались — украдкой, под тем самым дубом. Её губы — мягкие, тёплые и до дрожи желанные. Она смущённо улыбалась, прятала взгляд, а он обнимал её и клялся, что никогда не бросит. Клялся... Юра стиснул зубы. Он не нарушил клятву, не бросил — он потерялся. Потерял адрес, потерял связь, потерял её. Письма, которые писал в первый год, возвращались обратно оак и не найдя адресата. Он сходил с ума, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, помощи просил у Алекса, но Лизон словно сквозь землю провалилась. А потом служба, обязанности, этот бесконечный дворцовый круговорот засосали, закрутили, и он оказался при дворе, а она... где она теперь? Жива ли? Счастлива ли? Может, замужем, нянчит детей и давно забыла того неугомонного мальчишку, который обещал писать, но так и не написал. Юра прижался лбом к холодному стеклу. В глазах щипало. Но он упрямо вытер их руковом мундира, не желая, чтобы кто-то видел его слабость. —О чём задумался? — послышался весёлый, но слегка усталый голос Алекса. —А сам как думаешь? — невесело усмехнулся Юра, поворачиваясь к другу лицом. Романов понимающе кивнул. Не надо быть гением, чтобы понять истинную причину грусти в глазах Борятинского. Саша подошёл к окну. Он посмотрел на серую воду, на редкие льдины, плывущие по течению, и задумался. Он думал о том, как жестоко обошлась с ними жизнь. Как один его отъезд — по приказу отца, по долгу, по проклятой необходимости — разрушил всё, что они так долго и отчаянно строили. Он вспоминал тот последний вечер у дуба. Как они сидели под дубом, девушки плели для них венки, они смеялись, строили планы. Романов помнил, как Юра смотрел на Лизу — с такой нежностью, что у самого цесаревича сердце сжималось. А как Марк держал за руку Соню, и они переглядывались, будто одни во всей вселенной...И как Маша...Маша... Он закрыл глаза, и тотчас же перед внутренним взором возникло её лицо. Большие голубые глаза, тёмные слегка вьющиеся волосы, улыбка, от которой у него перехватывало дыхание. Как она смотрела на него, когда он обещал вернуться. С надеждой. С любовью. С верой. И он вернулся. Но не к ней. —Если бы я не уехал, — тихо сказал Саша, будто разговаривая сам с собой, — Всё было бы иначе. Вы с Лизой были бы вместе. Марк и Соня давно поженились бы и нянчили бы детей. И Маша... — голос его дрогнул. — Маша была бы счастлива. —Не говори глупостей. — оборвал его Юра. — Это не твоя вина. Не твой выбор. —Но я мог воспротивиться. — тяжело вздохнул цесаревич. Он отвернулся к окну, чтобы Юра не видел его лица. Стыдно было признаваться, но иногда по ночам он ненавидел себя за это послушание. За то, что позволил отцу разлучить их. За то, что не настоял, не воспротивился, не сбежал, когда это ещё можно было сделать. —Я так много пропустил, — продолжал он тихо. — Пока меня возили по Европе, пока показывали принцесс, пока учили быть достойным...вы жили... —Ага, — хмыкнул Борятинский. — И к чему это привело? —Не важно. Всё это случилось по воле случая, а меня заставили. И теперь я не знаю как она...Жива? Здорова? Счастлива? Юра молчал. Что он мог сказать? Он сам задавал себе те же вопросы каждую ночь. —Маша... — выдохнул Александр. — Я думаю о ней каждый день. Знаешь, иногда на заседаниях, когда какой-нибудь министр несёт очередную чушь, я смотрю в окно и вспоминаю, как она читала стихи отца. Голос у неё был такой...такой чистый, живой. И глаза горели. Она вся горела, когда говорила о нём. Об отце. Он провёл рукой по лицу, словно стирая наваждение. —А я ведь обещал ей... — продолжал, как на исповеди Романов. Он бы так и продолжал самоугнетаться, если бы не Марк, что вошёл в кабинет с натянутой улыбкой. —Господа, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хватит киснуть. Предлагаю сегодня вечером отправиться в театр. В Александринке премьера — «Ревизор». Гоголя. Отвлечёмся хоть немного. Юра поднял глаза. Саша обернулся. Марк встретился взглядом с каждым и понял: они все думают об одном. О женщинах, которых потеряли. О тех, кто снится по ночам и не даёт покоя. Он сам не мог думать ни о чём другом, кроме Сони. Четыре года. Четыре проклятых года он носил кольцо в кармане — то самое, обручальное — и ждал. Чего ждал? Чуда? Что она вдруг появится и скажет: «Я была дура, прости»? Он помнил тот день в сиреневом саду до мельчайших деталей. Солнце, цветы, запах весны. Он опустился перед ней на колени, достал коробочку, открыл. Сапфир вспыхнул на солнце, и он сказал: «Соня, я люблю тебя. Выходи за меня». А она... она смотрела на него огромными глазами, в которых стояли слёзы, и молчала. Долго. Бесконечно долго. А потом покачала головой. —Нет, — сказала она тихо. Он не спросил почему. Не стал унижаться, не стал упрашивать. Просто встал, спрятал коробочку в карман, кивнул и ушёл. Ушёл, не оглядываясь, а сердце разрывалось на куски. Она не написала. Ни разу. Ни слова. А он... он слишком горд, чтобы писать первым. Слишком ранен, чтобы искать встречи. Но каждую ночь, засыпая, он перебирал в памяти каждую минуту, проведённую с ней. Как она впервые поцеловала его — коротко, но так чувственно, что искра пробежала между ними. Как сидела у него на коленях за кулисами и перебирала его волосы. Как падала в его руки с простыней — и он ловил, прижимал к себе, чувствовал, как бьётся её сердце. Как прыгала через костёр прямо к нему в объятия, и они упали на траву, наведя друзей на мысль об организации свадьбы. Она говорила, что любит. Он верил.Так почему сказала «нет»? Почему? —Марк? — голос Юры вывел его из оцепенения. — Ты чего застыл? Марк тряхнул головой. —Ничего. Просто... думаю, надо идти. Развеяться. А то мы тут все скиснем окончательно. —Ты прав. — Саша поправил мундир и подошёл к Юсупову. — Надо пользоваться случаем, а то стану императором и буду тухнуть в четырёх стенах. Парни тихо рассмеялись. —Я позову Марию Александровну. Вы не против? — друзья согласно кивнули, мол, не против, зови кого хочешь. ***** Фойе сияло огнями. Хрустальные люстры отражались в высоких зеркалах, создавая иллюзию бесконечного пространства, заполненного нарядной публикой. Дамы в шелках и бриллиантах, мужчины в мундирах и фраках — весь Петербург собрался на премьеру «Ревизора». Гул голосов, смех, аромат духов — обычная театральная суета перед началом спектакля. У высокой колонны, окружённые почтительной святой стояли цесаревич Александр с молодой супругой Марией Александровной. Наследник престола был в парадном мундире, но держался просто, с той светской стойкостью, что прививается с рождением и воспитанием. Его жена — будущая императрица — стояла рядом с венценосным супругом, в роскошном платье цвета слоновой кости, расшитом жемчугом и серебряной нитью. Высокая причёска украшена диадемой, бриллианты которой соперничали с огнями люстр. Она мило улыбалась придворным, вела непринуждённые беседы и ловила восхищённые взгляды окружающих. Рядом с ними стояли Юра и Марк. Оба в парадных мундирах, статрые, красивые — многие дамы засматривались на них, мечтая произвести впечатление и встать с ними под венец. Юра скучающим взглядом осматривал зал, иногда тяжело вздыхал, придаваясь томительным воспоминаниям юношества. Когда-то он сам играл на сцене, жутко волновался, а Лиза была спокойна — нежно улыбалась, держала его за руку, поцеловала в щёку на удачу. Марк же был погружён в себя, отвечал на вопросы односложно и то и дело поправлял в кармане маленькую коробочку — ту самую, с кольцом, которое так и не решился выбросить. —Прекрасный театр, — заметила Мария Александровна, обращаясь к мужу и приближённым. — Я слышала, здесь ставят лучшие спектакли в столице. —Верно, — кивнула какая-то дамочка из свиты. — Я слышала, что в этом театре работает дочь одного из бунтовщиков 25 года. Юра перевёл взгляд на эту даму и едва не кинулся на неё, только бы вытрести всю информацию. Марк и Саша переглянулись. Не их Лизон сейчас упомянули? —Не подскажите фамилию этого бунтовщика? — спросил Романов, понимая, что другу нужно время, дабы прийти в себя. —Ой, я и не помню. — дама махнула рукой. — Да это и не важно. —Нет, она конечно неземной красоты, очень талантлива и умна, — подхватила разговор другая дама. — Но у вас, Ваше Высочество, есть уже супруга. Намного лучше. Юра с Марком едва глаза не закатили. Вся эта фальшь, это фарс были знакомы им с детства. Они были окружены этим с рождения и будут окружены до конца жизни, ибо это их судьба. Видно поэтому их привлекли дочери не знатных, а обычных дворяней. Саша и сам чуть не цокнул языком от такой лести. Обычный маневр, чтобы привлечь внимание царской особы. Он это по сто раз на дню видит. Мария Александровна смутилась, щёки её покрылись румянцем. Ей была приятна эта лесть. —Соня! Маша! Вы здесь! — внимание общества тут же обратилось на невзрачную девушку, что уже бежала вниз по лестнице, прямиком ко входу, где стояли те, кого увидеть здесь не ожидал никто. Соня была в платье песочного оттенка, что оцень подходило к её глазам.Ткань струилась мягкими складками, подчёркивая тонкую талию, перехваченную пояском с серебряной вышивкой. Рукава отсутствовали, открывая обзор на тонкую шею и хрупкие плечи. На левой руке, на тонком запястье, поблёскивал золотой браслет — изящная вещица, подаренная когда-то Марком. Волосы были уложены в невысокую, но сложную причёску: локоны ниспадали на виски, а сзади были собраты в узел, украшенный небольшой жемчужной шпилькой. Серьги — жемчужные капли — мерцали в свете люстр, когда она поворачивала голову. Маша выбрала небесно-голубое платье глубокого, насыщенного оттенка, который делал её глаза ещё более выразительными — огромными, печальными. Фасон был прост, но безупречен: лиф с небольшим декольте, длинные рукава, юбка, ниспадающая мягкими волнами. Единственным украшением была металлическая заколка с цветами, некогда подаренная отцом, Александром Сергеевичем. Волосы её были убраны в гладкую, чуть небрежную причёску — тяжёлый узел на затылке, из которого выбивались несколько непослушных прядей, обрамлявших лицо. Никаких бриллиантов, никакой показной роскоши — только благородная простота и та особенная стать, которая бывает у людей, знающих себе цену. Они не были ослепительны, как императрица или другие светские дамы. Они были прекрасны той тихой, глубокой красотой, которая не кричит, а заставляет всматриваться, что цепляет душу, а не глаза. Гул в фойе стих на секунду. Взгляды, ещё мгновение назад прикованные к императорской чете, начали смещаться. Кто-то обернулся, кто-то замер с бокалом у губ, кто-то приподнялся на цыпочки, чтобы рассмотреть получше. — Кто это? — прошептала та самая графиня, забыв прикрыть рот веером. — Кажется, дочь Пушкина... и Данзаса, — ответили ей. Имя Пушкина подействовало, как магия. Все знали, что дочь поэта живёт в Москве, редко бывает в свете. И вот она здесь — живая, настоящая, с глазами, в которых читалась целая эпоха. Дамы, ещё минуту назад сиявшие бриллиантами, вдруг почувствовали себя блёклыми копиями. Императрица, заметив это смещение внимания, нахмурилась — но лишь на миг, тотчас же надев маску светской любезности. Их появление подействовало на Марка и Сашу сильнее всех. Они затаили дыхание, а после с жадностью рассматривали их, сильно изменившихся, похорошевших. Как бы сильно девушки хотели остаться никем не замечанные, но судьба была явно не на их стороне. Они желали пройти тихо, а в итоге всё внимание прикованно к ним. —Вот чёрт. — выдохнула Соня, мило улыбаясь всем присутствующим и старательно избегая пристольного взгляда князя Юсупова. Но как назло, детская привычка — постоянно искать его глазами — вновь сработала и она подняла глаза прямо на него, сразу оказываясь в плену его серых глаз. Много чего она успела в них прочесть. Смесь злости, негодования, печали и боли — всё отразилось в душе, полостнуло по глубокой ране. Марк рассматривал её, прекрасную и такую недосягаемую. Она была настолько прекрасна, что у него перехватило дыхание. Он захотел снова обнять её, почувствовать её пальцы в своих волосах, ощутить вкус мягких пухлых губ... —Что сделано, то сделано. — сдержанно отозвалась Маша. — Пойдём, не будем мазолить глаза супруге цесаревича. Соня кивнула. Девушки ускорили шаг, дошли до лестницы и с врождённой грацией поднялись на второй этаж, стараясь не обращать внимания на все эти взгляды. Юра же наблюдал за этой немой сценой и понял, что не всё ещё потеряно. Надо только подтолкнуть Юсупова, убедить в обратном, ибо парень настолько загнался, что усомнился в чувствах Данзас. Раздался звонок. Приглашение в зал. Спектакль ещё не начался, а драма уже была разыграна. ***** Спектакль шёл своим чередом. На сцене Хлестаков врал с таким вдохновением, что зал покатывался со смеху. Юра сидел рядом с Марком, впереди сидел Саша с женой. Вокруг них другие приближённые. Все тихо шептались, иногда смеялись. Юра же смотрел только на Лизу. Она сидела на диванчике в красивом платье с высокой причёской, медленно обмахивалась веером. Она была собрана, вела диалог с каким-то мужчиной, ярко улыбалась и была прекрасна до невозможности. Юра смотрел на неё — и мысли его сворачивали куда-то не туда, в тёмный лес, полный страхов и сомнений. Четыре года. Четыре года она жила без него. Четыре года он не писал, не искал встречи. Что она думала? Что чувствовала? Наверное, решила, что он забыл. Что ему всё равно. Что та, лицейская любовь — просто глупая юность, которая прошла. А может, она встретила кого-то? Может, у неё есть муж? Какой-нибудь актёр, красивый, талантливый, который каждый день говорит ей комплименты и дарит цветы? Может, дети есть? Маленькие, с её глазами, бегают по дому, и она счастлива, счастлива без него? Сердце сжалось в тугой комок. В груди зажгло так, что дышать стало трудно. Юра сжал подлокотники кресла, стараясь не показывать вида, но перед глазами всё плыло. Она счастлива. Конечно, счастлива. Она красивая, умная, добрая. Такая не может быть одна. Такую не могут не любить. А он... он просто дурак, который потерял её адрес. Жалкий, никчёмный дурак. Стало невыносимо. Юра резко поднялся, извинился перед соседями и вышел из ложи, не обращая внимание на оклики Марка. Борятинский вышел в безлюдный коридор. Вокруг была тишина. Только редкие служители бегали по своим делам, да где-то вдалеке слышались приглушённые голоса. Юра шёл, не разбирая дороги, пока не оказался у высокого окна в конце коридора. Он распахнул створку. Холодный апрельский воздух ворвался внутрь, пахнущий Невой, сыростью и талым снегом. Юра опёрся руками о подоконник, тяжело дыша. Грудь разрывало от боли, которой он не позволял выходить наружу все эти годы. Слёзы душили, но он не позволял им пролиться. Мужчины не плачут. Тем более — приближённые цесаревича. Тем более — в театре, где сотни глаз. —Юрец. — за спиной раздался тихий, но такой родной голос, что он едва не завыл от вновь нахлынувшей боли. Одна ладонь накрыла его собственную, а вторая легла на плечо, легко, но ощутимо сжимая. —Мари...— Борятинский поднял на неё глаза полные слёз. В её глубоких глазах он увидел столько теплоты и понимания, что у него подкосились ноги. — Ты как здесь? —Бежала за тобой по коридору, едва не навернулась на повороте. — усмехнулась Пушкина, вызвав тихий смешок. — Боюсь, многие воспримут это не как дружеский жест. —Плевать. — бросил он. — Мне уже на всё плевать. — его голова снова опустилась. —Ты думаешь о ней? О Лизе? — Маша всегда отличалась проницатеььностью. И вновь попала точно в цель. —Да... — он хотел было отмахнуться, просто не привык делиться с кем-то. Но это же Маша. Мари, с которой они играли счастливую семью, танцевали в холле, смеялись, веселились. — Мари, а вдруг...у неё наверняка есть муж. Актёр какой-нибудь. Или режиссёр. Красивый, талантливый. И дети, наверное, есть. Маленькие, с её глазами. Она счастлива. А я...я просто идиот, который потерял её адрес. Маша слушала молча, не перебивала, давала возможность выговориться. Затем легко улыбнулась, так как улыбаются детям. —Ты правда так считаешь? — она и подумать не могла, что Юрец сможет до такого додуматься. — А что мне думать? — горько усмехнулся он. — Четыре года. Ни одного письма. Ни одной весточки. Что она должна была подумать? — А ты спросил у неё? — усмехнулась Маша. — Ты спросил, ждала ли она? Любит ли? Юра молчал, ведь и правда не спросил. — Я скажу тебе то, что знаю точно, — продолжила Маша. — Лиза не замужем. У неё нет детей. И никогда никого не было. Потому что она любит тебя. Все эти четыре года. Каждый день. Каждую ночь. Она ждала тебя. В последний время, правда совсем отчаялась. Юра смотрел на неё, и в глазах его загоралась надежда — робкая, боязливая, но настоящая. — Ты... ты не врёшь? — сам не зная зачем, спросил Борятинский. — Зачем мне врать? — Маша улыбнулась — той грустной, понимающей улыбкой, которая бывает у людей, много переживших. — Юрец, она тебя любит. Как и ты её. Вы оба дураки, что потеряли столько лет. Но сейчас... сейчас судьба дарует вам второй шанс. И если ты его упустишь, я тебя покусаю. Понял? Юра весело усмехнулся и взглянул на тем самым хитрым взором, что всегда означал начало приключений. Парень обнял её — крепко, по-братски, прижимая к себе эту хрупкую девушка, которая сама несла в сердце такую же боль. —Спасибо, Мари. — шепнул он. — Ты даже не представляешь, — сказал он в её волосы, — как я скучал по тебе. По вам всем. По Соне, по Лизе, по тебе... По тому времени, когда мы были вместе. Когда были счастливы. Маша обняла его в ответ, как обнимала в тот последний вечер. И на губах её расцвела та самая нежная улыбка. Им этого не хватало. Они скучали друг по другу. Сильно. Как брат скучает по сестре. —Иди к ней. После спектакля. — сказала она. — Не жди больше. И так много потеряли. —Хорошо, я поговорю и мы...— он не договорил. Тёплый воздух окутал их внезапно — хотя окно было распахнуто, и с Невы тянуло холодной апрельской сыростью, здесь, в этом узком коридоре, стало вдруг тепло и светло. Так тепло, как бывает только в редкие минуты абсолютного счастья. Юра вздрогнул, поднял голову. Маша тоже почувствовала — какое-то лёгкое, невесомое присутствие, словно кто-то невидимый встал рядом, обнял их обоих. — Ты чувствуешь? — прошептала Маша, и голос её дрогнул. — Да, — так же тихо ответил Юра. — Как будто... как будто кто-то рядом. Воздух колыхнулся, словно от лёгкого вздоха. Где-то далеко, в зрительном зале, зал взорвался аплодисментами — там закончилось действие, но в этом маленьком пространстве коридора, время словно остановилось. Маша закрыла глаза. И вдруг явственно, до мурашек, почувствовала знакомый запах — табака, чернил, и ещё чего-то неуловимого, что она помнила с детства. Запах отцовского кабинета. Запах его рукописей. Запах его присутствия. — Папа... — выдохнула она одними губами и слёзы хлынули из голубых глаз. Тёплый воздух обвил её ещё нежнее, погладил по щеке, словно ласковая рука. И в этом прикосновении не было печали — только радость. Чистая, светлая радость. Юра почувствовал то же самое. Ему показалось, что рядом стоит кто-то большой, добрый, мудрый — и смотрит на них с такой любовью, с какой смотрят на детей, которые наконец перестали ссориться и помирились. — Он здесь, — прошептал Юра. — Он с нами. — Он рад, — ответила Маша, и слёзы счастья потекли по её щекам. — Он рад, что мы снова вместе. Тёплый воздух закружился вокруг них лёгким вихрем, поднял волосы Маши, тронул плечо Юры — и так же внезапно исчез. Стало снова холодно, из открытого окна потянуло сыростью, и где-то вдали закричали чайки. Но тепло осталось — внутри. В груди. В сердце. — Спасибо, папа, — прошептала Маша, глядя в пустоту коридора, но чувствуя, что её слышат. — Спасибо, Александр Сергеевич, — эхом отозвался Юра. — Мы не подведём. Где-то в вышине, над театром, над Петербургом, над всей этой долгой и трудной историей, прозвучал тихий смех — тот самый, который когда-то слышали стены Царскосельского лицея, тот самый, который зарожал всех своей энергией. Дух Пушкина был доволен. Его дети возвращались домой. К любви. К дружбе. К жизни.