Часть 16. Там, где полно любви для других, нет места им

—Что опять случилось? — устало спросила Соня, когда Марк протянул ей белоснежный конверт. Девушка сидела в кресле в нежно розовом платье с уже заметно округлившимся животом, с распущеными волосами и белым ободком, украшенном белыми бусинами в них. Соня хотела спокойно прочитать книгу про Пущиных, чтобы в очередной раз вспомнить о той любви, что породила их всех. Княжна была очень чувствительной, хоть и не показывала этого никому, но во время беременности все чувства обострились и теперь, чтобы успокоиться она перечитывала эту книгу, где в каждой странице живут воспоминания, живёт любовь, живёт тепло. —Ссора. — усмехнулся Марк и присел в соседнее кресло. Он передал ей в руки письмо от Ани. — Высшее общество судачит об измене Ани, хотя ничего такого она не делала. —А Рома? — Соня быстро пробежала глазами по написанному и с силой сжала бумагу. —Не верит ей. — тяжело вздохнул Юсупов. — Вот ведь...! Знает же, что было в прошлом! Но всё равно верит слухам, а не жене. —Ничему людей жизнь не учит. — Соня немного загрустила. Ведь, всё же уже пережито, всё сказанно, но нет же! Всё равно люди совершают ошибки прошлых поколений. — Почему они так поступают? — на глазах Сони появились слёзы. Марк сразу уловил изменения в голосе и глазах любимой. Сразу присел перед ней на колени и расцеловал обе ладони. Соня запустила пальцы в светлые волосы и не смогла сдержать улыбку. —Сонечка, не стоит плакать. — Юсупов с нежностью поцеловал животик своей супруги. Он смотрел на неё и не верил своему счастью. Это чувство поселилось в нём с того самого дня, когда Соня впорхнула в его кабинет и, счастливо улыбаясь, рассказала о беременности. И с тех пор мир разделился для него на «до» и «после». Сейчас он смотрел на неё снизу в верх и не мог налюбоваться. Соня мягко улыбалась, одной рукой играясь с его волосами, а другой поглаживала живот, и это простое движение заставляло его сердце сжиматься от нежности. В ней было что-то невероятно прекрасное — не той внешней красотой, которой он восхищался раньше, а совсем другой, глубокой, светящейся изнутри. Кожа её словно светилась, глаза стали мягче, в них появилась та особенная поволока, которая бывает только у будущих матерей. Она двигалась медленнее, осторожнее, и эта осторожность казалась ему самой грациозной вещью на свете. Марк ловил себя на том, что может смотреть на неё часами. Как она поправляет подушку, как рассеянно гладит живот, как морщит нос, когда ребёнок толкается слишком сильно. Каждое её движение отзывалось в нём теплом, от которого хотелось плакать и смеяться одновременно. Иногда по ночам, когда Соня засыпала, он придвигался ближе, осторожно клал руку ей на живот и ждал. Когда малыш толкался, чувствуя отцовское прикосновение, у Марка перехватывало дыхание. Он лежал в темноте, слушая её ровное дыхание, чувствуя под ладонью эту тёплую, живую связь с будущим, и думал о том, что всё было не зря. Все эти четыре года разлуки, вся боль, все бессонные ночи — всё оказалось дорогой к этому моменту. К ней. К ним. Он боялся за неё. Постоянно, каждую минуту. Когда она поднималась по лестнице — он оказывался рядом, готовый подхватить. Когда она съедала что-то не то — он переживал, не повредит ли это ребёнку. Когда она говорила, что устала, он укладывал её в постель и сидел рядом, крепко обнимал и ждал пока она заснёт. Были моменты, когда на него накатывало такое сильное чувство благодарности, что он не мог говорить. Он просто подходил, обнимал её со спины, утыкался лицом в волосы и стоял так, вдыхая её запах, чувствуя под руками её округлившееся тело, слушая, как она тихо смеётся Юсупов смотрел на неё и думал: вот она, та самая, ради которой стоит жить. И этот ребёнок, который скоро появится на свет — часть их любви, их продолжение, их надежда. —Ты чего? — Соня немного смутилась от столь пристольного взгляда мужа. —Думаю о том, как мне повезло. — просто ответил он. Она улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой он готов был свернуть горы. —Я тебя люблю. — Марк прикрыл глаза в наслаждении. Ему всегда так нравилось, когда Соня ему такое говорила. —И я тебя люблю. Больше жизни. — шепнул парень, проводя носом по круглому животу. Они могли ещё долго так сидеть, обниматься, целоваться, беседовать, но у них было дело — семья друзей была на грани распада. —Что будем делать? — на выдохе спросила Соня. —В таких делах я не советчик. — грустно улыбнулся Марк. — Лучше спроси у Лизон и Мари. Заодно и развеетесь, а то устали, небось, дома сидеть. —А это мысль. — коварно улыбнулась Соня. ***** Кухня в доме Лизы была маленькой, но уютной — именно такие места становятся центром вселенной для близких подруг. За окном моросил мелкий дождь, где-то в детской тихо посапывала Саша, а на столе дымился чайник и лежало раскрытое письмо от Ани. Лиза сидела, подперев щеку рукой, и в который раз перечитывала неровные строчки, заляпанные слезами. «Он не хочет меня слушать. Говорит, что между нами всё кончено. Я не знаю, что делать. Помогите...» —Ну что? — начала Соня, после подробного пересказала письма Ани. — Есть идеи? —Нет, ну я Роме точно по шее надаю! — возмутилась Маша, уже в который раз перечитывая злосчастное письмо. — Сколько всего произошло из-за глупой ревности, а он верит всем, кроме Анюты! —Дурак. — согласилась Лизон. Она с грустью смотрела на подруг, мысленно прокручивая в голове множество различных планов. —Это мы всё сделаем. — заверила девочек Соня, отпивая горячий чай из кружки. — У самой руки чешутся! Но пока надо их помирить. —Да, только как? — вопрос повис в воздухе. Маша удобно устроилась в кресле, поджав ноги, и смотрела на дождь за окном. В квартире, Москве, у неё было много времени думать, но здесь, рядом с подругами, мысли путались. —Может, нам поговорить с Ромой? — предложила Лиза. — Объяснить ему, что он дурак? —Пытались, — напомнила Соня. — Он нас слушать не стал. Сказал, что это их личное дело и мы лезем не туда, куда надо. —А если пригласить их в гости и устроить случайную встречу? — подала голос Маша. — Чтобы они оказались в одной комнате и... —И что? — перебила Борятинская. — Рома такой гордый, он уйдёт при первой возможности. —Можно напоить его, — задумчиво сказала Соня. — Тогда он будет сговорчивее. —Софа! — хором воскликнули Лиза и Маша. —А что? — та пожала плечами. — Я серьёзно. Трезвый он упёртый, как баран. А пьяный — он добрый и сентиментальный. Помните, каким он был на нашей свадьбе? Лиза задумалась. Маша фыркнула. —И что дальше? Напоим, они поговорят, а утром он проснётся и ничего не вспомнит? Или вспомнит и разозлится ещё больше? —Не знаю, — вздохнула Соня, отставляя чашку. — Я все мозги сломала уже. Марк говорит, что Рома к нему приходил, жаловался. Говорит, что любит её, но предательства простить не может. А она не предавала! —И почему этим дворянам спокойно не живётся? — протяжно выдохнула Маша. Она устало потёрла виски, сдерживая всю злость в себе. Ещё добрых десять минут девушки обсуждали возможные варианты по примерению друзей. Казалось бы! Для них, переживших столько бед, нет ничего не возможного. Да и к тому же, побороть сплетников — вызов, возможность спасти друзей, опираясь на опыт прошлых лет. —Уф...— раздражённо выдохнула Соня. — Значит так. Будем действовать старым проверенным методом. —И каким же? — Лиза всегда с опаской относилась к идеям Сони. А в нынешнем положении сестры — тем более. —Запрём их в спальне. — объяснила Юсупова. — А что? Они не смогут уйти от разговора, а заодно и для примерения не надо далеко идти. —И впрямь старый проверенный метод! — усмехнулась Маша. — На вас с Марком сработало. Да и иногда людям нужно, чтобы их заперли, иначе они разбегутся по углам и будут страдать поодиночке. Лиза смотрела на подругу с возрастающим удивлением. —Ты предлагаешь запереть их в одной комнате? На ночь? —Да! — Соня хлопнула ладонью по столу. — Придём в гости, скажем, что соскучились. Ну или я так захотела, в силу моего положения. Они впустят нас, мы их заманим в спальню, закроем дверь — и всё. Пусть сидят, пока не поговорят. —А если они подерутся? — усмехнулась Маша. —Не подерутся. Рома её любит, а она его. Им просто нужно выговориться. Без свидетелей, без возможности сбежать. Лиза переглянулась с Машей. В глазах обеих загорелся авантюрный огонёк. —А ведь может сработать, — медленно сказала Лиза. —Точно сработает, — уверенно кивнула Соня. — Вы же провернули это с нами, припоминаете? — Соня лукаво улыбнулась, на их отведённые глаза и яркие улыбки. — Правда, тогда бал был, но суть та же. Одиночество и невозможность уйти творят чудеса. Маша улыбнулась. —Ты у нас прямо специалист по запирательству! —А то, — гордо ответила Соня. — Я в этом деле профи. Ещё с лицея. — девушки засмеялись. — А потом я возьмусь за другую пару, что уже очень давно не даёт мне покоя. —Потом, — начала Маша. — Ты будешь рожать. —И востонавливаться. При том, после родовую дипрессию никто не отменял. — продолжила Лизон, знающая о таких вещах не мало. Сама пережила всё по списку. Соня только закатила глаза. Она не сказала в слух о Маше и Саше — не хотела ранить подругу. Но желание помочь им, хотя бы просто поговорить не пропадвало никогда. Все должны быть счастливы. Хотя бы немного, хотя бы раз в жизни. **** —Вы чего здесь? — Аня явно не ожидала увидеть подруг в столь поздний час. Подруга была как всегда прекрасна. Тёмные волосы были собраны в пучок на затылке, но передние пряди выбились из причёски и обрамляли лицо. Она была в простом домашнем платье бежевых оттенков. И всё, вроде было как обычно, если бы не глаза, в которых плескалась боль, в перемешку с обидой, что вот-вот норовились вырваться наружу слезами. —А мы соскучились! — Соня ярко улыбнулась и, не спросив разрешения, прошла в глубь дома. Аня только удивлённо похлопала глазами, но возражать не стала — спорить с Соней и до беременности было бессмысленно, а во время стало ещё и опасно для здоровья. Девушка пропустила остальных подруг, сразу же отправляясь на кухню, чтобы покормить их и чаем напоить. Но какого же было Анино удивление, когда на кухне Сони не нашлось. —Я надеюсь, Софа не заболела. — Аня спешно накрывала на стол, не взирая на протесты подруг. —Да она здоровее всех здоровых. — усмехнулась Маша, разглядывая незамысловатый интерьер дома. —Конечно. — засмеялась Лиза. — Марк её на руках носит и пылинки с неё сдувает! Девушки дружно рассмеялись. На несколько минут Аня забыла обо всех печалях и горестях. Она словно вернулась на шесть лет назад, обратно в лицей, где не было никаких забод и бед, не было слухов и обвинений, не было недоверия и ревности, а были только любовь, веселье и радость жизни. Аня сильно устала от всего — от слухов, от ревности Ромы, от его подозрений и обвинении, от того самого француза, старого друга отца. Даже смешно. Муж приревновал её к другу отца, к французу. Прямо как Пушкин ревновал Гончарову, что и привело к трогической гибели поэта. Но была всё же одна разница — Пушкин верил жене, а Рома ей не верит. Её муж верит другим людям, не ей, с которой играл в любовь ещё в лицее, которой клялся в вечной любви, верности и преданности. А что в итоге? Он не спит с ней в одной комнате, постоянно избегает, а ещё, однажды он вернулся посреди ночи и шлейф дорогих женских духов тянулся за ним. После этого она и потеряла всякую надежду на примерение и написала письмо подругам. —Хорошо. — вымученно улыбнулась Аня, искренне радуясь счастью подруг. Тем временем Соня решила не терять ни секунды и поспешила в кабинет друга. Рома разбирался с документами, но мысли его были очень далеко — рядом с Аней. Он не мог поверить, что она так поступила. Она же клялась ему в любви, стала женой, только её он видел в роли матери для будущих детей и только с ней хотел быть. Но она...она предпочла ему более богатого француза. И что она в нём нашла? Он же старик! Как-то во время репетиций в лицее, они обсуждали судьбу Екатерины Пущиной. Аня сказала, что никогда бы не смогла жить со стариком, а тем более спать с ним. А что в итоге? Она изменяет ему, своему законному мужу, со стариком французом. От одной только мысли становиться больно, а если ещё и представить, так и вовсе жить не хочется. Поток его мысле прервала Соня. Юсупова ворвалась к нему без стука, как самый настоящий тайфун. Другого он от неё и не ожидал. —Рома, надо поговорить! — с ходу начала девушка, опираясь о стол. —И я тебя рад видеть, Софа. — с улыбакой ответил парень, поднимая на неё уставшие глаза. —Да, здравствуй. — опомнилась княжна. — Ром, пойдём поговорим. Надо всё решить. —Я занят, Соф. — сразу стало ясно почему они прибыли. —Это важнее! Не зачем так мучаться. — Соня посмотрела на друга самым умоляющим взглядом из всех возможных. —Соф... — он уже хотел отказаться, попросить её покинуть кабинет и вообще это не их дело. —Ох... — Юсупова слегка пошатнулась, хватась за живот. Рома подбежал к ней, подал стакан воды и уже не смог отказать просьбе. Они отправились в спальню, где уже беседовали девочки. Аня сидела на кровати, обхватив колени руками, Маша и Лиза стояли рядом с дверью, готовые в любой момент покинуть помещение. Соня привела Рому. —И о чём вы хотели поговорить? — устало спросил парень, даже не взглянув на супругу. —Мы? Не о чём. — просто ответила Соня, оставаясь за порогом комнаты. —А вот вам есть о чём поговорить. — продолжила Лиза, тайком забирая с тумбы ключь от комнаты. —Нам не о чем разговаривать. — отрезал парень. Его слова больно кольнули в сердце Ани. —Вообще-то есть. — усмехнулась Маша. В следующую секунду дверь за ними захлопнулась, а следом послышался щелчок перекрывающий им последний путь к отступлению. Дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке, а в спальне воцарилась тишина. Тяжёлая, густая, наполненная обидой и невысказанными словами. Аня сидела на краю кровати, сжавшись в комок, и смотрела в пол. Рома стоял у окна, спиной к ней, вцепившись в подоконник так, что побелели костяшки. За дверью затихли шаги подруг, потом хлопнула дверь на кухню — они остались одни. —Ну и что это было? — глухо спросил Рома, не оборачиваясь. —Ты сам знаешь, — тихо ответила Аня. — Они хотят, чтобы мы поговорили. —О чём нам говорить? Ты всё решила ещё месяц назад. Ты с этим французом... —Господи, Рома! — Аня вскочила, голос её дрогнул. — Сколько можно! Я тебе сто раз говорила — это друг отца! Ему шестьдесят лет, у него внуки мои ровесники! —А почему он на тебя так смотрел? — Рома резко обернулся, глаза его горели. — Я видел! В театре! Он на тебя смотрел... не как на дочь друга! —А как? — Аня шагнула к нему. — Как он на меня смотрел? Ты можешь объяснить? —С нежностью, — ядовито выплюнул Рома. — С такой... проклятой нежностью, с какой мужчина смотрит на женщину, которую любит и хочет вилеть с собой рядом! Аня замерла. Потом медленно, очень медленно, на её лице появилось выражение, которого Рома никак не ожидал. Она... улыбалась. —Ты чего? — опешил он. —Дурак ты, Рома, — сказала она тихо. — Какой же ты дурак. —Это я то дурак? Я?! —Ты. — Она подошла почти вплотную. — Потому что нежность, с которой он на меня смотрел — это нежность отца, потерявшего дочь. Она умерла десять лет назад, Рома. При родах. И он каждый раз, глядя на меня, вспоминает её. Потому что я похожа на неё. Вот что ты принял за нежность. Рома побелел. —Я... я не знал... —А ты спросил? — голос Ани дрогнул. — Ты спросил меня хоть раз? Ты просто поверил сплетням, каким-то дурацким слухам, и перестал со мной разговаривать! Ты же знаешь, чем это чревато! Ты играл в спектакле! Ты дружишь с его дочерью! И продолжаешь верить чужим людям, а не родной жене! Месяц, Рома! Месяц ты спал в кабинете, ел отдельно, проходил мимо, как будто меня не существует! —Я... я думал... —Ты ничего не думал! — выкрикнула она, и слёзы брызнули из глаз. — Ты просто решил, что я тебе изменяю, и всё! А я? Я каждую ночь не спала, думала, что ты меня разлюбил, что я тебе не нужна, что...что Она закрыла лицо руками и разрыдалась. Рома стоял как громом поражённый. Потом сделал шаг, другой — и вдруг рухнул на колени прямо перед ней, обхватил её ноги. —Аня... Анечка... прости меня, — забормотал он, прижимаясь лицом к её коленям. — Я идиот. Я кретин. Я самый последний дурак на свете. Прости меня, пожалуйста. —Пусти, — всхлипывала она, пытаясь отстраниться, но он держал крепко. —Не пущу. Никогда больше не пущу. Я три недели с ума сходил. Каждую ночь лежал и думал: а вдруг это правда? А вдруг я тебя теряю? И так страшно было, так страшно... —А мне каково было? — она перестала вырываться, только плакала, глядя на его макушку. — Думать, что ты меня больше не любишь? —Люблю, — поднял он голову, и в глазах его стояли слёзы. — Больше жизни люблю. И никогда, слышишь, никогда больше не буду таким идиотом. Она смотрела на него — на этого сильного, обычно такого уверенного мужчину, который стоял сейчас перед ней на коленях и плакал, как мальчишка, — и сердце её таяло. —Встань, — тихо сказала она. —Не встану, пока не простишь. —Прощу, — выдохнула она. — Куда ж я денусь. Встань. Он поднялся, но рук не разжал — обнял её, прижал к себе, зарылся лицом в волосы. —Прости, — шептал он. — Прости, родная. Прости. —Уже простила, — ответила она, уткнувшись ему в грудь. — Только больше так не делай. Никогда. —Никогда, — пообещал он. — Клянусь. Они стояли так долго, не в силах разомкнуть объятия. Где-то там, за дверью, были подруги, но они забыли о них. Был только он и она, и эта проклятая неделя, которую нужно было забыть. ***** —Надеюсь, они помирились. — поделилась мыслями Соня. Она удобно устроилась в кресле с тарелкой салата. —Куда они денутся! — усмехнулась Маша, отпивая немного чая из форфоровой чашки. —Да, не хотелось бы вмешивать в это дело Алек... — Соня толкнула сестру под столом, а та прикусила язык. — Прости, Мари. Пушкина на это никак не отреагировала. Вот уже несколько недель её мысли были не здесь, а там, в Москве, где её ждал один очень интересный мужчина — Леонид Гартунг. Очень красивый собой, интелегентный, умный, стихи Пушкина знает и на саму Машу смотрит с особой нежностью. Она такого уже давно не чувствовала. Со времён в лицее... —Мари! — прикрикнула Соня. — Вернись с небес на землю. —А? Что? — Маша наконец соизволила посмотреть на подруг. — Простите, я задумалась. — на её щеках выступил румянец, что выдал её. Лиза и Соня переглянулись, а затем уставились на подругу, ожидая весь рассказ в подробностях. Маша поняла всё без слов — очень хорошо они друг друга знали — и только тяжело вздохнула, рассказывая историю с самого начала. —Мы познакомились на одном из балов в Москве. Он высокий, светловолосый, глаза синие-синие. Говорит тихо, но так, что каждое слово хочется слушать. Он стихи знает. Папины стихи. — рассказ Пушкиной был не очень подробный, но одного описания избранрика хватило, чтобы понять почему он всё же стал им. Похож на Сашу... Лиза и Соня в очередной раз переглянулись, но говорить ничего не стали. Не стоит бередить старую рану, что, кажется, стала понемногу затягиваться. —Ого! — Лиза немного запнулась. — Он герой, раз смог покорить сердце самой Марии Пушкиной! Юсупова от комментариев отказалась. Девушка немного расстроилась — план по примерению Саши и Маши потерпел крах — с другой стороны, Маша счастлива, а это самое главное. —Может, пора домой? — Соня прислушалась. Со второго этажа не доносилось ни звука, что невольно взволновало девушку. —Я посмотрю. — Маша взяла у Борятинской ключь и поспешила на верх, на разведку. Соня и Лиза обменялись тяжёлыми взглядами. Они обсудили всё без слов. Слов и не было никаких. Через пару минут вернулась Маша, но уже без ключа. Она ярко улыбалась, едва сдерживая смех. —Наш план вышел на самый лучший уровень! — объявила девушка. —В смысле? — улыбнулась Лиза. Соня всё поняла и так — они с Марком были в похожей ситуации. —Занялись работой над потомством. — поястнила Пушкина. — Я дверь открыла, но думаю они даже не заметили. Девушки весело засмеялись. —Пойдёмте, — Соня сладко потянулась, закончив трудиться над истреблением салата. — А то Марк там уже, наверняка, всех на уши поднял. —Да, Юра тоже, наверное. — кивнула Лиза. Борятинская и Пушкина помогли подруге встать, а после убрали всё со стола и наконец покинули дом друзей, оставляя их мириться. ***** —Соня! — выкрик облегчения вырвался у Марка, как только дверь в спальню открылась. Он едва с ума не сошёл от переживаний. Она уехала ещё днём, а на часы уже пробили полночь. Он уже успел перебрать в голове все самые худшие варианты, уже сам хотел отправиться за ней, но — о, чудо! — она вернулась. —Марк, прости! Мы совсем увлеклись! — с порога начала девушка, на ходу стирая слёзы. Марк быстро сократил расстояние и крепко обнял её, насколько это позволял её живот. —Ничего, всё хорошо. — врал Юсупов, расцеловывая всё её лицо, шею, ключицы. —Лучше расскажи почему ты плачешь? Она и правда плакала. Из-за той самой новости, что преподнесла им Маша. Как бы сильно она не была рада за подругу, не хотелось окончательно похоронить детские мечты. Да, свадьба Алекса испортила абсолютно всё, но то, что Маша была свободно подавало хоть каплю надежды на примерение ребят. —Маша нашла жениха! — воскликнула Соня и уткнулась мужу в плечо, вновь расплакавшись. —Ох, ну и что? — Марк принялся успокаивать Соню. — Она же не могла всю жизнь сидеть и ждать Алекса. Он всё-таки глубоко женат, да и детей у него полный дворец. —Я понимаю, но... — тихо всхлипнула княгиня. — Я не представляю её с кем-то кроме Алекса. Марк молчал. Он всё понял. —Я знаю, что это глупо, — зашептала она сквозь слёзы. — Знаю, что Саша женат, что у него дети, что у них нет будущего. Но я... я не могу представить Машу с кем-то другим. Понимаешь? Не могу! Она всхлипнула. —Они же были созданы друг для друга. Я помню, как он смотрел на неё в лицее. Как она на него. Это была такая любовь... такая настоящая... А теперь... теперь какой-то Леонид. Который стихи читает. —Соня... —Нет, ты послушай! — она подняла голову, глядя на него сквозь слёзы. — Я хочу, чтобы Маша была счастлива. Очень хочу! Она столько лет одна, столько страдала... Но когда она сказала про Леонида, у меня внутри всё оборвалось. Потому что это не Саша. Понимаешь? Не Саша! Марк притянул её к себе, обнял крепко-крепко, почти до боли. —Понимаю, — сказал он тихо. — Очень хорошо понимаю. —Правда? —Правда. — Он погладил её по спине. — Я сам через это прошёл. Помнишь, когда я собирался жениться на той графине? Соня кивнула, уткнвшись ему в грудь. —Я тоже не мог представить себя с кем-то, кроме тебя. Но знаешь что? —Что? —Жизнь — странная штука. Она иногда даёт нам не то, что мы хотим, а то, что нам нужно. Может быть, этот Леонид — именно то, что нужно Маше. Не вместо Саши, а... для новой главы. Для другой жизни. —Но Саша... —Саша останется в её сердце навсегда, — перебил Марк. — Это не вычеркнуть. Первая любовь не забывается. Но она не должна становиться клеткой, из которой нельзя выйти. Маша имеет право быть счастливой. С кем угодно. Соня молчала, обдумывая его слова. —Ты так думаешь? — спросила она наконец. —Уверен. — Он поцеловал её в лоб. — И потом, мы же не знаем этого Леонида. Может, он замечательный человек. Может, он сделает её счастливой. А если нет — мы всегда будем рядом. Мы её не бросим. —Никогда? —Никогда. ***** В доме Борятинских было темно и тихо. Часы в гостиной пробили двенадцать, потом час, потом половину второго. Юра сидел в кресле в детской, глядя на спящую Сашу, и мысли его метались, как ночные мотыльки вокруг свечи. Соня ушла к Ане. Лиза поехала с ней. Это было днём. А сейчас — глубокая ночь, а её всё нет. Он уже посылал записку — ответа не получил. Посылал человека — тот вернулся ни с чем, сказал, что в доме тихо, но дверь никто не открыл. Юра места себе не находил. Сначала он думал о самом страшном — ограбление, несчастный случай, болезнь. Сердце сжималось от этих мыслей, и он гнал их прочь, но они возвращались снова и снова. Потом, когда часы пробили час, в голову полезли другие мысли. Глупые, постыдные, от которых самому становилось тошно. А вдруг она не одна? Вдруг там кто-то есть? Вдруг она... Он зажмурился, тряхнул головой, отгоняя наваждение. —Нет, — сказал он вслух в пустоту. — Только не Лиза. Это не про неё. Она не может. Но мысли — как тараканы: стоит появиться одной, за ней лезут другие. Он представил её с кем-то чужим, и внутри всё перевернулось. Руки сжались в кулаки, дыхание перехватило. Он встал, подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За окном было темно, только редкие фонари горели на пустынной улице. Ни души. Ни одного экипажа. Где же ты, Лизхен? В этот момент из кроватки донёсся тихий всхлип, потом ещё один, а потом Саша расплакалась — сначала тихо, жалобно, а потом всё громче, навзрыд. Юра мгновенно забыл обо всех страхах. Он подскочил к кроватке, осторожно взял дочь на руки. —Тише, тише, маленькая, — зашептал он, прижимая её к груди. — Что случилось? Тоже за маму переживаешь? Ну, не стоит плакать. Папа рядом. Саша продолжала плакать, уткнувшись мокрым личиком ему в плечо. Юра заходил по комнате, покачивая её, гладя по спинке. —Ну тихо, тихо, — бормотал он. — Сейчас, сейчас... Что бы тебе спеть? Он задумался на секунду, а потом вспомнил — те строчки, которые когда-то читала ему мать. Которые читала Лизон, когда Саша только родилась. Которые знает вся Россия. Юра запел — тихо, почти шёпотом, накладывая слова на простенький, убаюкивающий мотив: У лукоморья дуб зелёный, Златая цепь на дубе том, И днём и ночью кот учёный Всё ходит по цепи кругом... Саша всхлипнула, но замолчала, прислушиваясь. Её огромные глаза, ещё мокрые от слёз, смотрели на отца с доверием. Идёт направо — песнь заводит, Налево — сказку говорит. Там чудеса, там леший бродит, Русалка на ветвях сидит, — продолжал Юра, покачивая дочь в такт. Он нигде не учился пению, просто пел так, как это делал в лицее. Саше, кажется, нравилось. Она перестала плакать, только шмыгала носом изредка и смотрела на отца во все глаза. Там на неведомых дорожках Следы невиданных зверей, Избушка там на курьих ножках Стоит без окон, без дверей... Юра улыбнулся, глядя, как дочь засыпает у него на руках. Веки её тяжелели, дыхание становилось ровнее. — Спи, моя хорошая, — шепнул он, целуя её в лоб. — Папа с тобой. В этот момент дверь в детскую тихо скрипнула. Юра обернулся. На пороге стояла Лиза. Уставшая, растрёпанная, в том самом платье, в котором уехала днём, но с таким выражением лица, от которого у него внутри всё растаяло. Она смотрела на них — на мужа с дочерью на руках, на эту мирную, невероятно трогательную картину. —Юра... — выдохнула она. —Тсс, — он кивнул на засыпающую Сашу. — Спит почти. Лиза осторожно подошла к ним. Она заглянула в личико дочери, улыбнулась сквозь слёзы. Потом подняла глаза на мужа. —Ты пел ей то, что когда-то рассказывал нам крёстный. — она посмотрела на Юру с токой благодарностью, что все его сомнения и страхи сразу же улетучились, оставляя только безграничную любовь к этой девушке, что родила ему такое вот маленькое чудо. — У тебя очень красивый голос. —Спасибо. — парень смутился. Он не привык к таким комплиментам — оьычно девушки хвалили за красоту, силу и богатство, а тут...у него самая лучшая жена в мире. —Она плакала, — рассказал он. — Я не знал, что ещё делать. Лиза смотрела на него и не могла насмотреться. Он стоял посреди детской, в расстёгнутой рубашке, с растрёпанными волосами, с их спящей дочерью на руках, и был таким родным, таким любимым, что сердце заходилось. —Я люблю тебя, — сказала она просто. —Я тебя тоже, — ответил он. — Но сначала положу эту маленькую бандитку в кроватку, а потом уже будем разговаривать. Он осторожно, стараясь не разбудить, уложил Сашу. Девочка вздохнула во сне, перевернулась на бочок и засопела. Юра взял Лизу за руку и вывел из детской. В гостиной, где горела одна-единственная свеча, они наконец остались вдвоём. —Ты где была? — спросил он, и в голосе его не было упрёка, только усталость и облегчение. — Я с ума сошёл. Часы считал. —Прости, — Лиза прижалась к нему. — Прости, что не предупредила. Всё закрутилось. Мы Аню и Рому мирили. —И как мирили? — весело усмехнулся Борятинский. —Заперли в спальне. На всю ночь. Сидели на кухне и ждали. Юра замер, потом медленно улыбнулся. —Вы заперли их в спальне? —Ага. — Лиза подняла на него глаза. — Сработало. Они помирились. —Вы с ума сошли, — выдохнул он. — Все трое. —Знаю, — улыбнулась она. — Но зато они теперь счастливы. Юра смотрел на неё и чувствовал, как отпускает всё то напряжение, что копилось долгими часами ожидания. Страхи, сомнения, глупые мысли об измене — всё это показалось сейчас таким далёким, таким нелепым. —Я скучал, — сказал он тихо. — Очень. —Я тоже, — ответила она. — По тебе. По Саше. По дому. —Не смей больше так надолго уходить. Я без тебя не смогу. — он не говорил только про сегодня, он молил остаться навсегда. —Обещаю. Он наклонился и поцеловал её. Сначала осторожно, нежно, будто пробуя на вкус. Потом жаднее, отчаяннее, вкладывая в этот поцелуй всю свою тревогу, всю любовь, всё облегчение. А в детской мирно посапывала маленькая Саша, которой, наверное, снился тот самый кот учёный, что ходит по цепи кругом. И дуб. И русалка на ветвях. И конечно, мама с папой — самые лучшие на свете. ***** Романов, теперь уже молодой император, сидел за массивным столом красного дерева, заваленным докладами, картами и проектами. На вид он был спокоен, сосредоточен — настоящий государь, думающий о благе империи. Но если бы кто-то заглянул ему в глаза, то увидел бы там тоску. Глухую, постоянную, никогда не отпускающую тоску. Он отложил перо, потёр переносицу. Мысли снова, в который раз за сегодня, унеслись туда, куда не должны были уноситься. К ней. Маша... Он узнал эту новость вчера вечером, от какой-то фрейлины, которая вертелась вокруг его жены, пытаясь во всём угодить. Она сказала это между прочим, не придавая значения, но каждое слово врезалось в память, как раскалённое тавро. —Ах, я слышала, что дочь Пушкина скоро замуж выйдет. За Леонида Гартунга. Говорят, он очень приятный молодой человек и она прям вся сияет. Саша тогда улыбнулся в ответ, поздравил, сказал что-то вежливое. Но внутри всё оборвалось. Гартунг. Леонид Гартунг. Какой-то офицер, о котором он никогда не слышал. Какой-то человек, который теперь будет рядом с ней. Будет смотреть на неё. Будет касаться её руки. Будет читать ей стихи. Стихи... Её отец — Пушкин. Она выросла на его стихах. И этот... этот Гартунг читает ей стихи. Наверное, те же, что когда-то читал он сам, в лицее, у костра, под звёздами. Он сжал перо так, что оно хрустнуло. Отбросил в сторону, встал, подошёл к окну. За окнами синело небо, Нева искрилась на солнце, где-то кричали чайки. Обычный петербургский день. А у него внутри бушевала буря. Он хотел уничтожить этого Гартунга. Стереть в порошок. Отправить на край света, чтобы тот даже не смел приближаться к ней. Он мог — он император, у него власть, армия, полиция. Одно слово — и этого человека больше не будет в Петербурге. Нигде не будет. Но он не мог... Потому что она не его жена. Потому что он сам, своими руками, разрушил их будущее, когда послушался отца и уехал за границу. Потому что он женат на другой, и у него дети, и он никогда, никогда не сможет быть с ней. А она свободна. Она имеет право быть счастливой. С кем угодно. Даже с каким-то Гартунгом. —Чёрт, — выдохнул Александр, ударив кулаком по подоконнику. Боль отрезвила на секунду, но не надолго. Мысли снова вернулись к ней. Он представлял их вместе — Машу и этого офицера. Как они гуляют по Летнему саду, как она смеётся его шуткам, как он берёт её под руку. От этих картин внутри всё переворачивалось, закипала такая лютая, беспомощная злоба, что хотелось крушить всё вокруг. —Ваше величество, — раздалось из-за двери. — К вам министр иностранных дел. —Подождёт, — рявкнул Александр так, что адъютант за дверью, видимо, отшатнулся. Минуту. Ему нужна всего минута. Он обернулся и посмотрел на стол. Там, среди бумаг, в самом дальнем углу, стояла небольшая рамка, повёрнутая так, чтобы никто из входящих не мог её увидеть. Только он. Саша подошёл, взял рамку в руки. С портрета на него смотрела Маша. Тот самый, лицейский, сделанный незадолго до выпуска. Она была в простом белом платье с собранными в пучок волосами, и улыбалась той самой улыбкой, ради которой он готов был отдать всё на свете. Портрет был старый, чуть выцветший — Марк передал его сразу после возвращения из-за границы — но он берёг его как зеницу ока. Никто не знал об этой рамке. Даже самые приближённые слуги не догадывались, что молодой император хранит на своём столе изображение дочери Пушкина. —Маша, — прошептал он, проводя пальцем по стеклу. — Машенька... Глаза защипало. Он моргнул, прогоняя слабость. —Прости меня, — шепнул он портрету. — Прости, что не смог. Прости, что оставил тебя. Прости, что теперь... что теперь ты с другим. Он знал, что это глупо — разговаривать с изображением. Но портрет был единственным, что у него осталось. Единственным, что связывало его с теми годами, когда они были счастливы. Воспоминания нахлынули — яркие, болезненные, сладкие. Тот вечер у костра, когда она смеялась, запрокинув голову, и искры от огня отражались в её глазах. Тот поцелуй в саду лицея, тайком от всех, когда сердце колотилось так, что казалось, выпрыгнет. Те разговоры до утра, когда они мечтали о будущем, не зная, каким жестоким оно будет. —Я люблю тебя, — сказал он портрету. — Все эти годы. Каждую минуту. И буду любить всегда. В дверь снова постучали. —Ваше величество, министр настаивает... —Иду, — ответил Александр, пряча портрет на место, разворачивая его так, чтобы лицо Маши смотрело только на него, на хозяина кабинета. Он поправил мундир, провёл рукой по лицу, надевая маску спокойствия. Государь не имеет права показывать слабость. Но перед тем как выйти, он бросил последний взгляд на портрет. —Будь счастлива, — шепнул он. — Даже если не со мной. И вышел в приёмную, где его ждали дела империи. А портрет остался стоять на столе. И улыбка Маши, застывшая в рамке, казалось, говорила: «Я тоже тебя люблю. Всегда». Но это была только краска на старом холсте. А настоящая Маша была сейчас где-то там, в городе, и, может быть, думала о другом. И с этим ничего нельзя было поделать, ибо он, кажется, потерял её навсегда.