Часть 15. Другая история, но всё те же методы

Лето в Царском Селе всегда пахло чем-то особенным, детским. Дни были длинными, тёплыми, напоёнными запахом цветущих лип и скошенной травы, а ночи опускались на землю осторожно, словно боясь спугнуть то особенное счастье, что поселилось здесь много лет назад. В тот вечер закат догорал особенно красиво. Небо над прудом горело багрянцем и золотом, отражаясь в тёмной глади воды так точно, что казалось — там, в глубине, тоже есть своё небо, свои облака и своя тихая вечность. Пруд был небольшим, но уютным — со старой ивой, склонившей ветви к самой воде, на одном берегу. Когда-то, давным-давно, они купались здесь, ловили рыбу, пускали бумажные кораблики. А иногда сам Пушкин сидел под ивой и, глядя на закат, придумывал очередные строки для своих стихотворений. Дом стоял в двадцати шагах от пруда — большой, деревянный, выкрашенный в тёплый жёлтый цвет. За шестнадцать с лишним лет он повидал многое: смех и слёзы, рождения и прощания, стихи и колыбельные. Но главное, что он помнил — это счастье. Настоящее, тихое, семейное счастье, которое не выставляют напоказ, а бережно хранят в сердце. В этих стенах некогда жил сам Александр Сергеевич Пушкин. Сюда же он привёз свою молодую супругу Наталью Николаевну Пушкину. Здесь, Александр Сергеевич писал свои стихотворения, Наталья Николаевна вынашивала и рожала детей. Здесь, повсюду звучал смех, как детей, так и взрослых. А иногда сюда приезжали Пущины и Данзасы и дом начинал играть новыми красками. Пушкин всегда был рад видеть друзей и их детей, особенно сильно Лизон. Он не переставал улыбаться, обнимать их, читать им сказки или просто принимать участие в коллективных догонялках. Детский смех разносился изо всех комнат, а когда они ходили на пруд, всегда возвращались мокрые с ног до головы. Затем, взрослые садились в саду за чашкой чая и вспоминали лицей, молодость, а дети подсаживались к ним и натурально грели уши. Лиза помнила те года до мельчайших подробностей. Как они с Соней и Машей бегали босиком по росе, как дядя Костя учил их стрелять из лука, а тётя Таня потом отчитывала его за это. Как отец рассказывал какие-то истории из лицея, а дядя Саша читал им вслух их любимую сказку. Как мама и тётя Наташа пекла пироги с яблоками, и запах этот витал по всему дому, смешиваясь с ароматом цветущей сирени за окном. И вот теперь она здесь снова. Только теперь не как ребёнок, а как мать. Сейчас ночь окончательно вступила в свои права. За окнами детской, где горела одна-единственная свеча, было темно и тихо. Луна поднялась над садом, заливая всё серебристым светом. Пруд под ней казался зеркальным — ни ряби, ни ветерка, только лунная дорожка, уходящая в бесконечность. В детской было тепло и уютно. Лиза сидела в кресле у кроватки, глядя на спящую дочь. Маленькая Саша дышала ровно, во сне улыбалась — наверное, ей снилось что-то очень хорошее. Ей всего три месяца, но она уже чувствует этот дом, эту атмосферу. Уже улыбается, когда её выносят в сад, и затихает, слушая пение птиц за окном. Лиза перевела взгляд на стены. Здесь, в этой комнате, когда-то спали они сами. Теперь — её дочь. Круг замкнулся, но не оборвался. Он продолжился, как продолжается жизнь, как продолжается любовь, как продолжаются стихи, которые никто не перестанет читать. Где-то в саду запел соловей. Его трель ворвалась в открытое окно, наполнив комнату живой музыкой. Лиза прикрыла глаза и улыбнулась. Ей казалось, что сам воздух здесь пропитан счастьем. Не тем громким, праздничным, а тихим, повседневным — тем, что делает жизнь жизнью. Тем, что было у Пушкина с Натальей. Тем, что есть у её родителей. Тем, что есть у дяди Кости и тёти Тани. Тем, что теперь есть у неё с Юрой. Она посмотрела на дверь — там, в соседней комнате, сидел за работой её муж. Самый лучший муж на свете, который забрал её из холодного особняка своей бабки и привёз сюда, в этот дом, где всё дышит любовью. Где она может быть собой. Где они могут быть счастливы. Внизу, в гостиной, тикали старые часы — те самые, что помнили Пушкина. Их ход был ровным, успокаивающим. Казалось, они отсчитывают не минуты, а само время, которое здесь текло особенно медленно и сладко. Лиза встала, подошла к окну. Пруд мерцал в лунном свете, ива склонялась к воде, где-то вдалеке перекликались ночные птицы. Хорошо. Тихо. Мирно. — Спасибо тебе, дядя Саша, — прошептала она, глядя в ночное небо. — За этот дом. За эту память. За то, что я здесь. И ей показалось, что где-то там, в вышине, ей ответили — тихим, знакомым с детства смехом. Ночь опустилась на Царское Село. Дом над прудом спал, укрытый лунным светом и соловьиными трелями. И во сне ему снилось счастье — то самое, которое он помнил всегда. —Спит? — Борятинская обернулась на свестящий шёпот мужа за спиной. Юра выглядел немного уставшим, но глаза его искрились бесконечным счастьем. Борятинский смотрел на Лизу и чувствовал, как в груди разливается тепло — то самое, что согревало его даже в самые холодные дни. Она была его тихой гаванью, его улыбкой после тяжёлого дня, его наградой за все годы разлуки. Когда она смеялась, ему хотелось смеяться вместе с ней. Когда она грустила, он готов был горы свернуть, чтобы вернуть улыбку на её лицо. А Саша... маленькая Саша с её зелёными глазами и пухлыми ручками, которые тянулись к нему каждое утро — это было чудо, которое он не смел осознать до конца. Иногда по ночам он просыпался и просто смотрел, как она спит в своей колыбельке, боясь поверить, что это всё принадлежит ему. Это его семья, его дом. Он дорожил ими так, как дорожат самым хрупким и самым ценным — каждой минутой, каждым взглядом, каждым «папа» от дочери, которое она ещё не умела говорить, но которое уже звучало в каждом её движении. Ради них он готов был на всё. И теперь, об этом знает весь Петербург. —Да. Так крепко, что из пушки не разбудишь. — усмехнулась Лиза. Она никогда не могла сдержать улыбку, когда видела в глазах Юры неподдельную радость. —М-да, Александр Сергеевич хорошие сказки писал. — взгляд князя устремился на ночное небо, откуда, наверняка, за ними наблюдал счастливый поэт. — На детей действует моментально. Лиза тихо рассмеялась, вспоминая как ей самой хватало только пару строк "У лукоморья дуб зелёный...", а дальше она засыпала мёртвым сном. —Да. Дядя Саша всегда очень старался. — девушка крепко обняла мужа, вместе с ним устремляя усталый взгляд на безмятежно спящую дочь. — Она такая милая. —Да. — кивнула Юра, а после хитро усмехнулся. — Все они милые, когда спят. А как проснуться, хоть вещайся. Девушка вновь тихо рассмеялась. В комнате на несколько минут воцарила тишина, прерываемая только тихим сопением Саши. —О чём думаешь? — тихо спросила она. — О том, как мне повезло, — ответил он так же тихо, чтобы не разбудить Сашу. — Сижу вот здесь, в доме, где когда-то жил сам Пушкин, рядом со мной самая лучшая женщина на свете, а вон там спит наша дочь. Иногда мне кажется, что это сон. Что я сейчас проснусь в своей холостяцкой квартире и пойму, что ничего этого нет. Лиза, улыбнувшись, ткнулась носом ему в шею. — Не сон. Всё по-настоящему. — Знаю, — он поцеловал её в макушку. — И каждый день благодарю Бога за это. Лиза и сама была благодарна судьбе, что та свела их с Юрой. Они счастливы, у них есть малышка Саша и дом, полный восторженных воспоминаний. И казалось бы, чего можно ещё желать? Но было у Лизы одно желание...точнее два, но только первое вполне сбыточное, а на счёт второго... —Как там Мрак? — вдруг спросила девушка, поднимая на мужа печальные глаза. —Ой, не спрашивай! — отмахнулся Борятинский. — Мы с Алексом пытались его отговорить, говорили, что это ни к чему не приведёт, что всем только хуже будет. Но он не в какую. —Он всё-таки решил жениться на той графине? — испуганно пролепетала Борятинская и почувствовала, как сердце ухнуло куда-то вниз. В глазах её мелькнула боль — за Соню, за сестру, за ту любовь, которую она видела своими глазами в лицее. —Но зачем? — Лиза искренне не понимала почему друзья всё так усложняют. —Марк считает, что Софа его не любит. Собственно, поэтому и отказала. — горько усмехнулся Юра, поправляя Саше одеяльце. —Но это не правда! — тихо возразила Лизон. — Если бы не любила, не плакала бы каждую свободную минуту! Она очень жалеет, очень! Почему же он этого не понимает? Почему не спрашивает причину отказа? —Поверь, мы с Алексом пытались переубедить его. Но он говорит, что родители настаивают, а ему уже плевать. —Это же ужасно...— прошептала Лиза, прикрыв глаза. — Жениться без любви... —Да, — тяжело вздохнул Юра. Лиза присела обратно в кресло и подперев лицо ладонями перевела взгляд на луну. Девушка задумалась. Ей безумно хотелось помочь друзьям, ибо это ещё возможно было сделать — нечета Саше и Маше там уже всё понятно. —Маша. — вдруг вырвалось у неё. —Что? При чём тут Мари? — удивился Юра, кое-как отрывая взор от дочурки. —Надо посоветоваться. — объяснила Лиза. — Надо написать ей. Может она подскажет. ***** Через пару дней к ним приехала Соня. Девушка и сама была рада посетить этот дом. Она тоже любила проводить здесь время. Каждый угол, каждая деревяшка, каждое дерево, цветочек — всё напоминало о детстве. Настолько далёком, что порой казалось это происходило не с ними, не в этой жизни. Соня всегда чувствовала здесь особую атмосферу. Будто этот дом всегда наполнен светом и тепло. Здесь всё дышало счастьем. Тем особенным, безоблачным счастьем, которое бывает только в детстве, когда родители ещё молоды и здоровы, когда друзья рядом, когда впереди целая вечность. Но в месте с тем, девушка ощущала неимоверную тоску по прошлому, по безмерному счастью, по тем мыслям и чувствам. Соня вздохнула, прогоняя набежавшие слёзы, и взяла заплакавшую Сашу на руки. Девочка сразу успокоилась и начала с интересом изучать ожерелье крёстной. —Как вы тут? — спросила Соня, расхаживая по комнате, слегка качая малышку. —Хорошо. — просто ответила Лиза. Она сидела на диванчике с ногами в простом зелёном платье, распустив рыжие рудри. Девушка наблюдала за сестрой с теплотой в глазах и неспиша пила чай. — Ты же знаешь. Тут всегда хорошо. —Верно. — грустно вздохнула Данзас. — Надеюсь, у Саши будет такое же счастливое детство. —Ага, — усмехнулась Лиза. — Только надо ей компаньонов родить. — Борятинская весело улыбнулась, смотря на недовольный взгляд сестры. —Я уверена, — начала Соня, лукаво улыбаясь. — У вас с Юрцом получится. Девушки обменялись пристольными взглядами, а после громко рассмеялись, привлекая внимание Саши. Девочка широко улыбнулась и увлеклась длинной кудрявой прядью тёти. За редкими беседами день пролетел незаметно. Они гуляли по саду, сидели на берегу пруда, кормили уток. Соня носила Сашу на руках, показывала ей цветы, сажала на траву — девочка радостно гулила и пыталась ухватить травинки. — Какая она у тебя замечательная, — говорила Соня, глядя, как Лиза кормит дочь грудью, сидя в гостиной. — Ты счастлива? — Безумно, — улыбнулась Лиза. — Юра... он такой... я и не думала, что можно так любить. — Я рада за тебя, — тихо ответила Соня. В её голосе Лиза уловила нотку грусти, но не стала спрашивать. Сама знала — ответ. К вечеру Саша утомилась и уснула прямо на руках у крёстной, когда та качала её в кресле у окна. Соня смотрела на спящее личико, и мысли её уносились далеко-далеко. Снова в тот день, когда она отказала Марку. В тот день, когда он ушёл, не обернувшись. Во все эти долгие пять лет, когда она просыпалась по ночам и шептала его имя. А теперь он женится на другой. Графине. Красивой, знатной, послушной. Не такой, как она — дочь обычного военного, слишком гордая, слишком испуганная, слишком простая для него. Соня в очередной раз смахнула слёзы и вернула своё внимание на стихотворные строки. Строки о любви. А вечером случилось то, чего не ожидал никто. Лиза готовила ужин, а Соня вновь играла с Сашей, ибо крестница проснулась и потребовала внимания. Данзас разложила на полу игрушки и сама стала придумывать историю, а Саша внимательно слушала крёстную, ведь сказки, рассказанные тётей Соней всегда сильно привлекали маленькую Сашу. Она с лёгкостью засыпала под мелодичный голос Сони и всегда внимала её рассказам. И когда они расположились на мягком ковре и погрузились в мир фантазий, входная дверь открылась. Соня подумала, что это Лиза выходила в сад и вернулась. Не оборачиваясь, она сказала: — Лизон, посмотри, она так внимательно слушает! Прямо как... Она оглянулась и замерла. В дверях стоял Марк. Марк... Он был в дорожном костюме, слегка запылённом, с каким-то растерянным выражением лица. Видно, приехал по делам к Юре — и не ожидал увидеть здесь её. А она сидела на полу, с распущенными кудрями, в тёмно-синем платье с овальным вырезом на груди, с ребёнком на руках — и была так прекрасна в своей простоте, что у него перехватило дыхание. Сердце Марка сжалось в тугой, болезненный комок. Вот она. С ребёнком на руках. Та, которую он мечтал видеть своей женой. Та, с которой хотел иметь детей. Та, которую любил больше жизни. Но это не их ребёнок. И никогда не будет. Он смотрел на неё, на Сашу, на эту мирную, домашнюю картину — и чувствовал, как внутри закипает отчаяние. Такое сильное, что хоть кричи. Соня тоже смотрела на него. В её глазах метались те же чувства: любовь, боль, обида, тоска. Маленькая Саша, почувствовав напряжение, захныкала. Соня машинально прижала её к себе, закачала, и этот жест — такой естественный, такой материнский — добил Марка окончательно. — Я... — начал он хрипло. — Я к Юре. Не знал, что ты... — Я уеду, — быстро сказала Соня, поднимаясь с ребёнком на руках. — Сейчас. Не беспокойся. Саша громко заплакала, требуя внимание к своей персоне. Соня начала качать малышку, а Марк протянул руки, в попытке помочь девушке. Данзас покорно передала девочку на руки к дяде. Саша перестала плакать и с интересом принялась изучать его персону. — Не надо, — остановил он. — Я уйду. Я не хотел мешать. — Марк едва заметно улыбнулся племяннице, вызвав улыбку у Сони. —Может не надо уходить? — мягко сказала она и Марк едва не поплыл. Он уловил в её взгляде былую нежность — не жгучую ненависть, как тогда в театре — и сердце его забилось в разы быстрее. —Надо. Я заехал к Юрцу на пару минут, у нас дома сегодня ужин с моей невестой и её родителями. — не зная зачем, но он сказал это в слух. Глаза Сони снова наполнились слезами, а в груди розлилось неприятное чувство обиды. Но девушка не позволила себе показать слабость. Он не должен видеть её слёз. Только не он. Как же она не понимала! Одной её слезинки было бы достаточно. Он бы отменил всё, разорвал помолвку и упал перед ней на колени вымаливать заветное «да». —Рада за тебя. — всё на что хватило её сил. Марк сдержанно кивнул. В гостиную вошли Лиза с Юрой. Застать такую картину они не ожидали. Лиза сжала ладонь мужа, намекая, что написать Маше необходимо. Юра понял её без слов. —Мрак! Софа! — воскликнул радостно парень. — Рад вас видеть. Вы давно здесь? —Я только пару минут, а Соня...— Юсупов перевёл взгляд на Соню. —С обеда. — закончила Данзас и забрала из рук Марка Сашу. Юсупов едва не лишился рассудка. Она была так близко, что он услышал её сбивчивое дыхание. Облако её духов окутало его цепким кольцом и он не отказал себе в удовольствии, глубоко вдохнул аромат. Соня пахла карамелью, но не обычной, а какой-то своей, особенной. Он запомнил её запах ещё с лицея. Теперь, каждый раз улавливая этот сладкий запах, он глубоко вдыхает, но каждый раз раздражение накрывает его, стоит понять, что это не тот самый аромат. А сейчас она вновь стояла рядом — всё такая же красивая и манящая, но вместе с тем недосягаемая, не его. Он вдохнул её запах полной грудью и ушёл, попрощавшись со всеми. —Я тоже наверное пойду. — Соня передала дочь на руки отца и поспешно удалилась. Борятинские проводили их грустными взглядами. Теперь они в полной мере ощутили масштаб трагедии и осознали необходимость решения проблемы. —Я напишу ей. — серьёзно заявила Лиза, получая одобрительный кивок от мужа. **** Ночь опустилась на Царское Село тихая и звёздная. В доме над прудом всё спало — Юра, утомлённый поездкой в город, Саша в своей колыбельке, даже соловьи в саду притихли, устав петь. Только Лиза ворочалась в постели, не в силах уснуть. Мысли о сегодняшней встрече — о Марке, застывшем в дверях, о Соне, о боли в их глазах — мешали ей, не позволяли расслабиться. Но вот, ей удалось провалиться в глубокий и очень неожиданный сон. Ей снилось, что она идёт по длинному тёмному коридору. Стены обиты тёмно-зелёным сукном, под ногами скрипит паркет, пахнет воском и книгами. Где-то далеко играет музыка — тихий, печальный вальс. Лиза узнала этот коридор. Квартира Пушкина на Мойке. Та самая, где он жил последние месяцы, та самая, где он встретил свою смерть, та самая, что вызывает ужас, боль и отвращение по сей день у всех, кто был рядом с ним в последние минуты его жизни. Она шла на звук музыки и, снова, оказалась в кабинете. Сердце пропустило удар, а стоило взглянуть на небольшой диван у стола, как слёзы навернулись на глаза. —Не стоит плакать, моя муза. — мягко сказал Пушкин. Он стоял у окна с книгой в руках и был точно таким, каким она помнила его с детства: кудрявые волосы, бакенбарды и живые, искрящиеся глаза. Девушка попыталась понять, что за книга у него в руках, но поэт отложил её в сторону и подошёл к девушке. —Дядя Саша...— тихо всхлипнула она и кинулась ему на шею, давая волю чувствам. — Я так скучаю...мы все... Он обнял её — тепло, по-отечески, как обнимал когда-то маленькую девочку, приезжавшую с родителями в гости. От него пахло табаком, чернилами и чем-то неуловимо родным, что невозможно описать словами. —Ну, полно, полно, — говорил он, гладя её по голове. — Чего ты плачешь? Я же здесь. С тобой. —Да, ты прав. — она отсторонилась и стёрла остатки слёз. —Послушай меня, — вдруг серьёзно начал Пушкин. — Времени мало, а сделать нужно так много. Он щёлкнул пальцами, и музыка — тот самый вальс, что слышался издалека — вплыла в комнату, закружилась под потолком, наполнила собой каждый уголок кабинета. —Что это? — она уставилась на крёстного, ожидая объяснений. —Мой тебе подарок на свадьбу. — кратко изложил поэт и протянул ей ладонь. — Ты приходила ко мне и сказала, что мечтаешь станцевать со мной. — девушка ярко улыбнулась. — Позвольте пригласить вас на танец, сударыня...— но тут же он исправился. — Ох, прости, княгиня. —Можно просто Лизон. Ну или муза. — Борятинская тихо рассмеялась и присела в шутливом реверансе. — Как вам больше нравится. Лиза положила руку ему на плечо, он обнял её за талию, и они закружились по комнате, среди книг и рукописей, при лунном свете и мерцании свечей. —Что тебя тревожит? — взволнованно спросил поэт, уловив печаль в глазах крестницы. Лиза вздохнула. —Марк и Соня, крёстный. Они мучают друг друга. Он женится на графине, которую не любит. Она плачет по нему, но гордость не позволяет шагнуть навстречу. Мы с Юрой не знаем, как их помирить. — изложила девушка. Пушкин задумался на мгновение, продолжая кружить её по комнате. —Ох, Лизон. — он покачал головой. — Отчего же вы не ценить данного вам счастья? —Просто не умеем. — немного подумав, она тяжело вздохнула. — Но и вы не сразу начали его ценить. —Верно. — кивнул Александр Сергеевич. — Сначала нужно познать цену этого счастья. А уж после люди начинают ценить то, что имеют. —Вот и мы так. — ответила на его вопрос девушка. —Но я думал, что показал вам достойный пример. — Лизон нахмурилась. — В своём рассказе о Пущиных. Сердце Лизы ёкнуло. Она ни раз читала эту историю и всегда мечтала о такой же любви. И вот, мечта её сбылась. Но при чём тут Марк и Соня? —Помнишь, — продолжал Пушкин. — Был момент, когда Катю хотели выдать замуж за богатого старика? — девушка кивнула. —Так вот, Таня обратилась к Косте за помощью. И на балу они свели твоих родителей. Лиза попыталась представить этот момент. Вот мама плачет в объятьях тёти Тани и говорит, что не желает выйти замуж за старика, тётя Таня идёт к дяде Косте и обговаривает план по спасению мамы, а затем на балу они их сводят. Бал, танец, разговор в саду и...свадьба. —Точно! — Лиза остановила танец и бросилась к крёстному на шею. — Дядя Саша, ты гений! Пушкин закружил свою музу, заливаясь звонки смехом. —Я не зря оставил вам эту историю. — сказал, он немного погодя. — Я хотел, чтобы вы всегда имели перед собой пример, всегда могли спросить совета. Ведь, родители не вечные, а эта история, она...останется на века и...я очень надеюсь, что люди будут помнить о ней, знать, что такая любовь была...что она существует. — он сбивчего пытался донести до девушки свою мысль. Лиза сжала его ладонь. Она поняла. Всё поняла. —Спасибо тебе. — улыбнулась Борятинская. — За всё — за стихи, за сказки, за рассказы, за...счастливое детство, — её голос дрогнул. — Спасибо, что сохранил историю родителей для нас, для наших детей, для потомков. —Ты прочтёшь её Саше? — спросил он, уже зная ответ. Лиза кивнула. Они крепко обнялись. Девушка снова заплакала, не в силах вынести очередную разлуку с крёстным. Пушкин и сам не хотел уходит. Но его жизнь уже окончена и он сам выбрал такой путь...судьба у него такая. —Не о чём не волнуйся, моя муза. — улыбнулся он. — Им судьба быть вместе и мы не в силах изменить это. —А Маша и Алекс? — упоминание дочери кольнуло в сердце поэта. —Их судьба очень сложная. — он тяжело вздохнул. — Но я сделаю всё, чтобы мои дети были счастливы. Лиза понимающе кивнула. Она не получила точного ответа, но почему-то ей казалось, что и Сашу с Машей ждёт счастье. Каким бы оно ни было. Лиза открыла глаза, когда солнечный свет уже во всю освещал комнату. Она присела и сразу же увидела милейшую картину: Юра сидел в кресле с Сашей на руках и что-то тихо ей рассказывал. —Что тебе снилось? — спросил Юра, пересаживаясь к супруге на кровать. — Ты то улыбалась, то плакала. —Дядя Саша. — брови парня поднялись. — Он рассказал, как можно свести Марка и Соню. —Излагай. — Юра махнул рукой, готовый к подробностям. Но рассказ не получился. В дверь постучали служанка, а Саша запросила завтрак. Пришлось разойтись. Впрочем, вернулся Юра быстро и в руках у него было письмо. —От Маши. — они отложили его. — Рассказывай. Лиза подробно описала свой сон. И танец, и беседу, и книгу, и Марка с Соней. Юра слушал её внимательно, иногда комментировал и уточнял, а после ярко улыбнулся. —Значит, — он уложил уснувшую Сашу обратно в колыбель. — Мрак и Софа зря противятся судьбе. —Да. — Лиза грустно вздохнула. —Но ничего. Мы всё исправим, моя Лизхен. — парень вдруг хитро улыбнулся. — А мы? Тоже судьба? —А ты сомневаешься? — девушка прищурилась, уже готовая кинуть в мужа подушку. —Нет конечно. — совершенно неправдоподобно ответил Юра, за что и получил подушкой в лицо. Но этого он мог оставить просто так. Забрался к жене в постель и устроил ей настоящую пытку — защикотал, едва не до потери сознания. Лиза пыталась уползти куда-нибудь, при этом не извдав ни единого визга, ибо будить Сашу они не желали. —Ну всё, Юрец! — тихо воскликнула она, когда оказалась прижата им к кровати, не в силах пошевелить руками, так как он удерживал их в своих над её головой. —Я тебя люблю. — шепнул Борятинский и поцеловал жену, сначала в губы, а после стал вести цепочку из поцелуев ниже, к шее и ключицам. Их маленькая игра перешла на новый уровень. Ещё долго Лиза старалась не издавать громких звуков, а Юра, будто специально, выводил её на это. Когда они, наконец, завершили все игры и отправились на завтрак, то вспомнили о письме Пушкиной. Открыв его и прочитав в слух, Юра уставился на жену с немым шоком на лице. —Да Мари у нас копия отец, оказывается! — усмехнулся он. А дело вот в чём: Маша в своём письме сначала немного поругала Марка и Соню за их халатное отношение к счастью, а затем напомнила Лизон о седьмой – восьмой главах рассказа «В полной темноте» — всё тоже самое, что говорил ей дядя Саша во сне. —Значит, так мы и поступим. — заключила Лиза. ***** Зимний дворец гудел своей обычной, размеренной жизнью. Где-то в коридорах шуршали платья фрейлин, цокали каблуки адъютантов, глухо переговаривались стражи. Но в кабинете цесаревича Александра Николаевича было тихо — только перо скрипело по бумаге, выводя ровные строки очередного доклада. Александр сидел за массивным столом красного дерева, но мысли его были далеко. Он смотрел на бумаги и не видел их. Перед глазами стояло другое — небесно-голубое платье, заколка в волосах, огромные глаза, полные той самой смеси любви и боли, которая преследовала его все эти годы. Маша... Он вздохнул, откинулся в кресле, потёр переносицу. Пять лет прошло с тех пор, как он уехал за границу, послушный воле отца. Пять лет, как он женился на принцессе Гессенской — доброй, красивой, достойной женщине, которую так и не смог полюбить по-настоящему. Пять лет, как Маша уехала в Москву, чтобы не видеть его, не слышать о нём, не мучиться. А он мучился. Каждый день. Каждую ночь. Просыпался и засыпал с мыслью о ней. Он видел её в театре. Мельком, издалека, почти год назад, но этого хватило, чтобы старая рана открылась с новой силой. Она стояла в фойе, рядом с Соней, и была так прекрасна в своей печали, что у него перехватило дыхание. А потом она исчезла, растворилась в толпе, и он снова остался один — с женой, с долгом, с пустотой. Из мыслей его вырвал голос камердинера: —Ваше высочество, — позвал он из-за двери. — К вам княгиня Борятинская. Пускать? Александр вздрогнул, выныривая из мыслей. —Княгиня Борятинская? — переспросил он, и лицо его осветилось тёплой улыбкой. — Конечно пускай! Он встал из-за стола, поправил мундир, провёл рукой по волосам — и через мгновение в кабинет уже входила — нет — вбегала Лизон. Она была в простом, но изящном платье, немного раскрасневшаяся с дороги, с той самой открытой улыбкой, которая всегда напоминала ему о лицейских годах, о костре под дубом, о счастливом времени, когда всё было возможно. —Алекс! — Лиза шагнула к нему, и он, забыв о всяком этикете, обнял её, как родную сестру. —Лизон! — он отстранился, разглядывая подругу. — Как же я рад тебя видеть! Знала бы ты, как я счастлив слышать о тебе, как о княгине Борятирской! — он лукаво улыбнулся, а Лиза тихо посмеялась. — Садись, рассказывай. Как Юрец? Как крестница? —Всё хорошо, Алекс. Всё хорошо, — Лиза опустилась в предложенное кресло, но по её лицу он видел, что она пришла не просто так. — Спасибо, что принял сразу. —Для вас я всегда свободен, — серьёзно сказал Александр, садясь напротив. — Ты же знаешь. Что случилось? Лиза помолчала, собираясь с мыслями, а потом выпалила: —Алекс, нам нужен бал. В лицее. Романов удивлённо поднял брови. —Бал? В лицее? Зачем? —Для Марка и Сони. — Лиза подалась вперёд, глаза её горели. — Ты же знаешь, что он с горя женится на какой-то графине? А Софа его любит, и он её! Но они же два упёптых! Дураки! Ещё эта обида, и гордость, и... —Постой, постой, — Александр поднял руку, останавливая её словесный поток. — Ты хочешь свести их на балу? —Да! Именно! — Лиза закивала. — Мы придумали план. Помнишь историю моих родителей? Как дядя Костя и тётя Таня помогли им воссоединиться? Там был бал, и папа пригласил маму на танец прямо перед её несостоявшимся женихом, и они сбежали... —Помню, — медленно сказал Александр. — Я читал. Да и Маша мне перечитывала...красивая история. —Вот! — Лиза схватила его за руку. — Мы хотим повторить. Устроить бал в лицее, пригласить их обоих, и чтобы Марк... чтобы он понял, что не может без неё. И пригласил. А она не откажет. Саша смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло — то самое, которое он испытывал всегда рядом с лицейскими друзьями. Они были его отдушиной, его настоящей семьёй в этом мире интриг и притворства. —Ты просишь меня устроить бал? — переспросил он. —Да. Ты же цесаревич. Если ты прикажешь, никто не посмеет отказать. И Марк, и Соня приедут. А там... там мы всё сделаем. Романов откинулся в кресле, глядя на неё. В её глазах было столько надежды, столько веры, что отказать было невозможно. Да и как? Это же Марк и Соня! Их Мрак и Софа, котрые сбились с пути истинного. —Хорошо, — сказал он просто. — Я устрою бал. В лицее. Через две недели. Приглашу всех. Лиза просияла так, будто ей подарили всё золото мира. —Алекс! Спасибо! Я знала, что ты поможешь! —Погоди радоваться, — улыбнулся он. — Ещё нужно, чтобы этот твой план сработал. Чтобы Марк не струсил, а Софа не сбежала. —Не струсят, — уверенно сказала Лиза. — Мы проследим. Саша кивнул, и вдруг лицо его стало серьёзным. —Лизон... — начал он тихо. — Как она...? Как Маша? Лиза замерла, глядя на него. В его глазах она видела ту же тоску, что и у Марка, у Сони, у всех, кого разлучила судьба. —Она в Москве, Саш. Начала работать в пансионе. Говорят, очень тоскует. Я... я не знаю, что ты хочешь услышать, но это всё, что мне известно... —Ничего, — покачал головой парень. — Я сам виноват. Я выбрал долг. И теперь... теперь буду нести этот крест. —Алекс... —Иди, Лизон, — он мягко улыбнулся. — Готовьте ваш бал. Я пришлю распоряжения сегодня же. А о Маше...о Маше не надо. Я справлюсь. Лиза поднялась, подошла к нему и обняла — крепко, по-дружески, так, как обнимают родных людей. —Спасибо тебе. За всё. —Не за что. Ступай. Юрцу привет и Сашу от меня поцелуй. Я заеду к вам на днях. Она кивнула, а после вышла, и Саша снова остался один в своём кабинете. За окнами синело небо, где-то кричали чайки, а он сидел и думал о том, что даже помогая другим обрести счастье, он сам никогда не будет счастлив. Но хотя бы у них всё получится. Хотя бы Марк и Соня будут вместе. Он взял перо и начал писать распоряжение о бале в Царскосельском лицее. Две недели. У них есть две недели, чтобы всё изменить. ****** Лицея сиял огнями, как в самые лучшие времена. Хрустальные люстры, заново начищенные до блеска, отражались в паркете, натёртом воском до зеркальной глади. Стены украшали гирлянды из живых цветов — белых роз и алых пионов, — и их аромат смешивался с запахом духов, пудры и лёгкого волнения, всегда сопутствующего балам. Гости съезжались. Бывшие лицеисты, ныне важные господа, раскланивались с нынешними воспитанниками, которые смотрели на старших товарищей с почтительным любопытством. Кто-то вспоминал былые шалости, кто-то обсуждал политику, кто-то просто наслаждался вечером в стенах, где прошла их юность. У дной из колонн собрались главные вершители этого вечера — Саша, Лизон и Юра. Они тихо беселовали, обсуждая план действий, иногда переходили на личные темы, а затем снова возвращадись к теме сегодняшнего бала. —Ох, — выдохнула Лиза. — Как думает, у нас всё получиться? — её взволнованный взгляд бегал по залу, пока Юра не взяла её ладонь в свою, крепко сжимая. —Не бойся, Лизон. — Алекс ярко улыбнулся. — Всё получится. —Да, — согласно кивнул Юра. — Александр Сергеевич никогда тебе не врал. А значит и волноваться не стоит. — Борятинский поднёс ладонь жены к губам и со всей свой нежностью поцеловал. Романов всеми силами пытался сдержать широкую улыбку — этикет не позволял проявлять искреннее эмоции на людях — но такая сцена не могла не порядовать его. Пришлось скрыть улыбку за бокалом шампанского. Он никогда не сможет остаться равнодушным рядом с ними, особенно, когда все те пары, за которыми он лично наблюдал, счастливы вместе. И словно в подтверждение его мыслей в зал вошёл Марк. Он был одет в обычный мундир, но в кармане, как всегда, лежало кольцо. Он не подарил его невесте — не смог отдать то единственное связующее, что связывало его с прошлым, с ней... — и выкинуть духу не хватило. Он выглядел уверенно. Но это была лишь маска. Маска, которую он привык одевать, находясь в обществе, во дворце, а теперь и дома, особенно в присутствие невесты и её родителей. Теперь, у него нет возможности показать истиное лицо, нет того, перед кем он может быть самим собой. Марк не знал, сколько сможет держать эту маску. Но силы уже были на пределе, а свадьба добьёт его окончательно. Юсупов знал это, но ничего не мог с собой поделать — отец требует наследников, а он...а что он? Он не может загубить их семейный род своими драмами. —Марк! — Лиза крепко обняла друга и сразу же ему стало немного легче. —Как ты? —Всё хорошо. — в очередной раз соврал парень. — Ты как? Надеюсь Юрец не обижает! —Нет конечно. — засмеялась Борятинская. Юра оставил этот момент без комментариев, но на его лице читалось всё, что он думал по этому поводу. Саша с них только громко и заливисто посмеялся. А после заметил Дашу, которая со всех ног неслась к приехавшей сестре. Он заметил Соню и не смог сдержать широкой улыбки. —Ого! — протянул он. — Не думал, что Софа подчинится моему приказу! Обещала ведь! Марк уж слишком стремительно обернулся, особенно для человека, который через две недели женится на другой. Она попала в его поле зрения и вновь затмила собой весь мир. Соня и правда была ослепительна. Сегодня на ней было бордовое платье с овальным вырезом на груди и спине и красной лентой на поясе, на рукавах красовались узоры, вышитые золотой нитью; тёмные волосы были собраны в высокую причёску с локонами, так же на голове красовалась серебряная диадема; на шее красовались белые бусы и на руке красовался тот самый браслет. Соня ярко улыбалась и крепко обнимала сестру. Она была настолько невероятна, недосягаема, что у него едва сердце не остановилось от осознания своей беспомощности. Он знал...вернее, думал, что не нужен ей. Ну конечно, она же красивая, сильная, независимая. Зачем он ей? Наверняка, Соня встретит кондидата получше и будет любить его так, как сам Марк любит её, но она не узнает об этом, он будет молчать и жить с той, которую ему навязывают родители, но не сердце. —Мрак, пригласи Софу. — на плечо Юсупова легла крепкая ладонь Алекса. —А если не пойдёт? — Марк не хотел снова слышать отказ. Просто не смог бы. —Поверь, сейчас не откажет. — Юрец хлопнул друга по плечу. Марк колебался всего пару секунд. Он посмотрел на улыбающихся Юрца и Алекса, затем обернулся на обнимающихся Лизон и Лёшу, в глазах которых он увидел огромную поддержку. Теперь, у него не осталось сомнений. Юсупов решительно направился к Соне. Подойдя, он не смог сдержать улыбки — они были очень милые, две сестрички. Ему вдруг захотелось узнать какими они бывают дома, вдали от всего этого пафоса. —Привет, Марк. — Даша ярко улыбнулась. Девочка, так же похожая на отца, но черты лица её были смягчены генами матери, с детства помнила Юсупова. Его взгляд на Соню всегда казался ей старанным. Только со временем, она поняла, что именно так мужчины смотрят на любовь всей их жизни. Известие о ссоре сильно расстроило Дашу, поэтому она с радостью согласилась помочь помирить сестру с Марком. —Здравствуй, Дашунька. — они крепко обнялись. Марк всегда мечтал о младшей сестрёнке, но были только братья. С Дашой они быстро нашли общий язык. — Как дела? Как учёба в лицее? —Всё отлично! Иногда веселимся, а в основном учимся. — младшая Данзас тяжело вздохнула. — Ты как? —Хорошо. Женюсь скоро. — новость не прозвучала не так радостно, как хотелось. —Ого. — девочка включила всё своё актёрское мастерство. — Не знала, что Софа согласилась. —Так я не... — Юсупов не договорил. Музыканты заиграли вальс и музыка наполнила зал; пары закружились, образуя небольшой круг. —Идите потанцуйте! — Даша подтолкнула сестру к Марку, за что Соня одарила её недовольным взором. —Даша. — предупреждающе - угражающе начала Соня, но Марк перехватил её ладонь. Она уставилась на него, как на чудо. Соня искренне не понимала его мотивов: сначала он клянётся в вечной любви, затем уходит, не выслушав, потом женится на другой, а сейчас вновь шагает ей на встречу. —Пойдём? — Юсупов кивнул в сторону танцующих. — Как раньше. Помнишь? —Да. — Соня кивнула. Не понятно на какой из вопросов она ответила, но покорно последовала за ним в центр зала. Марк вывел её в самый центр, сразу приковывая всё внимание общества на себя. Поначалу они танцевали молча. Рука Марка лежала у неё на талии — осторожно, будто боясь сломать. Соня держалась напряжённо, глядя куда-то в сторону, словно собиралась с мыслями. —Прости за спектакль. — всё же начала она. — Не знаю, что на неё нашло. —Ничего. — это и правда никак не задело его, наоборот, пробудило все самые сокровенные желания души. — Ты очень красивая. Соня криво усмехнулась. —А твоя невеста не будет против того, чтобы ты делал комплементы бывшей возлюбленной? — Марк от такой прямолинейности опешил. Затем губы его рястянулись в счастливой улыбке. —А что? — он прищурился. — Переживаешь за наш брак? —Нет конечно. — отмахнулась девушка. — Просто не хочу, чтобы ты ссорился с любимой из-за меня. — под конец голос её дрогнул. Сердце Марка ёкнуло. —Поверь, будем. — Соня вопросительно приподняла бровь. — Скоро она поймёт, что ты у меня в приоретете и тогда скандала не избежать. —А я в приоретете? — спросила Данзас. —Всегда. — Марк прокрутил её, не в силах скрыть восхищение в глазах. На пару секунд разговор сошёл на нет. Казалось, больше говорить не о чем, но в этом молчании им было комфортно. Всё было как раньше. —Ты счастлив с ней? — не удержалась от вопроса Соня. Юсупов склонил голову в бок. —Переживаешь? — усмехнулся парень. — Или ревнуешь? Соня закатила глаза, но щёки её покрылись едва заметным румянцем. Девушка понадеялась, что Марк спишет это на духоту в зале, но Юсупов не дурак — сразу всё понял. Он не смог не улыбнуться. Марк смотрел на неё, и внутри него разливалось странное тепло. Она ревнует. Она переживает. Она смущается. Значит... значит, он ей нужен. —Прогуляемся в сад? — спросил он, когда танец подошёл к концу. Соня поняла всё по его взгляду — у неё нет возможности отказаться. Она согласно кивнула и сразу они покинули стены лицее, направляясь туда, где в прошлый раз закончилась их лицейская любовь. ***** —Наконец-то! — выдохнула Лизон, провожая взглядом друзей, что удалялись из зала. —Рано радуешься, Лизон. — Алекс так же наблюдая за уходящими друзьями. — Ещё не известно до чего они договорятся. —Всё будет хорошо. — Юрец подал жене бокал шампанского. — Давайте выпьем за них. Друзья чокнулись бокалами. —Юр, — протянула Лиза, оставляя свой бокал и бокал мужа на подносе официанта. — Пошли танцевать! —Сейчас? — удивился парень. Алекс и Лёша тихо переглянулись, сдерживая смех. — А как же наше дело? —Дело уже почти закончено! Пошли! — юная княгиня ухватила мужа за руку и потянула в самую толпу тонцующих. —Какая сильная любовь. — улыбнулся Лёша. —Скорее уж, смирение и покорность со стороны Юрца. — усмехнулся Романов. Он знал — да все уже давно знали — Юра ради Лизон сделает всё что угодно. ***** Бал в лицее гремел огнями и музыкой, но Марк и Соня уже не слышали его. Они шли по знакомой тропинке, уводящей от парадного входа в глубину старого сада. Луна поднялась высоко, заливая всё вокруг серебристым светом, от которого тени становились особенно глубокими, а воздух — почти осязаемым. Соня шла чуть впереди, обхватив себя руками — то ли от вечерней прохлады, то ли от волнения. Марк следовал за ней, не сводя глаз с её силуэта. Бордовое платье струилось при каждом шаге, открывая то щиколотку, то край нижней юбки. Волосы, собранные в затейливую причёску, серебрились в лунном свете, и несколько выбившихся прядей падали на обнажённые плечи. Они остановились у старого дуба. Того самого, что рос здесь ещё до их рождения, видевший их детские игры, и тот костёр, у которого они клялись друг другу в вечной дружбе. Дуб стоял чёрный, могучий, с корявой корой, изрезанной временем и детскими инициалами. Соня шагнула к нему, положила ладонь на шершавую поверхность, провела пальцами по глубоким бороздам. —Сколько всего здесь произошло... — её голос дрогнул на последнем слове. Марк стоял в двух шагах, не в силах пошевелиться. В груди жгло — от любви, от боли, от отчаяния. —Соня... Она не обернулась. Только пальцы сильнее впились в кору. —Здесь мы столько раз клялись в дружбе, любви и верности... — её глаза наполнились слезами. Для всех эти воспоминания были болезняными. —Не надо, — перебил он хрипло. — Не надо так. —А как надо? — Она сжала ладонь в кулак. Хорошо, что он не видел её глаза — полные слёз, гнева и такой тоски, что его сердце сжалось бы. — Ты женишься, Марк. На графине. А я... я что? Я должна делать вид, что ничего не было? —Я не женюсь, — шагнул он к ней. — Я не могу. Потому что... Он не договорил. Подошёл почти вплотную. Теперь их разделяли считанные сантиметры. Он чувствовал её запах — тот самый, который помнил все эти годы, сладкий запах карамели, что он так давно мечтал почувствовать. Его рука поднялась сама собой. Пальцы легли на её обнажённую спину — туда, где платье открывало нежную кожу между лопаток. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Соня вздрогнула всем телом. По спине побежали мурашки. —Марк... — выдохнула она, но в голосе не было протеста, только предупреждение. Он не убрал руку. Наоборот — медленно, едва касаясь, провёл пальцами вверх по позвоночнику, останавливаясь на каждом позвонке. Соня замерла, боясь дышать. Это прикосновение было таким интимным, таким родным, что у неё подкосились колени. —Что ты делаешь? — спросила она шёпотом и, наконец, обернулась. Она заглянула ему в глаза. В них плескалась тьма, лунный свет, любовь. —То, что должен был сделать ещё пять лет назад, — ответил он так же тихо. — То, что не давало мне спать все эти ночи. —Не надо, — покачала она головой, но голос её предательски дрогнул. — Ты женишься. На графине. Это неправильно. —Нет никакой графини, — прошептал он, склоняясь к её лицу. — Есть только ты. Всегда была только ты. Он коснулся губами её щеки — чуть влажной от слёз. Поцелуй был нежным, чувственным, что у неё подкосились ноги. Соня закрыла глаза, чувствуя, как тает последняя стена. —Я люблю тебя, — шептал он, покрывая поцелуями её скулу, висок, уголок губ. — Только тебя. Всегда. Никого никогда не было. —Марк... —Я каждую ночь просыпался и думал о тебе. Каждую минуту. Ты во мне, Соня. В крови, в сердце, в каждой чёртовой клетке. Его губы наконец нашли её губы. Сначала она не отвечала. Стояла, прижавшись спиной к дубу, чувствуя его твёрдую кору сквозь тонкую ткань платья, и пыталась сопротивляться — себе, ему, этой невозможной, неправильной, такой желанной близости. В голове билась мысль: «Он женится, у него невеста, это грех, это ошибка». Но его губы были такими тёплыми, такими родными. Крепкие руки легли на талию, притягивая ближе. Его сердце билось где-то рядом — быстро, отчаянно, в унисон с её собственным. И она сдалась. Её руки взметнулись, обвили его шею, пальцы запутались в волосах. Она ответила на поцелуй — жадно, отчаянно, вкладывая в него все пять лет боли, тоски, любви. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Соня смотрела на Марка расширенными глазами, и по щекам её текли слёзы — но теперь это были слёзы облегчения. —Я люблю тебя, — выдохнула она. — Ненавижу за эти годы, но люблю. Безумно. —Я тоже тебя люблю, — ответил он, касаясь лбом её лба. — И больше никогда никуда не отпущу. Она улыбнулась сквозь слёзы. —Увези меня отсюда. —Куда? —Ко мне. Сейчас. Он кивнул, взял её за руку, и они поспешилт по тропинке к выходу из сада, не замечая ни колючих веток, ни холодной росы на траве. ***** Дуб стоял, как стоял всегда, — могучий, тёмный, вросший корнями в эту землю, помнящую шаги лицеистов, стихи, прочитанные вслух, и тайные клятвы, данные под луной. Чуть поодаль, прислонившись плечом к шершавому стволу, стоял он... Тот, чьи строки они читали в детстве. Тот, чьё имя живёт в их сердце. Тот, чья кровь течёт в жилах Маши, чья дружба связала их родителей, чья тень незримо присутствовала в этом саду каждый раз, когда сюда приходили влюблённые. Пушкин смотрел, как Марк и Соня, не замечая никого вокруг, уходят по тропинке к выходу из сада. Её платье мелькало в лунном свете, он сжимал её руку так, будто боялся потерять снова. Они исчезли за поворотом, и сад снова погрузился в тишину, нарушаемую только соловьиными трелями. Поэт усмехнулся — той самой лукавой, чуть насмешливой улыбкой, которую так хорошо знали современники. В ней не было осуждения, только тёплая, почти отеческая радость. —Ну наконец-то, — сказал он тихо, глядя в тёмное небо, усыпанное звёздами. — Я уж думал, они до старости будут мучиться. Два сапога — пара. Оба гордые, оба глупые, оба влюблённые до беспамятства. Он перевёл взгляд на дуб, потрепал его корявую кору ладонью — легонько, по-хозяйски. —А ты, старик, много повидал на своём веку, — обратился он к дереву. — Но таких, как они, — он кивнул в сторону, куда ушли Марк и Соня, — запомни особо. Они будут счастливы. Я знаю. Ветер качнул ветви дуба, словно тот соглашался. Пушкин поправил воображаемый сюртук, отлепился от ствола и сделал шаг в темноту. Но перед тем как раствориться в ней окончательно, обернулся, бросил прощальный взгляд на лицей, на залитые огнями окна, откуда доносилась музыка, туда где сейчас находилось его наследие. —Живите, дети, — шепнул он. — Любите. Рожайте детей. Пишите стихи. Будьте счастливы. Я всегда рядом с вами. И тень его растаяла в лунном свете, смешалась с тенями старого сада, с запахом цветущей сирени, с шорохом листвы. Остался только дуб. И звёзды над ним. И тихая, тёплая ночь, обещающая этим двоим долгую, счастливую жизнь.