Часть 17. После бала

Бал в доме княгини Орловой гремел огнями и музыкой. Хрустальные люстры отражались в зеркалах, создавая иллюзию бесконечного пространства, заполненного нарядными дамами и блестящими офицерами. Воздух был пропитан духами, шампанским и предвкушением праздника. Четыре девушки вошли в зал под руку, и на миг даже шумный бал затих, провожая их взглядами. Соня плыла, словно лебедь — в белоснежном платье, расшитом золотой нитью, которая мерцала при каждом движении, будто звёздная пыль. Тонкое кружево покрывало плечи, открывая изящную линию ключиц. Волосы, собранные в низкий пучок, украшал ободок с белыми перламутровыми шариками, которые мягко светились в свете люстр. Она держалась с достоинством княгини, но глаза её сияли тем озорством, которое не убить никакими титулами. Лиза выбрала глубокий фиолетовый оттенок — платье из тяжёлого шёлка ниспадало роскошными складками, подчёркивая её тонкую талию. Её рыжие волосы, собранные в высокий пучок, открывали длинную шею и изящные серьги с аметистами, подаренные Юрой на рождение Вани. В каждом её жесте чувствовалась уверенность счастливой женщины и матери. Но глаза всех присутствующих приковывала к себе Маша. Она была в голубом — небесном, чистом, почти прозрачном оттенке, который делал её глаза бездонными. Платье, с открытыми плечами и ниспадающей юбкой, струилось при каждом шаге, а распущенные волосы — редкая вольность для бала — мягкими волнами падали на спину, обрамляя лицо с той особенной, пушкинской красотой, от которой захватывало дух. Она знала, как хороша, и это знание читалось в её лёгкой, чуть грустной улыбке. Аня завершала четвёрку в изумрудно-зелёном платье, которое идеально подходило к её светлым волосам, собранным во французскую косу — сложную, изящную, с вплетёнными тонкими лентами. Она сияла, как и подобает счастливой жене и матери близнецов —Даже как-то не верится. — Соня вдохнула полной грудью. — Свобода. —Ага, — весело усмехнулась Маша. — Бросили мужей одних, а с детьми сидеть сложно. Особенно мужчинам. —Мы заслужили. Два года бессонных ночей и пелёнок. — улыбнулась Борятинская. —Ещё и всех мирили. — напомнила Гартунг, на миг окунаясь в воспоминания двухгодичной давности. —Ой, это вообще отдельная история! — недовольно воскликнула Лиза, упирая руки в бока и злобно осматривая Соню и Аню. Маша громко засмеялась. И всё-таки, она по ним очень соскучилась. Сколько бы не прошло времени и лет, она будет любить их — своих подруг, давно уже сестёр. Девушки оказались в зале в окружении толпы и сразу их затянуло в водоворот танцев. Первые часы пролетели незаметно. Девушки танцевали — с молодыми офицерами, с пожилыми генералами, с давними знакомыми. Соня кружилась в вальсе, чувствуя себя почти невесомой, несмотря на то, что после родов прошло всего полтора года. Лиза смеялась над шутками какого-то усатого полковника. Аня кокетничала с другом Ромы, зная, что мужу это понравится — он любил, когда ею восхищались. А Маша танцевала так, будто хотела заглушить музыкой что-то внутри себя. Она улыбалась, смеялась, порхала по залу — но в глазах её время от времени мелькала тень, которую замечали только самые близкие. —Устали? — спросила Соня, когда они наконец присели на скамейку у лестницы, ведущей на первый этаж. —Да, после вторых родов тяжеловато танцевать. — Лиза устало потёрла спину. После рождения сына Вани — названного, конечно же в честь деда, который, к слову, был несказанно рад, что его удостоили такой чести — поясница стала подводить княгиню. —Ну ничего, — мечтательно улыбнулась Аня. — Скоро всё пройдёт и мы снова будем порхать, словно бабочки. —Да, — кивнула Соня, уже раздумывая о грядущих балах. — Главное, чтобы мальчики ещё детей не захотели! В её глазах отразилось столько страданий, что их скромная компания разразилась громким смехом, приковывая внимание проходящих мимо дам и кавалеров. —А ты как, Мари? — Аня была наслышенна о счастливой семейной жизни старшей дочери Пушкина — об этом судачил весь свет месяц, как минимум. Маша улыбнулась — той самой своей тёплой улыбкой, от которой у всех вокруг становилось легче на душе. —Хорошо. Лёня... он замечательный. Заботливый, добрый. Я счастлива. —А дети? — осторожно спросила Соня. Маша помолчала, потом покачала головой. —Пока нет. Но мы надеемся. Врачи говорят, надо ждать. — девушка подавила тяжёлый вздох. —Будут, — твёрдо сказала Лиза. — Обязательно будут. Ты же у нас Маша Пушкина. У тебя всё будет. Маша благодарно улыбнулась. —Спасибо, Лиз. Они сидели, болтая о всякой всячине — о детях, о мужьях, о новых шляпках, о сплетнях, которые ходили по городу. Время текло незаметно, и на душе было легко и свободно. Затем решили вернуться в зал и продолжить веселиться, но лучше бы они этого не делали. Все головы повернулись ко входу. Шёпот прокатился по толпе, как волна. —Император! Императрица! — крикнул кто-то в толпе. Маша замерла. Сердце пропустило удар, потом ухнуло куда-то в низ и забилось где-то в желудке. Он вошёл в зал под руку с супругой — высокий, статный, в парадном мундире, с орденами, сверкающими на груди. Мария Александровна, императрица, была в роскошном платье цвета слоновой кости, с диадемой в тёмных волосах, с холодной, безупречной улыбкой на лице. Саша шёл, глядя прямо перед собой, но в какой-то момент его взгляд скользнул по залу — и остановился. На Маше. Она стояла у одной из колонн в окружении подруг, в своём голубом платье, с распущенными волосами, с этой проклятой, но до безумия прекрасной улыбкой на губах, и смотрела на него так, будто между ними не было этих шести лет, не было браков, не было разлуки. Радость с лица Маши спала, как смытая водой. Осталась только боль — старая, знакомая, никуда не девшаяся. —Мари... — тихо сказала Соня, сжимая её руку. — Держись. —Я в порядке, — выдохнула Маша, но голос её дрожал. Романов тем временем прошёл в центр зала, обменялся несколькими фразами с приближёнными, но взгляд его то и дело возвращался к колонне, где сидели четыре девушки — три из которых ему как сестры, а одна является любовью и болью одновременно. Императрица что-то говорила ему, но он не слышал. —Маш, — повторила Лизон, — может, уйдём? —Нет, — решительно заявила Маша, расправляя плечи. В глазах её зажёгся тот самый огонь, который она унаследовала от отца. — Я не уйду. Я не позволю себе сломаться. —Что ты задумала? — насторожилась Аня, зная, что от неё можно ожидать чего угодно. —Я буду танцевать, — ответила Маша. — Так, чтобы весь зал смотрел на меня. Чтобы он видел, что я живу. Что я счастлива. Что я... что я не разбита. И она шагнула в зал. Оркестр заиграл мазурку. Маша нашла взглядом первого попавшегося офицера, улыбнулась ему той самой улыбкой, от которой у мужчин подкашивались колени. —Разрешите пригласить вас на танец, — сказала она, и офицер, покраснев до ушей, подал ей руку. Они закружились в танце. А потом произошло нечто невероятное. Маша танцевала так, будто всю жизнь только и делала, что училась этому. Её голубое платье взлетало при каждом повороте, распущенные волосы развевались, глаза горели. Она смеялась, она порхала, она была прекрасна до невозможности. Взгляды всего зала приковались к ней. Дамы перестали танцевать, наблюдая. Мужчины забыли о своих партнёршах. Даже оркестр, казалось, играл громче, когда она проносилась мимо. Императрица смотрела на неё с холодным любопытством. Придворные перешёптывались. А Александр... Саша стоял у колонны и смотрел на неё так, будто его ударили под дых. В груди всё горело, разрывалось, кричало. Она была прекрасна. Божественно прекрасна. Желанна. Такая родная — и такая чужая. Не его. Чужая жена. Жена другого. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ему хотелось завыть в голос, закричать, разорвать этот проклятый мундир, который держал его в клетке долга. —Ваше величество, вам дурно? — спросил кто-то из свиты. —Нет, — ответил он сквозь зубы. — Всё хорошо. Но ничего хорошего не было. Маша тем временем закончила танец, раскланялась с офицером и направилась к подругам. Но Александр уже шёл к ней. —Мария Александровна, — раздался стальной голос за спиной. Она замерла, медленно обернулась, бледнея на глазах. Перед ней стоял император. Бледный, с тёмными глазами, в которых горело то, что нельзя было погасить никакими годами. —Ваше величество, — она присела в глубоком реверансе, стараясь не смотреть ему в глаза. —Разрешите пригласить вас на танец? — спросил он официально, но голос его дрогнул. Маша подняла глаза. Встретилась с ним взглядом. —Я не осмелюсь отказать императору, — ответила она тихо. Он протянул руку. Она вложила свою ладонь в его. Зал замер. Они закружились в вальсе. Медленно, плавно, словно в забытие Зал, люди, музыка — всё исчезло. Остались только они двое. Его рука на её талии. Её пальцы на его плече. Их дыхание, смешанное в едином ритме. Они молчали. Не потому, что не о чем было говорить. Потому что все слова были бессмысленны. Потому что их чувства говорили громче любых фраз. Александр смотрел на неё и видел ту самую девушку в голубом, что когда-то бегала по лицейскому саду. Маша смотрела на него и видела мальчишку, прыгающего через костёр, обещающего вернуться. На их лицах появились улыбки. Сначала робкие, неуверенные, потом всё шире — пока они не засияли, как тогда, в юности. Но в глазах стояли слёзы. В зале воцарилась странная тишина. Все смотрели на них — на императора и дочь Пушкина, кружащихся в вальсе. Смотрели и понимали: так не танцуют чужие друг другу люби. Так танцуют только тогда, когда любят. Императрица побелела, вцепившись в веер. Придворные перешёптывались. Кто-то ахал, кто-то осуждающе качал головой. Но им было всё равно. —Я скучал, — прошептал Александр, когда вальс подошёл к концу. —Я тоже, — ответила Маша. —Прости меня. — наконец, он произнёс эти слова, глядя ей в глаза. —Поздно просить прощения. — ожидаемый ответ. —Знаю. Музыка стихла. Они остановились, глядя друг на друга. Руки не размыкались. —Отпусти меня, — тихо сказала Маша. — Пожалуйста. — девушка сделала шаг назад, пытаясь высвободить свою ладонь. —Не могу. — Саша шагнул за ней, крепче сжимая её руку. —Должен. Она высвободилась из его рук, сделала шаг назад, ещё один. Поклонилась — официально, холодно, как подобается подданной перед императором. —Благодарю за танец, Ваше величество. Развернулась и пошла к подругам, не оборачиваясь. Александр стоял, глядя ей вслед, и чувствовал, как внутри рвётся что-то важное, жизненно необходимое. В этот момент, у него будто бы украли то, что он так бережно хранил все эти годы. Хотелось бросить всё, догнать её, упасть на колени и вымаливать прощение — когда-нибудь он точно это сделает. Просто не сможет сдержаться. Маша, вся бледная, едва дышашая, вернулась к подругам, сразу оказываясь под прицелом их обеспокоеных взглядов. —Кретин! — зло шептала Юсупова. — Я ему ещё устрою! Маша схватила Соню за руку и подняла взгляд, полный боли. —Не надо, Соф... — шепнула Гартунг. — Это случилось бы, рано или поздно. Да и я тоже хороша, специально привлекала его внимание. —Ты просто веселилась, а он только навредил тебе. — Лиза тоже не была рада такому поступку Алекса. —Давайте уедем? — Аня осматривала зал, в котором они все стали предметом сплетен, и чувствовала себя неуютно. Подруги поддержали её. Они вышли из зала, провожаемые сотнями взглядов. А Александр всё стоял в центре, не в силах пошевелиться. Императрица подошла к нему, взяла под руку. —Государь, вам нужно отдохнуть. — сухо бросила она, уводя мужа прочь из зала. —Да, — ответил он безжизненно. — Наверное. Он позволил увести себя, но в душе его навсегда остался этот танец. И эта девушка. И эта невозможная, нестерпимая, вечная любовь. А за окнами ночного Петербурга карета увозила четырёх девушек, одна из которых тихо плакала, уткнувшись в плечо своей рыжей подруги. —Всё пройдёт, — шептала Соня. — Всё обязательно пройдёт. —Ничего не проходит, — ответила Маша. — Ничего. И это было правдой. ***** Зимний дворец встретил императора тишиной и полумраком. Александр шёл по длинным коридорам, не замечая ни почтительных поклонов прислуги, ни встревоженных взглядов адъютантов. Он ничего не видел. Перед глазами стояла только она — Маша в голубом платье, кружащаяся в вальсе, её улыбка, её слёзы, её рука в его руке. Кабинет принял его в свои объятия, как старого друга. Тяжёлые портьеры, знакомый запах бумаг и чернил, тиканье часов на камине. Александр опустился в кресло, не снимая мундира, и уставился в одну точку. Перед ним на столе стоял тот самый портрет. Маленький, в простой деревянной рамке. Маша — юная, смеющаяся, с глазами, полными жизни. Он протянул руку, взял его, провёл пальцем по стеклу. —Машенька... — выдохнул он одними губами. В висках стучало. В груди жгло. Он вспоминал сегодняшний бал — каждое мгновение. Как она вошла в зал, как замерло всё вокруг, как он не мог оторвать от неё взгляда. Как она танцевала — страстно, забыв обо всём на свете. Как он осмелился пригласить её. Как они кружились под музыку, и весь мир перестал существовать. Её запах. Тепло её руки. Её глаза — такие близкие, родные и такие далёкие, чужие. А потом она ушла. Снова. Александр закрыл глаза, и по щеке его скатилась слеза. Он не стыдился её — здесь, в одиночестве, можно было позволить себе слабость. Дверь тихо скрипнула. Кабинет на секунду озарился светом, но сразу же, снова погрузился во мрак. Он вздрогнул, быстро вытер слезу, спрятал портрет в ящик стола. Обернулся. В дверях стоял Николай. Его старший сын, цесаревич. Мальчику было всего двенадцать, но в его глазах светилась та мудрость, которая бывает у детей, рано повзрослевших среди дворцовых интриг. —Отец? — тихо спросил он. — Ты не спишь? Александр попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. —Нет, Коля. Иди спать. Николай не послушался. Он подошёл ближе, вглядываясь в лицо отца. —Ты плакал? —Нет, что ты, — слишком быстро ответил Александр. — Просто устал. Николай помолчал, потом шагнул к нему и обнял — крепко, по-детски, прижавшись щекой к животу. Александр замер. А потом руки его сами обвили сына, прижали к себе. —Папа, — прошептал Николай в его сюртук. — Я видел тебя сегодня на балу. Ты танцевал с той красивой дамой. С дочерью Пушкина. Александр напрягся. Было ошибкой брать с собой сына. —Коля... —Я не маленький, папа, — перебил мальчик. — Я всё понимаю. Ты её любишь, да? Тишина повисла в кабинете. Александр не знал, что ответить. Сын смотрел на него снизу вверх с таким доверием, с такой верой, что врать было невозможно. —Да, — сказал он тихо. — Люблю. —А мама? —Мама... — Александр запнулся, подбирая нужные слова, дабы передать всю правду, но и не оскорбить любовь сына к матери. — Мама — императрица. Я уважаю её. Но это другое. Николай кивнул, будто действительно понимал. —А почему ты грустишь? Если любишь — надо быть счастливым. —Потому что мы не можем быть вместе, Коля. Она замужем. Я женат. У каждого свои обязательства. Мальчик нахмурился, обдумывая услышанное. Потом вдруг спросил: —А что ты спрятал? Я видел, когда заходил. — в его голосе мелькнул детский интерес. Александр вздохнул, открыл ящик, достал портрет. Протянул сыну. —Это она. В молодости. Когда мы учились в лицее. Николай взял портрет, долго рассматривал. —Красивая, — сказал он наконец. — Очень. —Да, — кивнул Александр. — Ты ещё не знаешь, как мы там веселились! — Романов мечтательно улыбнулся, окуная в воспоминания бурной юности. —Папа, — мальчик поднял на него глаза, — я не знаю, как там у взрослых. Но мне кажется, если любишь — надо говорить. Даже если нельзя быть вместе. Надо, чтобы она знала. А то она будет думать, что ты забыл, и ей будет больно. Александр смотрел на сына и не верил своим ушам. Откуда в этом ребёнке столько мудрости? Столько чуткости? —Ты прав, — сказал он тихо. — Наверное, ты прав. —И ещё, — добавил Николай, прижимаясь к нему снова. — Что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне. Ты мой папа. Я тебя люблю. У Александра перехватило горло. Он прижал сына к себе так крепко, как только мог, чувствуя, как слёзы снова подступают — но теперь это были слёзы благодарности. —Спасибо, Коля, — прошептал он. — Спасибо тебе. За эти слова. За то, что ты есть. Они стояли так посреди кабинета, обнявшись, — император всея Руси и его двенадцатилетний сын. И в этот момент не было ни трона, ни долга, ни обязательств — только любовь отца и сына, самая чистая и безусловная на свете. «Спасибо тебе, Господи, — мысленно произнёс Александр, глядя поверх головы сына в тёмное окно. — Спасибо за такого ребёнка». Николай отстранился, улыбнулся. —Пойдём спать, папа. Завтра новый день. Всё будет хорошо. —Всё будет хорошо, — эхом отозвался Александр. Он взял сына за руку, и они вышли из кабинета — вдвоём, в тишину ночного дворца. Александр не знал тогда, что пройдёт всего девять лет, и этот мальчик — его умный, чуткий, любящий сын — умрёт в Ницце от туберкулезного менингита. Что ему будет всего двадцать один. Что вся Россия будет оплакивать цесаревича. Что Маша, которую он так любит, будет рыдать наравне со всеми, не смотря на их не родственную связь. Что его сводные братья и сёстры — их с Машей дети — потеряют старшего брата, который успел полюбить их, несмотря ни на что. Что Саша Борятинская, его крестница — дочь Юры и Лизы, с которой Николай проводит своё детство и уже начинает любить, и которая ответит взаимностью прямо перед его отъездом за границу — будет долго не верить, что его больше нет и так же долго носить по нему траур. Он не знал этого. И слава богу. В эту ночь он просто держал за руку своего сына и благодарил судьбу за то, что этот мальчик есть в его жизни. А за окнами медленно занимался рассвет, обещая новый день. И новую боль. И новую любовь. И новую потерю. Но это будет потом. А сейчас — только тишина, только рука сына в его руке, только надежда и вера в завтрашний день. ***** Следующий день после бала выдался серым и промозглым. Небо над Петербургом затянуло тучами, моросил мелкий дождь, и город казался огромной декорацией к трагедии, которая разворачивалась в душах трёх женщин. Соня и Лиза метались по городу с самого утра. Они объехали всех общих знакомых, побывали в особняке Гартунгов в Петербурге, обшарили все места, где могла быть их подруга. Да даже на кладбище съездили. Маша исчезла. Просто исчезла, не сказав ни слова, не оставив записки. Пол дня они метались по городу, вновь оставив детей на мужей. А потом встретились на одной из улиц, чтобы подвести итоги и немного передохнуть. —Нашла? — устало спросила Соня, опираясь спиной о перила и с жадностью вдыхая холодный воздух Мойки. Сегодня не было пышных нарядов. Белое и фиолетовое платья сменились голубым и зелёным, заколки больше не сковывали волосы, из-за чего становилось свободнее, но только внешне. Внутри всё сжалось от переживаний за Машу — она не вернулась домой после бала и Леонид поднял всех на уши. —Нет. — Лиза устало потёрла переносицу. — Она могла поехать к матери? — предположила девушка, с усталостью рассматривая дома на соседней улице. —К Ланским? — Соня покачала головой. — Исключено. Ты же знаешь их отношения. —Тогда куда? — Юсупова задумалась, смотря под ноги. Она прокручивала в голове все места, которые Маша могла посетить. Мелькнула одна шальная мысль — попросить помощи у Алекса — но Соня отмела её. И так слишком много внимания к Маше после бала, не хотелось ещё больше усугублять положение подруги. Лиза тоже думала. Мысленно молила Бога, чтобы с подругой ничего не случилось, просила дядю Сашу дать хоть какую-то подсказку. И что-то, вдруг, заставило её поднять глаза. Сердце пропустило удар. Набережная Мойки. Тот самый дом. Жёлтый, печальный, навсегда вписавшийся в историю русской литературы. Та самая квартира, где остановилось сердце гения. Всё это является связующим с их прошлым, общим, болезненным прошлым. Лиза замерла. —Ты чего? — Соня заметила перемену на лице сестры, а проследив за ней глазами, поняла причину. —Там? — шепнула Борятинская. —Там, — кивнула Соня. — Где же ещё? Юсупова взяла сестру под руку и медленно, словно на казнь, они отправились на другой берег реки. Они перешли мост. С каждым шагом воздух становился тяжелее, давил на грудь, сжимал горло. Воспоминания детства — счастливые, беззаботные — смешивались с той жуткой картиной, которую они никогда не смогли бы забыть, но так этого хотели: простреленный живот, страшные мучения, доктора, друзья, плачущая Наталья Николаевна, дети, которых увели, чтобы они не видели агонии отца. Всё это стояло перед глазами, когда они приближались к воротам. Они остановились у деревянных ворот, ведущих во внутренний двор. Дождь моросил, стекая по волосам, по щекам, смешиваясь со слезами, которые уже наворачивались на глаза. —Готова? — на всякий случай спросила Соня, уже зная, что ответ будет отрицательным. —Нет. — на глазах Лизон уже навернулись слёзы. — Но когда-нибудь мы должны были оказаться здесь. Борятинская решительно толкнула массивную дубовую дверь. И этот жест тоже отозвался огромной болью. Когда-то сам Пушкин открывал эту дверь, когда-то они ещё детьми забегали через неё, спеша к дяде Саше, когда-то его исьекающее кровью тело внесли через эти ворота, когда-то Жуковский вышел из этих ворот и со слезами на глазах объявил толпе о смерти Пушкина, когда-то они поклялись себе, что больше не переступят порог этого дома. Но судьба злодейка, снова заставила их оказаться здесь. Внутренний двор встретил их тишиной. Той особенной тишиной, которая бывает только в местах, где случилось большое горе. Даже птицы не пели здесь, даже ветер стих, словно боялся потревожить память. Они поднялись по знакомой лестнице. Скрип ступеней, запах старого дерева и сырости — всё это было до боли знакомо. Лиза вдруг вспомнила, как бежала по этим ступеням маленькой девочкой, как смеялась, как пахло пирогами из кухни. А потом — как шла здесь в день похорон, держа маму за руку, и понимала, что жизнь уже не будет прежней. Дверь в квартиру оказалась не заперта — видно Маша забыла закрыть или же не пожелала. Соня толкнула дверь, и они вошли. Прихожая встретила их запахом сырости и старости. Здесь почти ничего не изменилось — та же вешалка для плащей, то же трюмо, те же обои, помнящие прикосновения великих современников. Кто-то, видимо, присматривал за квартирой, но жили здесь только воспоминания, та самая обстановка, которую они помнили по детским визитам, когда ещё при жизни Пушкина, они частенько ночевали здесь. А после его смерти, они пожелали забыть этот дом и долгое время придерживались этому желанию. Они прошли в гостиную. Вот там стоял рояль, на котором иногда играла тётя Наташа, а в редких случаях Таня. Вот портреты на стенах — те же, что и много лет назад. Вот кресло, в котором любил сидеть Пушкин, читая вслух свои новые стихи. Лиза провела рукой по спинке кресла, и перед глазами встала картина: она, ещё маленькая, сидит на коленях у крёстного, а он читает ей «Сказку о царе Салтане». Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, и она засыпала под него, чувствуя себя в полной безопасности. Соня тем временем заглянула в столовую. Здесь они собирались все вместе — Пущины, Данзасы, Пушкины. Смеялись, спорили, пили чай с вареньем. Здесь было счастье. Настоящее, безоблачное, детское счастье. А вот дверь в детскую — маленькую, уютную, где когда-то спали Маша, Саша, Гриша и Наташа, а если разрешали остаться, то и Лиза с Соней. В детской они задержались на миг. Застелянные кровати, пустая колыбель, забытая игрушка на подоконнике. Маленький плюшевый мишка, с которым когда-то играла Маша, — он всё ещё сидел там, выцветший, запылившийся, но целый. —Господи, — выдохнула Лиза, прижимая руку к груди. Они пошли дальше. Гостиная, столовая, комнаты для гостей, где чаще всего ночевали Пущины и Данзасы — всё было как в тумане, знакомое и чужое одновременно. Они помнили, как в их полный грёз мир, ворвался тот самый день, когда всё кончилось. Они медленно, словно боясь спугнуть призраков, двинулись дальше. И наконец — кабинет. Юсупова толкнула дверь — Лизон была не в силах, ибо боль в груди казалось огромной. В комнате царил полумрак — тяжёлые портьеры были задёрнуты, только слабый свет пробивался сквозь щели. Пахло старыми книгами, кожей и ещё чем-то неуловимым, горьким. Маша стояла на коленях у того самого дивана, на котором когда-то умирал её отец. Того самого, куда его принесли после дуэли, где он мучился два дня, где простился с семьёй, где выдохнул в последний раз. Она уткнулась лицом в обивку, плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий. Руки сжимали подушку, будто она пыталась удержать то, что ушло навсегда. —Мари... — выдохнула Борятинская. Маша подняла голову. Лицо её было мокрым от слёз, глаза опухли, губы дрожали. Но в них не было удивления — словно она ждала их, знала, что они придут, что найдут. —Я не могу, — прошептала она, а на лице её отразилась всемирная боль. — Я не могу больше... Я думала, что смогу забыть, смогу жить дальше... Но после вчерашнего... после этого танца... Всё вернулось. Вся боль. Соня шагнула к ней, но ноги подкосились. Она опустилась на колени прямо на полу, не в силах стоять. Лиза рухнула рядом. И все трое заплакали. Плакали не тихо, как обычно, не сдерживаясь — навзрыд, как в детстве, когда мир рушится и кажется, что ничего уже не будет хорошо. Они обнялись, прижались друг к другу, и их слёзы смешались, став общими. В кабинете сгущался воздух. Им казалось, что стены помнят, что каждая щель пропитана той агонией, теми слезами, той кровью, которая лилась здесь почти двадцать лет назад. Здесь рухнул их мир. Здесь закончилось счастье. Здесь началась та жизнь, в которой они жили теперь. — Здесь всё помнит, — шептала Лиза сквозь слёзы, оглядывая кабинет. — Каждая вещь. Каждая книга. Он здесь, правда. Они сидели на полу, обнявшись, и плакали. Время остановилось. За окнами моросил дождь, набережная Мойки жила своей обычной жизнью, а здесь, в этой комнате, трое женщин оплакивали всё, что потеряли. Их слёзы смешивались с тенями прошлого. —Почему? — шептала Маша сквозь рыдания. — Почему он ушёл? Почему оставил нас? Почему я не могу забыть? Почему я люблю того, кто не может быть моим? Почему всё так? За что? —Он был нашим всем, — сквозь слёзы шептала Соня. — Нашим детством, нашим счастьем, нашей защитой. А потом... потом эта комната стала местом, где рухнул мир. Она обвела взглядом кабинет. Книги, бумаги, портреты на стенах — всё было как тогда. Как в тот страшный день, когда по Петербургу разнеслась весть: «Пушкин умер». —Я помню тот день, — прошептала Лиза. — Мне было десять. Мама плакала, папа не мог говорить. А я не понимала — почему всё так? За что нам это? —Мне было шесть. Я помню всё, что связанно с ним! Всё! Но что мне эти воспоминания?! Они не заменят его! —она зарыдала с новой силой. Соня и Лиза прижались к ней крепче. В комнате повисла тишина, нарушаемая только всхлипываниями. —А помнишь, как он смеялся? — вдруг спросила Лиза сквозь слёзы. — Громко, заразительно, так, что все вокруг начинали улыбаться? —Помню, — выдохнула Соня. — И как он кружил нас на руках, когда мы были маленькими. И как читал стихи... —И как называл нас «мои девочки», — добавила Лиза. Маша подняла голову, глядя на подруг. В её глазах, сквозь боль, загорелся слабый огонёк. —Расскажите, — попросила она. — Расскажите о нём. Всё, что помните. Вы знаете больше, чем я или остальные. И они рассказывали. Сидя на полу, в кабинете, где когда-то умирал великий поэт, они перебирали воспоминания, как драгоценные камни. Как он читал им сказки. Как играл с ними. Как смеялся над их детскими шалостями. Как однажды, когда Лиза упала и разбила коленку, он сам перевязывал ей рану и дул на больное место, приговаривая: «Всё пройдёт, маленькая. Всё пройдёт, моя муза». —Ничего не проходит, — прошептала Маша. — Боль остаётся. —Остаётся, — согласилась Соня. — Но вместе с ней остаётся и любовь. И память. И то, что он нам дал. Они замолчали. Дождь за окном стих, и в комнате стало светлее. —Что мне делать? — тихо спросила Маша. — Я люблю Сашу. Всю жизнь любила. Но он женат. Я замужем. У нас нет будущего. А вчера... вчера я танцевала с ним, и мне казалось, что время повернулось вспять. Что мы снова в лицее, у костра, и всё впереди. —Мари... — начала Лиза. —Я знаю, — перебила Маша. — Знаю, что глупо. Знаю, что нельзя. Но сердцу не прикажешь. Оно любит. И будет любить всегда. —Тогда живи с этой любовью, — сказала Соня. — Не заглушай её. Не пытайся забыть. Просто... прими. Как часть себя. И будь счастлива с Леонидом. Насколько сможешь. —А если не смогу? —Сможешь, — твёрдо сказала Лиза. — Ты сильная. Ты дочь Пушкина. Ты всё сможешь. Маша посмотрела на них — на своих подруг, на своих сестёр по духу — и впервые за долгие часы улыбнулась. —Спасибо, — прошептала она. — За то, что вы есть. —Мы всегда будем, — ответила Соня. — Всегда. Они сидели на полу в кабинете, обнявшись, и постепенно боль отпускала. Не уходила совсем — такая боль не уходит, — но становилась тише, спокойнее. Как море после шторма. ***** Он стоял у окна, прислонившись плечом к тяжёлой портьере, и смотрел на них. Смотрел, как они вошли — его девочки. Взрослые уже, с морщинками у глаз, с грузом прожитых лет на плечах. Но для него они всё равно оставались теми малышками, которых он когда-то кружил на руках, которым читал сказки, которым обещал, что всё будет хорошо. Они вошли в кабинет, и он шагнул к ним — инстинктивно, как отец, который хочет защитить, утешить, обнять. Протянул руки — и они прошли сквозь него, даже не заметив. Он забыл. Он — дух. Бестелесный, невидимый, бесплотный. Он может смотреть, но не может коснуться. Может чувствовать, но не может сказать. Может плакать, но его слёз никто не увидит. Они опустились на колени перед диваном, где он когда-то умирал. Где его тело корчилось в агонии, где друзья метались вокруг, не зная, чем помочь, где Наталья, Натали — его ангел — рыдала, прижимаясь к его холодеющей руке. А теперь здесь рыдала их дочь. Пушкин замер, глядя, как Маша уткнулась лицом в старую обивку, как вздрагивают её плечи, как она шепчет сквозь слёзы: —Папа... папочка... зачем ты ушёл? Зачем оставил нас? Я так скучаю... так скучаю... Он рухнул на колени рядом с ней — бесплотный, невидимый. Протянул руку, чтобы коснуться её волос, — пальцы прошли сквозь пряди, не ощутив ничего. —Я здесь, доченька, — прошептал он. — Я здесь, рядом. Я всегда был рядом. Она не слышала. Лиза и Соня обняли её, и все трое плакали — навзрыд, не сдерживаясь. Пушкин смотрел на них и чувствовал, как его собственное сердце — то, что когда-то было сердцем, — разрывается от боли. Он помнил их маленькими. Помнил, как Лиза впервые пошла, держась за его палец. Как Соня смеялась, когда он щекотал её. Как Маша — его Маша — тянула к нему ручки и лепетала: «Папа, папа!». А теперь они плакали над его смертью. Над своей болью. Над невозможностью что-то изменить. —Простите меня, — шептал он, глядя на них. — Простите, что оставил вас так рано. Что не увидел, как вы растёте. Что не был рядом, когда вам было больно. Простите... Он опустился на пол, глядя на них снизу вверх, и по его призрачным щекам текли невидимые слёзы. —Я хочу обнять вас, — шептал он. — Хочу сказать, что всё будет хорошо. Что боль утихнет. Что вы справитесь. Вы такие сильные, мои девочки. Самые сильные на свете. Но я не могу... не могу дотронуться. Не могу сказать. Не могу... Лиза подняла голову, глядя куда-то в угол комнаты, туда, где стоял он. На миг ему показалось, что она видит его. Но нет — просто взгляд в пустоту. —Знаешь, — сказала она подругам сквозь слёзы, — мне иногда кажется, что он здесь. Что он смотрит на нас. Что он рядом. —Мне тоже, — отозвалась Соня. — Особенно здесь. В этом доме. Пушкин замер, вслушиваясь в их слова. —Я чувствую его, — прошептала Маша, поднимая голову. — Иногда — кожей, дыханием... Он здесь. Я знаю. —Он любит нас, — добавила Лиза. — Всегда любил. —И всегда будет, — закончила Соня. Он смотрел на них, и сердце его наполнялось такой любовью, такой нежностью, что, казалось, она могла бы материализоваться, стать осязаемой. —Я люблю вас, — сказал он громко, в полный голос, хотя знал, что они не услышат. — Больше всего на свете. Вы — моё продолжение. Моя кровь. Моя надежда. Они не слышали. Они сидели на полу, обнявшись, и постепенно слёзы высыхали. Боль не ушла, но стала тише, спокойнее. Пушкин смотрел на них и улыбался сквозь собственные слёзы. —Вы справитесь, мои хорошие, — шепнул он. — Вы всегда справлялись. И я всегда буду рядом. Невидимый, но рядом. Потому что любовь не умирает. Никогда. Он поднялся, шагнул к ним, наклонился и поцеловал каждую в макушку. Они не почувствовали прикосновения, но все троя одновременно вздохнули — глубоко, спокойно, будто сбросили тяжесть. —Когда-нибудь мы встретимся, — сказал он. — Там, где нет боли. Где нет слёз. Где я смогу обнять вас по-настоящему. А пока — живите. Любите. Будьте счастливы. Ради меня. И, сделав шаг назад, он растворился в воздухе, оставив после себя только лёгкое, тёплое дуновение. За окном выглянуло солнце, осветив комнату и их троих золотым светом — Лиза улыбнулась, помня про его обещание. Дом на Мойке, хранивший столько боли, на миг показался им не склепом, а местом силы. Местом, где живёт любовь и память. ****** Через пару месяцев всё изменилось. Как бы сильно Маша не хотела этого делать, но ради Леонида она готова на всё. Он столько сделал для неё, помог почувствовать себя любимой и счастливой, поэтому она не могла остаться в стороне и решилась помочь. Зимний дворец встретил Машу холодом мраморных стен и равнодушием придворных. Она влетела в вестибюль, растрёпанная, бледная, с глазами, горящими отчаянием. Платье — то самое, дорожное, в котором она мчалась из Москвы, — измялось, волосы выбились из причёски, но ей было всё равно. —Мне нужно к Алек... к императору, — задыхаясь, выпалила она первому попавшемуся адъютанту. Тот окинул её высокомерным взглядом. —Ваше имя? — она не понимала зачем он спрашивает. Её, вроде как, весь Петербург знает. —Мария Александровна Гартунг. Дочь поэта Пушкина. Адъютант на мгновение замялся — имя Пушкина всё ещё имело вес, — но потом покачал головой. —Его величество занят. Приёмные часы окончены. Приходите завтра. —Завтра будет поздно! — выкрикнула Маша, и голос её сорвался. — Моего мужа обвиняют в преступлении, которого он не совершал! Я должна видеть императора сейчас! —Я сказал, приёмные часы... —Пропустите её. Голос раздался из-за спины адъютанта. Тот обернулся и побелел. Александр стоял в дверях кабинета, бледный, с тёмными кругами под глазами — видно, тоже не спал ночь. Он смотрел на Машу так, будто увидел привидение. —Ваше величество, я только хотел... —Ты хотел выставить за дверь дочь Пушкина, — перебил император ледяным тоном. — Дочь человека, чьё имя знает каждый в этой стране. Ты хоть понимаешь, кого осмелился не пускать? Адъютант открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, но не мог вымолвить и слова. —Вон, — коротко бросил Александр. — И чтобы я тебя больше не видел. Адъютант испарился мгновенно. Александр перевёл взгляд на Машу. В нём смешались боль, нежность, тревога. —Заходи, — тихо сказал он, пропуская девушку в свой кабинет. Кабинет императора был тем же, что и всегда: высокие окна, тяжёлые портьеры, стол, заваленный бумагами. Маша замерла у порога, не в силах сделать шаг. —Садись, — Александр указал на кресло. —Я постою, — ответила она официальным, чужим голосом. — Я пришла по делу, Ваше Величество. Он вздрогнул, услышав это «ваше величество». Боль отозвалась глубоко в сердце. —По делу, — повторил он глухо, закатив глаза. — Говори. Маша выпрямилась, сцепив руки в замок, чтобы не дрожали. —Моего мужа, Леонида Гартунга, обвиняют в хищении ценных бумаг и денежном подлоге. Это ложь. Он не мог этого сделать. Я знаю его. Он честный человек. —Ты его знаешь? — горько усмехнулся Александр. — Ты знаешь его два года. А меня знаешь всю жизнь. И пришла просить за него. —Я пришла просить за невиновного, — твёрдо сказала Маша. — Ты можешь помочь. У тебя есть власть. Ты можешь приказать разобраться, провести честное следствие. —Могу, — кивнул Александр. — Но не буду. Маша побелела. Она и подумать не могла, что он будет так жесток. —Что? —Не буду, — повторил он, вставая из-за стола и подходя к окну. — Ты пришла ко мне не как к другу. Не как к... не как к Саше, которого когда-то знала. Ты пришла к императору. Так пусть император тебе и ответит: это дело не в моей компетенции. Пусть суд разбирается. —Ты лжёшь! — выкрикнула Маша, забыв об официальности. Забыв, что их могут услышать. — Ты всё можешь! Ты просто не хочешь! —Не хочу, — резко обернулся он. — Да, не хочу! Не хочу помогать человеку, который занял моё место! Воздух в кабинете наэлектризовался. Маша смотрела на него с ужасом и гневом. —Твоё место? — переспросила она тихо. — Ты сам отказался от этого места, Саша. Ты уехал. Ты женился. Ты выбрал долг, а не меня. А теперь... теперь ты смеешь говорить, что он занял твоё место? —Я не выбирал! — выкрикнул Александр, и голос его дрогнул. — Меня заставили! Отец, династия, Россия... У меня не было выбора! —Выбор есть всегда! — Маша шагнула к нему, глаза её горели. — Ты мог бороться! Мог не жениться! Мог... мог хотя бы написать! Объяснить! А ты просто исчез. Шесть лет. Шесть лет я ждала, думала, с ума сходила, страдала. А ты... ты даже не вспомнил обо мне. —Не вспомнил? — Александр схватил её за плечи, встряхнул. — Да я каждую ночь просыпался с твоим именем на губах! Каждую минуту думал о тебе! У меня в кабинете стоит твой портрет — маленький, спрятанный от всех. Я храню его как зеницу ока! И ты смеешь говорить, что я не вспомнил? Маша замерла, глядя на него. В его глазах стояли слёзы. —Тогда почему? — прошептала она. — Почему ты не пришёл? Почему не искал встречи? Почему... —Потому что боялся, — ответил он хрипло. — Боялся, что не выдержу. Что сорвусь, брошу всё, убегу с тобой на край света. А я не мог. Я — император. У меня нет права на слабость. —А у меня есть право на счастье? — выдохнула Маша. — У меня есть право любить? Или я должна всю жизнь нести этот крест — быть дочерью Пушкина, которую предал наследник престола? —Я не предавал тебя, — покачал головой Александр. — Я любил. И люблю. До сих пор. —Не говори так, — отшатнулась она. — Не смей. Ты женат. Я замужем. У нас нет будущего. —Знаю, — кивнул он. — Знаю. Но сейчас... сейчас ты здесь. Рядом. И я не могу притворяться, что мне всё равно. Он шагнул к ней, взял её лицо в ладони. —Маша... —Не надо, — прошептала она, но не отстранилась. —Я люблю тебя, — выдохнул он. Наконец-то он снова произнёс эти слова. — Всегда любил. И никогда не перестану. И поцеловал её. Сначала она сопротивлялась — била кулаками ему в грудь, пыталась вырваться. Но его губы были такими тёплыми, такими родными, такими долгожданными. Шесть лет разлуки, шесть лет боли, шесть лет любви — всё спрессовалось в этом поцелуе. Она сдалась. Обвила его шею руками, прижалась, отвечая с той же отчаянной страстью. В этом поцелуе не было нежности — только голод, только жажда, только желание наверстать упущенное время. —Маша... — шептал он, целуя её лицо, шею, плечи. — Маша, прости меня... прости... —Замолчи, — ответила она. — Просто... просто будь со мной. Он подхватил её на руки и понёс в покои, совмещённые с кабинетом. Там он иногда отдыхал, а теперь, это станет его любимым место прибывания. ***** Камера была сырой и холодной. Тусклый свет проникал сквозь зарешеченное окно под потолком, выхватывая из темноты узкую койку, деревянную табуретку и заплесневелый угол. Леонид Гартунг сидел на койке, обхватив голову руками, и пытался понять: Кто? Зачем? Он перебирал в памяти всех, с кем имел дело, всех, кому доверял, всех, кто мог желать ему зла. Мысли путались, натыкались друг на друга и разбивались о стену непонимания. Обвинение в хищении ценных бумаг и денежном подлоге было абсурдным. Он никогда не брал чужого, никогда не опускался до подлости. Но кто-то же донёс? Кто-то подставил? Зачем? Он откинулся на жёсткую подушку, глядя в потолок. И тут же перед глазами встала она. Маша. Его Маша. Её глаза, её улыбка, её голос. Как она смеётся, когда он читает ей стихи. Как она смотрит на него по утрам, ещё сонная, тёплая. Как она шепчет: «Лёня, я люблю тебя». —Маша... — выдохнул он в темноту. Где она сейчас? Что думает? Наверное, места себе не находит. Наверное, бегает, хлопочет, пытается помочь. Она такая — не бросит, не оставит, будет бороться до конца. Он вспомнил их первую встречу. Тот обед у Гончаровых. Она вошла в зал — и всё вокруг померкло. Он не мог оторвать от неё глаз. А когда заговорил — голос дрожал, как у мальчишки. Она улыбнулась, и он понял: пропал. Их прогулки в Летнем саду. Её рассказы об отце — о Пушкине. Как она читала его стихи, и голос её звучал так, будто сам поэт стоял за спиной. Как он впервые поцеловал её — робко, неуверенно, боясь спугнуть. Как она ответила — и мир перевернулся. —Я вернусь, Маша, — прошептал он. — Я выберусь. Мы ещё будем счастливы. В этот момент за дверью послышались шаги. Лязгнул засов, и в проёме появилась фигура в императорском мундире. Леонид вскочил, не веря своим глазам. —Ваше величество? Александр II вошёл в камеру, жестом приказав охране удалиться. Дверь закрылась, оставив их вдвоём. —Гартунг, — сказал император коротко. — Вы свободны. Обвинения сняты. Дело закрыто. Леонид замер, не в силах поверить. —Как? Почему? —Благодаря вашей супруге, — Александр говорил ровно, но в глазах его плясали чёртики. — Мария Александровна просила за вас. Я не мог отказать дочери Пушкина. Леонид смотрел на него, и вдруг в его сознании что-то щёлкнуло. Он вспомнил. Слухи. Разговоры. То, о чём шептались при дворе много лет назад. Роман цесаревича с дочерью поэта. Их любовь, разлучённая долгом и обстоятельствами. На лице его появилась странная улыбка — вызывающая, почти наглая. —Значит, она к вам ходила, — сказал Леонид медленно. — Просить за меня. Что ж... я рад, что у меня такая жена. Александр напрягся, но промолчал. Кивнул и развернулся, чтобы уйти. —Ваше величество, — окликнул его Леонид. Голос его звенел. — Я позабочусь о ней. Обещаю. Она будет со мной счастлива. По-настоящему. Александр замер. Руки его сжались в кулаки. —Вы должны оставить её — продолжал Леонид, чувствуя, как внутри закипает злость. — Она моя жена. Она выбрала меня. И я сделаю всё, чтобы она забыла прошлое. Всё. —Замолчите, — процедил Александр, не оборачиваясь. — Вы превышает границы дозволенного. —А что? — Леонид шагнул к нему. — Боитесь правды? Боитесь, что она меня любит, а не вас? Что вся ваша императорская власть и титулы не стоят и мизинца того счастья, которое я ей дарю? Александр резко обернулся. Глаза его горели. —Она тебя не любит, — выплюнул он. — Никогда не любила. Ты просто... просто замена. Утешение. —Не смейте! — Леонид шагнул вперёд, забыв, перед кем стоит. — Она моя жена! —Она моя! — заорал Александр, теряя контроль. — Всегда была моей! С лицейских лет! И будет моей всегда! Даже сейчас, когда спит с тобой, она думает обо мне! И ты это знаешь! —Ложь! —Ложь? — император усмехнулся — страшно, зло. — Хочешь правду? Она пришла ко мне просить за тебя — да. Нл осталась. На всю ночь. Ты слышишь? Твоя жена провела ночь со мной. И это была лучшая ночь в её жизни. Она сама мне сказала. Леонид побелел. Земля ушла из-под ног. Стены качнулись. —Врёте, — прошептал он. — Вы всё врёте. —Спроси у неё сам, — Александр развернулся и вышел, бросив напоследок. — Ты свободен. Живи с этим. Дверь захлопнулась. Леонид стоял посреди камеры, не в силах пошевелиться. В ушах гудело. Мысли разбивались вдребезги. Она пришла к нему. Она осталась. Она... Он вспомнил её глаза, когда она в последний раз смотрела на него. Её улыбку. Её «я люблю тебя». Ложь? Всё было ложью? Он медленно опустился на койку, потом сполз на пол, прижавшись спиной к стене. Руки тряслись. В груди жгло так, будто туда воткнули раскалённый прут. Маша... Маша... За что? Он не заметил, как в кармане сюртука нащупал что-то твёрдое. Маленький пистолет, который каким-то чудом не нашли при обыске. Он носил его всегда — на всякий случай. Для защиты. Сейчас он сжимал его в руке, глядя на тусклый свет за решёткой. Она не любит. Никогда не любила. Он был просто... просто заменой. Пока император недоступен — он годился. А стоило ему позвать — она прибежала. Слёзы текли по щекам, но он не замечал их. —Маша... — прошептал он в последний раз. Пистолет щёлкнул. Выстрел прозвучал глухо, но эхом разнёсся по пустым коридорам тюрьмы.