Часть 14. Нити судьбы

Спектакль закончился. Зрители, огромным потоком, покидали свои места, вновь заполняя фойе. Никто не спешил покидать театр, кто-то ждал знакомых, кто-то обсуждал игру актёров, само действие и, конечно же, друг друга — кто в чём одет, кто с кем говорит, кто на кого смотрит. Обычное занятие дворян — сбор сплетен, плетение интриг. Сегодня же у них было много тем для обсуждения. — Вы видели? — шептала пожилая графиня своей соседке, прикрываясь веером. — Те две особы, что вошли в фоей за несколько минут до начала... Я узнала их. Дочери Пушкина и Данзаса, кажется. — Да-да, я тоже заметила, — подхватила соседка, молодая дама с острым, как у птицы, взглядом. — И цесаревич... вы обратили внимание, как он на них смотрел? Особенно на Пушкину. Говорят, они учились вместе в лицее. — Мало ли с кем он учился, — фыркнула графиня. — Но чтобы так смотреть... при живой-то супруге... Чуть поодаль, у колонны, собралась другая группа — мужчины, важные чиновники, обменивавшиеся мнениями о спектакле, но взгляды их то и дело скользили в ту же сторону. — А где же Борятинский? — спросил кто-то. — Я видел его в ложе, а после антракта он исчез. — Исчез не он один, — многозначительно заметил другой, понижая голос. — Говорят, его видели в коридоре... с той самой. С Пушкиной. — Не может быть! Она же только что приехала, и сразу... — Тише, господа, тише. Здесь уши везде. Но было поздно. Новость уже поползла по залу, обрастая подробностями. Кто-то утверждал, что видел их вдвоём у окна, кто-то — что они держались за руки, кто-то — что она плакала, а он её утешал. Правда была не нужна — важен был сам факт. Цесаревич стоял вместе с супругой, Марком и кучкой приближённых, буквально кожей ощущая пристольные взгляды любопытных. Он знал, что дал перед ними слабину, позволил пустить эти слухи. А люди, жадные до сплетен, уже перемывали кости и ему, и Маше с Соней, даже до Юрца добрались. Если быть честным, Саша очень хотел уйти от сюда, уйти и забыть о той короткой встрече в фойе перед началом. Маша. Она была здесь. Исчезла так же внезапно, как появилась. Марк стоял чуть поодаль, тоже погружённый в свои мысли. Он то и дело поправлял в кармане коробочку с кольцом — нервный жест, ставший привычкой за эти годы. Взгляд его скользил по толпе, выискивая знакомую макушку. Но Сони, как назло, нигде не было видно. —Где же Юрий Александрович? — устало вздохнула Мария Александровна. —Вероятно, задержался со знакомыми. — Марк нервно пожал плечами. Его мало интересовало место нахождение друга — если Лиза работает в этом театре, значит Юра где-то рядом с ней. Это же и дураку понятно. — Думаю, он скоро подойдёт.... Он не договорил. Взгляд его упал на лестницу, ведущую из служебных помещений, и глаза расширились от удивления. Юра поднимался по ступеням. Но шёл не один — под руку с ним, чуть склонив голову к его плечу, шагала Маша. Они о чём-то тихо беседовали, иногда смеялись и даже не замечали, что своими дейсвиями только подогревают интерес общества. Александр замер, сердце пропустило удар. Рядом с ним напрягся Марк. Даже императрица, почувствовав что-то, перевела взгляд с мужа на эту пару и обратно. Саша с трудом подавил тяжёлый вздох. Она была совсем рядом. В двух шагах. В этом небесно-голубом платье, с этой заколко в волосах, с глазами, в которых уже не было той ледяной ненависти, что он видел перед спектаклем. Она выглядела спокойной, почти счастливой. И она шла под руку с Юрой. С Юрцом, который мог позволить себе подойти к ней, заговорить, коснуться. А он, уесаревич, стоял здесь, прикованный к месту цепями долга и жены, стоящей рядом. Зависть — острая, жгучая, унизительная — забурлила в сердце. Романов стиснул зубы, заставляя лицо оставаться непроницаемым. Марк тоже увидел их. Он перевёл взгляд с Юры и Маши на Алекса, заметил его побелевшие скулы и понял всё без слов. — Неожиданная встреча, — тихо сказал он, чтобы хоть что-то сказать. Саша не ответил. Он продолжал следить за каждым их движением, изменением на лице, в глазах. А рана в сердце становилась всё больше и больше с каждой секундой. В этот момент из толпы вынырнула Соня. Она тоже вышла из зала, немного задержавшись, ибо пропускала других, и теперь принялась найти Машу глазами, а когда увидела, тихо ахнула. Данзас не могла поверить своим глазам: Маша стояла рядом с Юрой. Девушка мягко улыбалась, как раньше, и не было в её глазах той глубокой печали, что появилась после известия о браке цесаревича. А Юра...Юра улыбался своей ярко улыбкой, которая всегда отзывалось тёплыми чувствами в душе. —Юра! — вырвалось у Сони раньше, чем она успела подумать. Она рванула к ним, забыв о приличиях, забыв о том, что рядом Саша и Марк, что смотрят на неё. Просто побежала — как тогда, в лицее, когда они встречались после каникул. Юра повернул голову и увидел Соню, по которой тоже сильно скучал. Его лицо озарила такая радость, что Маша невольно улыбнулась. — Софа! — Борятинский шагнул ей на встречу и раскрыл объятья. Соня влетела в них, крепко прижимаясь к его широкой груди. Юра стиснул её, приподнял, закружил прямо посреди фойе, под недоумевающие взгляды окружающих. —Дурак! — смеялась Соня, стуча ладонями ему по плечам. — Поставь меня! Люди смотрят! —Пусть смотрят! — засмпялся Борятинский, опуская её на пол, но не выпуская из объятий. — Сонечка! Софа! Четыре года! Четыре года мы не виделись, чудо ты моё! —Я тоже очень скучала. — Соня заливисто рассмеялась, вновь крепко обнимая друга. Марк смотрел на это со стороны, и внутри него закипала тёмная, глухая злость. Юра обнимает Соню. Юра может обнимать её. А он стоит здесь, в десяти шагах, и не смеет даже подойти. —Какая трогательная встреча, — холодно заметила Мария Александровна, наблюдая за сценой. — Старые друзья, надо полагать? —Да, — ответил Александр глухо. — Старые друзья. Очень старые друзья. Романов бросил взгляд на Марка и понял, что в данный момент Юсупов может и врезать другу. А Юрец будто специально их дразнит — обнимает тех, к кому больше нет доступа. Саша тряхнул головой. Нет, Юрец не такой человек, чтобы делать что-то на зло, особенно друзьям. Просто он счастлив от встречи с подругами и не замечает ничего вокруг. —Думаю, нам не стоит его боле ждать. — тяжело вздохнул Алекс и поспешил увести жену и друга прочь, дабы никто из них не наломал сегодня ещё больше дров. А Юра и правда не думал ни о чём, кроме предстоящей встречи. Парень жутко волновался, словно вернулся в тот день, когда осмелился впервые поцеловать Лизу. У него чуть сердце из груди не выпрыгнуло в тот момент. Мысли его, как и тогда, были полны сомнения — а вдруг не примет? — только сейчас у него была одна маленькая, но твёрдая надежда. —Так! Ты здесь и, я надеюсь, поговоришь с Лизон. — Соня сложила руки на груди. —Если она того захочет. — смиренно отозвался Борятинский. —Поверь, она захочет. — уверено кивнула Данзас. — Знаешь, я в последнее время уже хотела отправится на твои поиски, чтобы хорошенько надавать по твоей буйной головушке. — голос её стал твёрдый, угрожающий, будто ещё миг и она исполнит сказанное. —Не стоит. — вступилась Маша. — Он не виноват, просто так распорядилась судьба. — она сжала плечо подруги. —Ага, конечно. — фыркнула девушка. — Но учти, обидешь Лизон во второй раз и я исполню всё задуманное. —А вот тут я согласна. — кивнула Маша. Юра только звонко рассмеялся. Всё-таки он сильно по ним скучал. Очень скучал по всей этой искренности, веселью, беззаботности. —Нам пора. — Соня бросила беглый взгляд на огромные часы на стене. — Удачи, Юрец. —Заходи на чай! — крикнула на последок Маша, прежде чем Соня увела её прочь из театра, в их квартиру, ждать новостей. ***** Лиза покидала стены театра, когда луна уже освещала крыши Петербурга. Она сменила пышное розовое платье на простое зелёное, что так красиво сочеталось с её огнено-рыжими кудрями. Девушка устало потёрла виски, ощущая, что последние силы её покинули, и поспешила вниз по ступенькам. Девушка шла через опустевшее фойе и шаги её гулко отдавались в тишине. Высокие окна уже почернели, где-то вдалеке хлопнула дверь — наверное, последние служители расходились. Лиза прошла мимо колонны — той самой, у которой ещё несколько часов назад толпилась публика, стоял цесаревич с друзьями и супругой и своей свитой, перешёптывались дамы. И вдруг остановилась как вкопанная. Что-то было здесь. Что-то важное. Она не могла объяснить, откуда это чувство — просто кожа покрылась мурашками, а сердце забилось чаще. Она смотрела на пустое место у колонны — и видела не пустоту. Видела тени. Слышала отголоски разговоров. Чувствовала... Пущина тряхнула головой. Глупости всё это. Устала она просто. Ей срочно нужно отдохнуть, выспаться. Но сердце продолжало болеть, а на душе словно кошки скребли. Теперь она ещё лучше понимала дядю Сашу. Тот постоянно вспоминал лицейские годы с огромной теплотой, а маленькая Лиза не понимала почему же он грустит. Ночной Петербург встретил её холодным ветром и запахом сыростью. Девушка поёжилась, рыжие кудри колыхнулись на ветру, в груди возросло желание оказаться дома в тёплой постели, упасть лицом в подушку и не делать ничего до самого утра. Но сегодня её мечтам, казалось бы вполне обычным, не суждено было сбыться. Прямо напротив выхода, опираясь спиной о перила, стоял тот, кого увидеть Лиза уже и не надеялась. —Юра... — голос предательски дрогнул, а сердце болезненно сжалось, напоминая о той боли, что этот человек ей причинил. Парень смотрел под ноги и Лиза понадеялась остаться незамеченной, но... —Лизхен! — Юра едва не задохнулся. Она снова была рядом — в двадцати шагах, но уже ближе, чем раньше. Пущина протяжно выдохнула и, круто развернувшись, поспешила в сторону дома, не желая с ним говорить. Он молчал, игнорировал, забыл. Так почему же она должна кидаться к нему на шею и плакать от счастья, что наконец соизволил навестить её. Увольте! У неё ещё осталось немного самообладания и гордости. Она не позволит какому-то князю играть с собой, пусть даже сердце её разрывается от любви и тоски по нему. —Стой, Лизхен! — он преградил ей путь, хотел взять за руку, но во время остановился, вспомнив, что вообще-то прав на это у него больше нет. —Ну что опять? — Пущина сделала шаг назад, увеличивая дистанцию между ними. — Какими обещаниями ты будешь кормить меня на этот раз? —Как раз про это я и хотел поговорить. — Борятинский хотел было подойти ближе, но не стал рисковать. — Послушай, я не... —Что «ты»? Что? Жалеешь? — девушка посмотрела на него настолько злобно, что, казалось, взгляд коснулся самых глубоких фибр души. —О чём? — не понял Юра. Если она про молчание, то да. Но она явно не про это. —Жалеешь, что связался с дочерью декабриста. — обиженно бросила рыжеволосая. Лицо Борятинского вытянулось, а глаза едва из орбит не вылетели. Он открыл чтобы возразить, но она не дала и слово ему сказать. —Жалеешь, что я вообще появилась в твоей жизни. Ну конечно! Я же не княгиня какая-нибудь! Дочь предателя! Декабриста! Без приданного, без связей, без особой красоты и... —С чистым сердцем и душой, огромной любовью к миру и людям, с неземной, необычной красотой, которая притягивает и не отпускает больше никуда и никогда. — Юра сделал шаг к ней и взял хрупкие, холодные ладони в свои горячие. — Лизон, послушай, — взмолил он. — Я не знаю, что ты себе понапридумывала, но всё это не правда. Я люблю тебя и всегда любил, все эти четыре года. Да, я дурак. Дурак, который потерял твой адрес и не смог найти после. —Не смог? — нервно усмехнулась Пущина. — У твоей семьи столько связей и друг цесаревич. А ты не смог? —Представляешь? — он сделал ещё шаг и теперь стоял к ней вплотную. Это было недопустимо — стоять настолько близко к даме, ещё и на улице, где редко, но всё же ходили люди. Но Юра не обращал ни на кого внимания, ибо перед ним стояла та, ради которой он готов сделать что угодно. —Отпусти! Юра! Нас могут увидеть! — Лиза попыталась вырваться, отойти хотя бы на пару шагов. Ей не хотелось быть замеченной кем-то, кто обязательно пустит грязные сплетни про неё в первую очередь. Но хватка Борятинского была крепкой и, вырываясь ещё яростней, она только причиняла боль самой себе. —Мне плевать! — Юра слегка тряхнул Лизу, притягивая её ближе. Но, казалось бы, куда ещё ближе? — Прошу, Лизхен, поверь мне! Я люблю тебя! Только тебя! — не видя сопротивления, парень немного ослабил хватку и чуть понизил голос. — Мне все равно какое у тебя происхождение, кто твой отец и есть ли у тебя приданное. Мне оно и не нужно. Главное для меня — ты сама. — последние слова он буквально выдохнул, словно воздух в лёгких закончился. — Я хочу, чтобы ты была рядом, просто рядом. Хочу видеть тебя каждый день, видеть твою мягкую улыбку и огонёк в глазах. Хочу, чтобы у нас появились дети, похожие на тебя. Я просто хочу быть с тобой! —Юра...— она была не в силах что-то ответить или возразить. Слишком неожиданно. Слишком откровенно и резко. Но так правильно, чувственно. —Я не буду заставлять тебя. И за сегодня прости. Просто тебе надо было знать правду. — Юра отпустил её и сам отступил. — Я уйду, не буду больше приходить, просить встречи. Только ответь: ты хочешь этого? —Чего? — её глаза блеснули слезами, но она упрямо сдерживала их, отводя взгляд в сторону, только бы он не увидел. —Чтобы я ушёл. — объяснил Юра, слегка улыбаясь уголками губ. Лиза подняла свой взгляд на парня напротив. В груди всё затрепетало от его слов, взгляда, прикосновений, хоть и грубых. Но во всём этом чувствовалась безмерная любовь и былой трепет. Она помнила, как Юра относился к ней в лицее, сейчас ничего не изменилось. Лиза это почувствовала. От этого сердце затрепетало в груди, а руки потянулись было к нему, чтобы обнять, но она во время себя отдёрнула. —Пойдём. — она протянула руку, за которую Юра ухватился, как за спасательный круг. —Куда? — вырвалось у Юры, раньше, чем он успел понять, что это ему и вовсе не хочется знать. —Гулять. — Лиза пожала плечами. — Ты мне всё и расскажешь. —Как скажешь. —Только без рук. — обозначила девушка, получая покорный кивок в ответ. ***** Они гуляли до самого рассвета. Сначала было неловко, Юра старался держать дистанцию, как и просила Лиза, но под конец прогулки она сама взяла его за руку, заставив его сердце забиться в разы быстрее. За разговорами время пролетело незаметно. Город просыпался — сначала редкие извозчики, потом первые разносчики, потом заалел восток. Они подошли к тому самому дому, где Лиза жила с Соней. Остановились у подъезда, не в силах проститься. —Лизхен, прости меня. — в очередной, кажется уже сотый за эту ночь, раз сказал он. —Юр, я уже простила. — она снова улыбнулась, как раньше, с любовью. —Тогда... — он глубоко вдохнул. — Выходи за меня. —Нет. — на выдохе ответила она. —Почему? — Юра в полной мере ощутил всю боль Марка. Оказывается больно, когда любимая девушка отказывается строить семью. Только в отличии от Марка, Борятинский желал получить ответ. —А как же конфетно – букетный период? — невинно улыбнулась Пищина. — Сначала надо подождать, посмотреть, а то поженимся и ты устанешь от меня. Но уйти не сможешь. —Я не... — Юра хотел уже отрицать всё. Но увидел, едва сдерживаемый смех девушки, поэтому только беззлобно закатил глаза. — Значит, всё сначала? Она увидела, как он расстроился. Ей хотелось его подразнить — не всё ей страдать — но это было выше её сил. Лиза мягко улыбнулась и сама сократила расстояние до минимума, а после, обхватив его лицо ладонями, втянула в нежный поцелуй. Лиза целовала его долго, сладко, так, что у него голова пошла кругом. Когда они оторвались друг от друга, на губах её играла та самая озорная улыбка, которую он помнил с лицея. —Я люблю тебя. Но жениться нам ещё рано. — объяснила Пущина. —Как скажешь. — согласно кивнул Борятинский и снова поцеловал её, оставив былую мягкость, целовал жадно, властно. — А долго ждать? —Нет. Главное жди. — усмехнулась Лиза. — Мне пора. До завтра? —Я приду к театру вечером. — девушка согласно кивнула и скрылась за дверями подъезда. А Юра довольный и счастливый отправился домой, зная, что теперь, он её никуда не отпустит. *****

Девять месяцев спустя

Зимнее утро выдалось морозным. За окном светило холодное солнце, воздух был пропитан зимней свежестью. Вся Москва купалась в этой смеси запахов и тишины, побуждая людей улыбаться и радоваться приближению долгожданной весны. Но в этом доме висело напряжение. Тяжёлое, хоть ножом режь. Вся атмосфера в доме была гнятущей, они пытались изобразить семью, вместе принимали пищу, пили чай по вечерам в гостиной, вели беседы на светские темы. Но всё равно, всё было по-другому. Не тот дом, не та атмосфера, не те ощущения, не тот...человек... Маша буквально кожей чувствовала, что напряжение между ними растёт, каждый божий день, она встречалась с его холодными глазами и едва сдерживала волну отчаянных слёз. Пока Маша терпела, глотала слёзы и обиды, игнорировала неуважение. Но девушка понимала, что, рано или поздно, всё вырветься наружу. И вот, этот день настал. Маша сидела за завтраком с матерью, отчимом, маленьким бесёнком Ташей, Сашей и Гришей, которых отпустили на весенние каникулы. Стол ломился от разных блюд, в чашках дымился кофе, но аппетита не было. —Машенька, ты сегодня какая-то бледная, — заметила Наталья Николаевна, с тревогой глядя на старшую дочь. Она была как всегда прекрасна, только в глазах иногда мелькала невесть откуда взявшаяся печаль. —Всё хорошо, матушка. — машинально ответила Маша, вертя в руках чайную ложечку. В дверях появился лакей с серебряным подносом. —Вам письмо, Мария Александровна. — мужчина передал ей в руки белоснежный конверт с голубой лентой. Маша с любопытством вскрыла конверт, пробежала глазами и лицо её озарилось такой счастливой улыбкой, которую никогда не видели в этом доме. —От Лизон! — выдохнула она. — Они с Юрцом приглашают нас на свадьбу! Через две недели! Таша захлопала в ладоши, братья заулыбались. Одна Наталья Николаевна насторожилась — она уловила каким стал взгляд мужа на словах Маши о свадьбе. —Какая ещё свадьба? — Пётр Петрович отложил газету и одарил падчерицу холодным взором. —Лизы Пущиной, — Маша всё ещё сияла. — Вы знаете, Пётр Петрович, она дочь Ивана Пущина, лицейского друга моего отца. Она выходит замуж за Юрия Борятинского, мы вместе учились... —Знаю я, кто такие Пущины, — перебил Ланской. — И мой ответ — нет. Маша замерла. Улыбка медленно сползла с её лица, а в глазах начинало плескаться то, что устроит настоящую бурю. — Что? — переспросила девушка, не веря своим ушам. —Я сказал — нет. Через две недели у нас званый ужин у моей семьи. Вы все будете там. Это важно для них. — холодно, объяснил мужчина. —Но это свадьба! — голос Маши начал наливаться сталью. — Моей подруги! Лучшей подруги! Можно сказать сестры! Я столько сил потратила на их воссоединение и теперь, я... —И теперь ты поедешь с нами к моим родственникам, — отрезал Ланской. — Лиза Пущина тебе кто? Чужая девушка. Дочь какого-то Пущина, который когда-то дружил с твоим отцом. Это не повод пропускать семейное мероприятие. В глазах Маши мелькнуло то, что заставило Ташу испуганно прижаться к Грише, а Наталью Николаевну в очередной раз провести параллель между бывшим мужем и дочерью. —Не повод? — переспросила она тихо, чтобы не сорваться. — Лиза — моя подруга. Мы вместе росли, вместе учились в лицее. Её отец — Иван Пущин, лучший друг моего отца. Того самого отца, — голос её зазвенел, — который, между прочим, Александр Сергеевич Пушкин. Вы, кажется, забываете, чья я дочь. —Я ничего не забываю, — Ланской поднялся из-за стола. — И прекрасно помню, что теперь вы — моя семья. И живёте по моим правилам. Сказано — нет, значит, нет. — Вы не имеете права! — Маша вскочила, сжав кулаки. — Вы мне не отец! Мой отец никогда бы не запретил мне ехать к друзьям! Да он бы сам повёз меня к ним! —Маша! — Наталья Николаевна побледнела. — Не смей так говорить с отчимом! — Он мне не отчим! — выкрикнула Маша. — Он чужой человек, который женился на вас, чтобы прикрыть своё имя, и теперь пытается командовать нами, детьми Пушкина! А его родня... да они смотрят на нас как на обузу! —Вон из-за стола! — рявкнул Ланской, багровея. — В свою комнату! И не выходить до утра! —С удовольствием! — Маша швырнула салфетку и выбежала из столовой. Таша заплакала. Братья сидели молча, переглядываясь. Наталья Николаевна смотрела на мужа с ужасом и мольбой. — Пётр Петрович, она же ребёнок... —Она не ребёнок, — отрезал Ланской. — Ей восемнадцать. Пора бы научиться уважать старших. И ты, тоже могли бы ей объяснить, кто теперь глава семьи. Он вышел, громко хлопнув дверью. ***** За окном стемнело. Маша сидела на полу, прислонившись спиной к двери, и смотрела в пол. В доме было тихо — только часы где-то в гостиной отсчитывали секунды. Не было никаких мыслей. Только пустота. —Машенька... ты не спишь? — раздался тихий шёпот по ту сторону двери —Нет, — ответила Маша тихо, глухо. Наталья Николаевна присела на пол с другой стороны двери, прислонилась к косяку. Они сидели так — разделённые деревом, но ближе, чем когда-либо за последние годы. —Матушка, — голос Маши дрожал, — за что он так с нами? Мы же ему никто, да? Мы просто обуза, которую ты принесла с приданным. — Не говори так, — тихо ответила Наталья Николаевна. — Он любит меня. И вас... —Не любит, — перебила Маша. — Если бы любил, он бы не запрещал мне ехать к Лизон. Он бы знал, как это для меня важно. Он бы понимал, что она для меня значит. А ему плевать. Ему важно только то, что скажут его родственники. Наталья Николаевна молчала. Нечего было говорить. —Папа бы так не поступил, — продолжала Маша, и в голосе её слышались слёзы. — Папа бы обнял меня, счастливо улыбнулся и сам отвёз меня туда. Он же так хотел увидеть Лизон в свадебном платье, станцевать с ней...— она всхлипнула. — А этого... этого человека я не могу даже папенькой называть. Потому что он мне не отец. —Машенька... — голос матери дрогнул. —Ты его любишь? — вдруг спросила Маша. — Правда любишь? Или просто... просто не могла одна? Повисло долгое молчание. Потом тихий, едва слышный ответ: —Я не знаю, Маша. Я так устала быть одна. Четверо детей, долги, сплетни... Он добрый. Он заботится о нас. Я думала... —Добрый? — горько усмехнулась Маша. — Он запер меня в комнате, как нашкодившую девчонку. Папа никогда бы так не сделал. Папа никогда не повышал на нас голос. Папа... — Она разрыдалась, уткнувшись лицом в колени. Наталья Николаевна прижалась лбом к двери, и по её щекам тоже текли слёзы. —Машенька... — Наталья, теперь уже, Ланская хотела возразить, защитить свой выбор, своё виденье, но дочь прервала её. —Я хочу отдохнуть. Оставь меня, прошу. — Маша не хотела слышать оправдания и так знала всё наперёд. А слышать их в данную конкретную минуту не было никакого желания. Она отошла от двери, легла на кровать, свернувшись калачиком, и закрыла глаза. За дверью ещё долго слышалось тихое всхлипывание. Потом шаги удалились. Маша осталась одна в темноте. И впервые в жизни почувствовала, что у неё нет дома. Того самого, где ждут, любят, понимают. Где можно быть собой. Дом там, где отец. А его нет. И не будет уже никогда. Она заплакала в подушку, чтобы никто не слышал. И поклялась себе, что больше никогда не вернётся в этот дом. Никогда. А за окном светила луна — та самая, что когда-то освещала лицо её отца, когда тот писал свои бессмертные строки. И казалось, что где-то там, высоко над Москвой, он смотрит на неё и плачет вместе с ней. **** Она оказалась в саду. Свет был необыкновенным — мягким, золотистым, словно предзакатным, но при этом ярким, каким не бывает в природе. Вокруг цвели липы, пахло мёдом и ещё чем-то неуловимо знакомым, родным. Где-то вдали пели птицы, но их пение звучало как музыка. —Ну здравствуй, ангел мой. — послышался знакомый голос где-то за её спиной. Этот голос она узнает из тысячи. Он стоял в нескольких шагах от неё. В тёмном сюртуке, с небрежно повязанным галстуком, с неизменным перстнем на пальце. Он выглядел точно так же, как в их лучшие годы — никакой усталости, только та самая искренняя, чуть насмешливая улыбка, которую она так любила и которая всегда была обращена к ней одной и, конечно же, неизменные кудри. —Саша... — на выдохе, словно не веря своим глазам, произнесла Наталья Николаевна. Имя сорвалось с губ само, и вместе с ним хлынуло всё — боль, тоска, раскаяние, любовь, которую она так старательно прятала глубоко внутри все эти годы. Она бросилась к нему. Ноги несли сами её вперёд, сердце колотилось где-то в горле, и через мгновение она уже висела на его шее, обхватив руками, прижимаясь изо всех сил, будто хотела вобрать его в себя, сделать частью своего тела, чтобы никогда больше не терять. —Саша, Сашенька, прости меня, прости, — рыдала она, уткнувшись ему в грудь. — Я так виновата, я не уберегла тебя, я не смогла, я... —Тише, тише, ангелмой, — его голос звучал в точности как тогда — чуть хрипловатый, тёплый, успокаивающий. А прозвище отозвалось в душе ноющей болью. Никто так не называл её. Только он. — Не плачь. Всё хорошо. —Как хорошо? — она подняла залитое слезами лицо. — Тебя нет. Ты оставил нас. Я осталась одна. А теперь... теперь я не знаю, правильно ли поступаю. Маша...она ненавидит меня, кажется. — Она не ненавидит, — Пушкин мягко коснулся её щеки, вытирая слёзы большим пальцем. — Она любит тебя. Просто ей больно. Ей кажется, что ты предала меня, наше прошлое. Но это не так. —Я не знаю, — всхлипнула Наталья Николаевна. — Я хотела как лучше. Думала, дети будут в безопасности, будет крыша над головой, будет отец... а он...он не понимает их. Особенно Машу. —Ланской хороший человек, — тихо сказал Пушкин. — Но он не я. И никогда не сможет заменить меня им. Особенно Маше. Она слишком похожа на меня — такая же гордая, такая же чувствительная, такая же... упрямая. Они одновременно улыбнулись. Да, Маша была его копией, по характеру и внешности. И как она могла подумать, что всё будет просто? Это же мини-копии Пушкина! —Натали, Маша должна поехать к Лизон на свадьбу. — твёрдо произнёс Александр. —Но... — хотела было возразить Наталья Николаевна. —Нет, Натали. — перебил её Пушкин. — Они с детства вместе, в лицее были вместе. Они не просто подруги. Они стали сёстрами друг другу. Да и потом, для Маши это ниточка к нашему прошлому. К тому времени, когда мы были счастливы. К тому времени, когда я был жив. Наталья Николаевна смотрела на него, боясь дышать. —Если ты запретишь ей ехать, — мягко, но твёрдо сказал Пушкин, — ты потеряешь её. Окончательно. Она закроется, уйдёт в себя, перестанет тебе доверять. А если отпустишь — она поймёт, что ты всё ещё помнишь, любишь. Со временем, она поймёт тебя. Не сейчас, так позже. —Но Пётр Петрович... — начала она. —Пётр Петрович не прав, — перебил Пушкин, и в голосе его прозвучала сталь. — Он не имеет права запрещать ей видеться с теми, кто дорог её сердцу. И ты должна ему это объяснить. Ради Маши. Ради себя. Ради нас. Наталья Николаевна молчала, чувствуя, как внутри неё что-то переворачивается, встаёт на место. —Ты боишься его потерять? — спросил Пушкин тихо. — Ланского? —Боюсь, — призналась она. — Он дал нам кров, защиту, имя. Я боюсь, что если пойду против него... —Ты потеряешь его. — закончил Пушкин. — А если не пойдёшь — потеряешь Машу. Выбирай, Натали. Только выбирай сердцем, а не разумом. Она смотрела в его глаза — такие родные, такие живые, такие настоящие. И вдруг поняла, что ответ всегда был внутри неё. Просто она боялась себе в этом признаться. —Ты прав, Саша. Как всегда прав. — она смиренно склонила голову. — Я поговорю с ним. Пушкин улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда таяло сердце и поцеловал супругу в щёку, заставив её сердце вновь затрепетать. Она посмотрела ему в глаза и в них он увидел мольбу — ещё один поцелуй, прощальный. Он не смог ей отказать. Прильнул к её губам, поцеловал. Не так, как целуют призраки — по-настоящему, тепло, нежно. В этом поцелуе было всё: прощание, благословение, обещание. —Тебе пора просыпаться. — шепнул он, грустно с болью в глазах. Её сердце пропустило удар. Только не это! Она не хотела снова его терять! Только не сейчас... —Саша... — тихо всхлипнула она. — Саша, не оставляй...не оставляй меня...в полной темноте... Пушкин вновь ярко улыбнулся. Он помнил эти строки. Просто не мог забыть. И Наталья Николаевна помнила. Она бы умерла, если бы забыла. —Не оставлю. Я всегда буду рядом с вами, — сказал он. — С тобой, с Машей, с детьми. В каждом вашем вздохе, в каждом вашем шаге. В каждом стихотворение, который они будут читать. Вы не одни, Натали. Никогда не одни. Она ухватилась за него, когда он стал медленно исчезать. —Нет! Саша! Пожалуйста! Не оставляй! Саша...Саша...— голос сорвался, она зарыдала, наконец давая волю своим чувствам. —Саша! — крикнула Наталья Николаевна, резко присаживаясь на кровати. Рядом сидел Пётр Петрович. В его глазах — недовольство и обида. Сначала она не придала этому значения. А потом догадалась. Он слышал. Слышал её мольбу. Слышал кого она молила. —Прости, что разбудила. — холодно бросила она. — Значит так, мы с детьми поедем на свадьбу Лизон. И это не обсуждается. — он хотел уже возразить, но она не дала ему и слово вставить. — Если что-то не нравится, можешь развестись со мной. Но моим детям ты не будешь указывать. Ясно? Он взглянул на неё и во взгляде мелькнуло какое-то смирение. Словно, он наконец осознал, что перед ним не просто вдова, а жена гения. —Да. ***** Маша была на седьмом небе от счастья. Она просто не верила своему счастью — матушка согласилась поехать на свадьбу! И сама поехала! Маша сидела с ней в одной карете, рядом сидели радостные Саша, Гриша и Таша. И всё вокруг, как будто бы стало как раньше, да и в глазах матери появилось что-то новое, но до боли знакомое. Они подъехали к дому Пущиных. Их уже ждали. Иван Иванович стоял у калитки, рядом с ним его супруга, дети Аня и Лёша, а так же Константин Данзас с женой и младшей дочерью. —Натали! — их голоса слились воедино, а далее послышался громкий заливистый смех. Наталья Николаевна не сдержалась улыбки. Она очень скучала по ним, по всей этой простоте, по прошлому... —Рады видеть вас. — Иван тепло улыбнулся гостям и крепко обняла Ланскую. —Как доехали? — заботливо спросила Таня, крепко обнимая Сашу, пока её муж поднял Ташу на руки и закружил, вызывая у девочки визги счастья. —Хорошо. — только и смогла ответить Наталья Николаевна. Так странно. Там, в Москве, она была Наталья Николаевна, бывшая жена Пушкина, а теперь Ланская. Но здесь, в этом небольшом, но таком уютном домике на окраине Петербурга она была Наташей. Просто Наташей, которая счастлива, которая любит и которая, наконец-то, вернулась туда, где она по настоящему счастлива. Они прошли в дом, уселись за столом. Катя и Таня быстро организовали обед для родных, пока их мужья отвечали на все вопросы, что дети Пушкиных не стеснялись задавать. —А когда свадьба то? — спросил Саша, ибо точную дату им не сообщили. —Через три дня. — тепло улыбнулся Иван. Он видел его. В детях. Они все были на него похожи, но каждый по своему. Маша и характером и внешностью, но обстоятельства эти немного смягчались генами Наташи. Саша и Гриша, конечно же, внешностью, но характером больше походили на мать. А вот Таша...она была его полной копией — и внешностью и характером. И каждый раз смотря на них четверых, таких разных, но в тоже время по своему похожих, он видел Сашу. —А как зовут её мужа? — спросила Таша, немного подзабышая о подробностях лицейской жизни сестры и подруг. —Юрий. Юрий Борятинский. — ответила Катя, присаживаясь подле супруга. —Тот самый? Который дядю Сашу играл, да? — вспомнила вдруг Аня. — Жаль я не видела их спектакль. Девочка грустно улыбнулась. Дело в том, что непонятная хандра напала на бедную девочку, да такая сильная, что она с постели встать не могла. Но всё равно отправила родителей и брата, говоря, что ничего страшного не случиться, если она побудет немного с тётей Машей, которая вызвалась помочь брату посидеть с ребёнком — у неё тоже был отцовский характер. —Я думаю, Софа сможет помочь тебе. — Маша загадочно улыбнулась. Все обратили внимание на старшую дочь Пушкина, ожидая подробностей. — Дело в том, что она зарисовала некоторые моменты спектакля и репетиций. —А песни? — вспомнил Гриша. — Их как показать? Этого конечно никто не знал. Но и эта, небольшая, но возможность хотя бы увидеть что они играли порадовала юную Анну Ивановну. —Я думаю, — вдруг снова начала Маша. — И с этим мы тоже справимся. Во-первых, многие песни пели и мы с девочками. Например: «Герой» и «В полной темноте». А теперь, когда Юрец становится членом нашей семьи...в общем, я думаю он исполнит некоторые песни, да и его друзья нам вряд ли откажут. —Правда? — глаза Анюты загорелись огоньком счастья. —Да. — кивнула Маша и сразу же оказалась в крепких объятьях самой младшей Пущиной. Далее, разговор зашёл о знакомстве с семьёй жениха и с ним самим, затем рассказ Пушкиных, ибо в этом доме их по другому и не могли назвать, об их новом доме. Саша, Гриша и Даша поделились своими успехами в учёбе и не только, ведь Иван Петрович был несказанно рад видеть очередное поколение родственников Пушкина. Маша немного приоткрыла завесу их с ребятами прошлого, что помогло родителям получше узнать историю любви их дочери и юного князя. Через пол часа дом Пущиных вновь наполнился гулом голосов — приехал Жуковский. Его появление, как и в доме, так и в России порадовало всех. Последнее время Василий Андреевич проживал за границей вместе с супругой и возвращается в Петербург был не намерен, но известие о свадьбе всеми любимой Лизон заставило поэта пересмотреть свои взгляды и вот он, стоит на пороге их дома и ярко улыбается своим воспитанникам и их детям. —Василий Андреевич! — детские голоса слились воедино и сразу же на поэта налетели с объятьями, едва не сбив с ног. —Здравствуйте, мои дорогие. — Жуковский каждого крепко обнял каждого, никого не забыв и не обделив. — Как поживаете? —Всё хорошо, Василий Андреевич. — усмехнулся Константин, крепко обнимая поэта. — Вы как? Как Елизавета Евграфовна? —Отлично, мои дорогие. Роды уж близко. — счастливо улыбнулся Жуковский. Как же сильно он по ним всем скучал! Каждый день вспоминал их! Сашу! Ох, неугомонный, непоседливый Саша Пушкин! Ведь говорил же он ему: «Берегись, друг мой!», но это же Пушкин. Если бы не та злосчастная дуэль, он был бы среди них! Тоже бы смеялся и радовался за Лизон. Лично бы беседовал с её женихом. И всё бы у них было хорошо, но...но это Саша. Как всегда сделал всё по своему... В дверь снова постучали. Следующим гостем оказался Гоголь. И снова этот круг почёта, вопросы о жизни за границей, беседы на тему предстоящего торжества. Маше пришлось вновь изложить всю историю Юры и Лизы, чтобы, ничего не ведающие Василий Андреевич и Николай Васильевич, узнали подробнее об избраннике Пущиной. —А где же счастливая невеста? — вдруг спохватился Жуковский. —Ох, — тяжело вздохнула Катя. — Она к Саше поехала. В миг дом наполнился тишиной. Все почувствовали эту зудящую пустоту в сердце, что нечем было заполнить. Каждый ощутил, что не хватает самого главного гостя. Да, улыбка Пушкина озаряла бы сейчас всю Россию, а может и не только Россию. —Я съезжу за ней. — Маша поднялась из-за стола и направилась к двери, попутно надевая тёплую накидку. —Я с тобой! — крикнула Таша и поспешила за сестрой, ибо больная тишина в доме коснулась и её хрупкое сердечко. Они нашли её плачущей на могиле поэта. Она что-то рассказывала ему, пытаясь сдержать слёзы. Но её подрагивающие плечи были заметны из далека. Маша не стала подходить близко — не смогла бы потом уйти, разрыдалась бы. А Таша привела её через пару минут и они все вместе поехали домой. И три девушки медленно пошли по аллее, удаляясь, становясь всё меньше и меньше, пока не скрылись за поворотом. А на могиле остался только конверт. Ветер вдруг налетел с новой силой, подхватил его, приподнял над камнем, покружил в воздухе — и осторожно, бережно опустил обратно, словно чья-то невидимая рука взяла его, прочла надпись и улыбнулась. И если бы кто-то мог видеть бесплотное, он заметил бы, как рядом с памятником стоит мужская фигура в сюртуке, с чуть растрёпанными ветром кудрями, и смотрит вслед уходящим девушкам. И в глазах его — светлая грусть и бесконечная любовь. —Лизон, — шепчут губы, не издавая звука. — Машенька. Таша. Какие вы стали... Какие красивые. Я горжусь вами. Всеми вами. Он проводил их взглядом до самого поворота, потом перевёл глаза на конверт. —Приглашение, — усмехнулся он тихо. — Для любимого крёстного. Ах, Лизон, Лизон... Конечно, я приду. Разве можно пропустить свадьбу любимой музы? Он протянул руку — почти прозрачную на свету — и конверт слегка приподнялся, словно в ответ на его жест. —Спасибо, что помните, — сказал он уже громче, и ветер подхватил его слова, унося ввысь. — Спасибо, что приходите. Что любите. Что живёте. Фигура его начала таять, растворяться в воздухе, становясь всё прозрачнее, пока совсем не исчезла. Остался только конверт на могильном камне, голубая нить поблёскивала в лучах заходящего солнца. И где-то далеко-далеко, может быть, на небесах, а может быть, в сердцах тех, кто ушёл, прозвучал тихий, знакомый смех — тот самый, что когда-то заражал всех своей искренностью. Смех Пушкина. Крёстный обещал быть на свадьбе. И он сдержит слово.