Глава 24. Цветы на могиле любви

(Трек главы Dan Owen — Hideaway) Кейт спустилась вниз и вышла на улицу. Воздух был прохладным, пахло пылью и ранним утром. Пикап Кигана стоял припаркованный у обочины. На заднем борту — два мотоцикла. Один из них — её. Не позволяя себе колебаний, она подошла, бросила сумку на заднее сиденье и села вперёд. Пристегнулась. Ни взгляда в сторону Кигана, ни слова. Он докурил сигарету, высунул руку и бросил окурок. Тот чиркнул по асфальту и упал рядом с её  старым байком. — Вот и умница, — хмыкнул Киган, не глядя на неё. Передача щёлкнула, мотор взвыл, и пикап рванул с места, оставив позади только пепел и тяжесть выбора.

***

Саймон бежал в устойчивом ритме, выравнивая дыхание. Нога, ещё не до конца зажившая, ныла с каждым шагом сильнее, но он не сбавлял темп. До  дома оставалось совсем немного. Он уже свернул на знакомую улицу, когда заметил её — пожилая женщин сидела на низеньком стуле у самого края тротуара. Рядом стояла коробка с цветами. Он пробежал мимо, не придавая значения. Сначала. Но через пару шагов замедлился. Остановился. «Не впущу даже с цветами», — вспомнился голос Кейт. Саймон слегка усмехнулся. Развернулся и шагнул обратно к женщине. — Здравствуйте, — произнес он с лёгкой улыбкой. — Красивые у вас цветы. — А как же, — женщина расправила шелковый платок на шее и указала на коробку. — Вот эти — астры, стойкие, как солдаты. А эти — ромашки, как девичья душа: светлые и простые. Купишь что-нибудь для любимой? Саймон на секунду замер, услышав последнее слово. Глубоко вдохнул. — Да. Для любимой, — кивнул он. — Как вы сказали? Стойкие, как солдаты? Подойдут. Старушка довольно кивнула и завернула цветы в газетку. — Береги, что имеешь, сынок. Не каждый день судьба даёт шанс на любовь. Он взял букет, протянул деньги. — Спасибо. Постараюсь. Саймон развернулся и зашагал к дому, крепко сжимая букет в руке, даже не подозревая, что там уже нет — ни дома, ни той, кого он хотел порадовать.

***

Он подошёл к парадной двери, но прежде чем дотронуться до ручки, его взгляд машинально скользнул в сторону парковки. Ее байка не было. Что-то холодное скользнуло по позвоночнику. Он вскинул голову к окнам, но шторы были опущены. Поднимаясь по лестнице, Саймон пытался найти объяснение — может, ушла в магазин? Решила прокатиться на рассвете, как раньше? Или просто... нужно было побыть одной? Дверь была не заперта. Это уже второе что насторожило его. — Кейт? — позвал он ее переступая порог . Саймон оглядел комнату. Осколки керамики блестели на полу. По стене стекали остатки чая. Саймон нахмурился, медленно опуская букет на стол.  Заглянул в ее комнату. Распахнутый шкаф. Пустой. На полу возле стола лежала коробка. На столе не было ее вещей. Лишь бумажка. Белый листок, смятый у края. Он замер. Где-то в груди что-то оборвалось, но боли не было — пока. Только странное онемение, будто мир вокруг замедлился.   Нет. Она не могла просто уйти. Не сказав ни слова. Он  достал телефон. Набрал ее номер. Первый вызов — гудки. Второй — гудки. Ни ответа, ни сброшенного вызова. Только молчание. На третьей попытке — механический голос: Абонент временно недоступен. Его рука сжимается на корпусе телефона так сильно, что пластик скрипит. Всё внутри стягивается в один тугой узел — тревога, злость, отчаяние. Он медленно выпрямляется. Взглянул на записку. И вдруг всё вокруг — тишина. Слишком громкая, слишком плотная. Он тянется к бумаге. Читает. И мир… ломается. Он держал листок в руке, будто тот весил больше, чем автомат. Слова расплывались, но он знал их наизусть уже после первого прочтения. Я люблю тебя. Она не сказала этого при нём. Ни разу. Он не слышал этих слов. Не успел. И теперь уже не услышит. Она решила признаться в этом тогда, когда знала, что он не сможет ответить. Когда он не сможет остановить её. Когда было поздно. Потому что если бы сказала — не ушла бы. Она знала. Знала, что стоит только сказать — и он не отпустит. Он бы встал между ней и всем этим дерьмом. Плевать на всё. Она знала это. И потому — написала. Слово, которое он так ждал. Которое теперь режет, а не лечит. Он смотрел на записку, как на шрапнель, застрявшую под кожей. Любовь, оставленная на бумаге. Его губы едва заметно скривились. — Спасибо за откровенность, Кейт, — выдохнул он, шепотом, с насмешкой. Сжал бумагу. С хрустом она превратилась в плотный ком в кулаке. Как и всё, что он чувствовал. Говори что угодно. Уходи, если хочешь. Но не пиши мне, что любишь, когда все кончено.

***

В квартире было тихо. Слишком. Так, что каждый звук — как выстрел: щелчок выключателя, скрип пола, капли из крана на кухне. Саймон почти не двигался. С утра он просто сидел. Иногда стоял. Потом снова садился. Он заходил в её комнату. Раз десять. Каждый раз останавливался у порога. Просто смотрел. На тени от шкафа. На пустую полку. На всё, что было её, но больше не принадлежало никому. Он открыл холодильник. Закрыл. Включил воду. Выключил. Смотрел в окно, но ничего не видел. В какой-то момент сел на пол. Спиной к стене. Голова опущена. Пальцы сцеплены на затылке. Потому что нечем дышать. Была тишина, которая давила так, как не давила даже в подвалах, где он когда-то сидел с мешком на голове. Ночью он не лёг спать в кровать. Слишком пахло ею. Просто лёг на диван. В одежде. Со включённой лампой. Как делал раньше. Когда она пропадала по несколько дней на заданиях. На случай, если вернётся.

***

Ранее утро. Саймон сидел на ступеньках у дома. В руке та самая записка. Уже выпрямленная, разглаженная. Одна сторона, его почерк: "Для нашего следующего свидания." Теперь с другой стороны: "Я люблю тебя. Именно поэтому мне нужно уйти." Он смотрел на лист, будто на осколок себя самого. Его надежда. Её прощание. Один и тот же лист. Два мира. Он разжал пальцы. Бумага упала на землю. Лёгкая, почти невесомая. Перед ним её байк. Стоял, как чужак. Мёртвый металл. Без неё он выглядел не как память, а как насмешка. Он встал. Подошёл к нему. Коснулся руля, в в голове её голос: "Знаешь, я никому не позволяю трогать мой байк" Он стиснул зубы. В груди закипало. Не слёзы. Гнев. Потому что она ушла. Потому что не дала ему ни слова. Потому что бросила, когда он впервые пустил кого-то ближе. Он вернулся в квартиру. Взял биту когда то припрятанную за шкафом на всякий случай. Вышел на улицу. Байк стоял на парковке. Весь в пыли. Как будто ждал. Как будто хотел, чтобы она вернулась. Саймон подошёл, встал рядом. Рука легла на сиденье. Молча. С нежностью. Он проводил с этим чёртовым байком больше времени, чем с людьми. После той самой засады, где её чуть не убили, он восстанавливал его своими руками. Каждый болт. Каждую деталь. Как будто собирал её обратно, часть за частью. Каждую царапину знал наизусть. Замах. Резкий, тяжёлый. Удар по зеркалу. Треск стекла. Пауза. Удар по фаре. Металл звякнул. Фара лопнула, осколки посыпались на асфальт. Ещё один. И ещё. И ещё. Стук, звон, скрежет. Никаких криков. Только взвешенные удары ярости. Не слепой, контролируемой. Такой, которая страшнее истерики. Он остановился. Стоял, тяжело дыша. Перед ним груда перекошенного металла. Байк больше не был байком. Только напоминание, что он остался. Один. Байк был искалечен. Как и всё, что осталось от самого Саймона. Он опустил биту. Сел обратно на ступеньки. Уперся локтями в колени и смотрел, как утреннее солнце поднимается над байком, который пережил так много, но только не ее уход.

***

Тишина в квартире уже не звенела она впиталась в стены, в грязную посуду в раковине, в затёртую ткань дивана, где он снова заснул в одежде. Свет от окна полз по полу медленно, лениво, словно сам не знал, стоит ли вообще вставать. На столе всё ещё лежали цветы. Он не убрал их. И не смог выкинуть. Он хотел подарить их — в знак любви. Но они остались на столе — как венок на том, что умерло без слов. Словно на могиле их отношений. Саймон сидел на краю дивана. Третий день. В той же футболке. В тех же мыслях. В той же пустоте, что начала обрастать формой. В руках — телефон. Он провёл рукой по лицу, отгоняя усталость. На пальцах всё ещё чувствовался металлический привкус байка. Пыль. Масло. Он посмотрел на экран. Старый номер. Из другой жизни. Соуп. Саймон медлил. Голос в голове шептал: "Зачем? Поздно." Но в груди был другой голос. Тот, который упрямо держал строй. "141 не бросит." Он нажал кнопку вызова. Гудки. Один. Второй. Никто не брал. И тут — щелчок. Отклик. — Гоуст?.. — голос был сонный, удивлённый. — Ты ещё живой? Ха-ха. Саймон закрыл глаза и выдохнул, будто впервые за три дня. — Да, Джонни. Слушай... Он замолчал. Фраза застряла. Он не знал, с чего начать. "Мне снова нужен смысл"? Но Соуп не перебивал. Он просто ждал. — Я хочу вернуться. — Саймон сказал тихо, но твёрдо. На другом конце повисла пауза. Соуп всё понял ещё до слов. Такие звонки не делают, если рядом есть за кого держаться. Но потом — тяжёлый вдох и короткое: — Прилетай. Прайс все уладит. Рад слышать, что старина Гоуст снова в строю. И вдруг стало немного легче. Спокойней внутри. Он не закрыл боль. Не решил проблему. Но он сделал шаг. Шаг обратно туда, где всё началось. Шаг туда, где всё ещё ждали. Туда, где его война. Потому что иногда… возвращение — это всё, что осталось.