Глава 25. Камера 08

(Трек главы Portals — Where It All Begins) 4 года назад. Польша. Секретная База RTG. На картах обозначена как «Военный логистический склад NATO — сектор 12». База расположена в малозаселённой зоне на востоке Польши, в лесистом районе. С воздуха видны только ангар, два корпуса и вертолётная площадка. Визуально — обычный склад. Подземный уровень 3, камера 08. Холодный свет. Камера без окон, но не похожа на подвал террористов — слишком чисто. Металлическая кровать, стол с графином воды. Джин вынырнула из темноты, как из ледяной воды. Всё вокруг неестественно тихо. Боль. Резкая, обжигающая. Она пришла в себя. Сначала темнота, гул в ушах. Потом, будто мир собрался в кадр: стены, потолочная лампа, тихий гул вентиляции. Левое плечо туго стянуто бинтами. Сквозное. Но перевязано. Обработано. Не дилетантами. Она вгляделась в дверь: металлическая, с внутренним замком и камерой наблюдения над ней. Они следят. С нее сняли всю экипировку. Остались только штаны в грязи и майка, прилипшая к телу. Сердце ёкнуло. Последнее, что она помнила: выстрел, крик Кигана, когда она упала… вертолет. И боль — дикая, животная, кричащая. А потом — темнота. Джин резко села. Грудь сдавило, перед глазами — туман. Она упёрлась рукой в холодный металл. Живот скрутило. Головокружение. Руки дрожали. В зубах — привкус железа. Где я? И почему ещё жива? Что им нужно от меня? Допрос? Промывка мозгов? Она слышала об этом. Даже видела людей переживших такое — пустых, сломанных. Она сжала зубы, откинулась к стене. Бетонный холод пробрал сквозь майку. Где-то за дверью — гул голосов. Мужских. Её грудь вздымалась. Паника ползла вверх. Но Джин вцепилась в неё мёртвой хваткой. Это не первая кровь. Не первое ранение. Но первый плен. Первый настоящий страх. Она зажмурилась. И прошептала в пустоту: — Джин.. держись мать твою... Ты ещё жива. Дверь щёлкнула. Сначала вошел один. Молча. В чёрной униформе. На плече — нашивка: RTG. Потом — второй. Один из них подошёл первым, уверенно, как к вещи принадлежащей ему. Поднял ее за плечи. Джин зарычала от боли словно зверь. Левая сторона тела вспыхнула болью. —Nie dotykaj mnie… (Не трогай меня… )— прохрипела она, хватая рвано воздух. Её усадили на металлический стул у стола — жестко, без лишних слов. Закрепили руки наручниками к подлокотникам. Щёлк-щёлк. Холодный металл впился в кожу. Один из них вытащил из папки несколько снимков. Бумаги. Рядом положил флешку. Разложил на столе перед ней — аккуратно, как будто собирался провести урок. — Ты знаешь английский? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. Голос был ровным, усталым. — Это бы сильно облегчило наш диалог. В ответ — молчание. Грудь ходила тяжело. Взгляд метался от одного лица к другому. Равнодушные. Пустые. Солдатские. — Если ты не понимаешь, — прорычал второй, — у нас есть универсальный язык. Он резко шагнул вперёд и, не дожидаясь разрешения, вонзил палец в перевязанную рану на плече. Джин вскрикнула — от боли и от ярости. Бинт мгновенно окрасился в ярко-алую влагу, кровь протекла по коже, словно ожог. Она задергалась, но наручники не дали и сантиметра свободы. — Тварь, — выдохнула сквозь стиснутые зубы. — Вот так. Продолжай. Все она понимает. — Ублюдки, — прошипела она. — Я вас запомню. Один из них усмехнулся. Второй — нагнулся на уровень её лица. — Запоминай. Она плюнула. Он медленно вытер щеку тыльной стороной перчатки, смотря на неё с ледяным спокойствием. — Глупо, — прошептал он с сожалением. А потом ударил. Сухой, точный хлёст. Голову Джин отбросило вбок, скулы вспыхнули болью, зубы лязгнули, губа рассеклась. Металлический привкус крови моментально разлился по небу. На секунду всё закружилось. Белый шум в ушах. Вспышки. — Запомни и это, — прошипел он, выпрямляясь. Она подняла глаза. В них плавилась ненависть. — Я задам тебе пару вопросов, — проговорил тот что сидел, выверяя интонацию. — И, учитывая твоё состояние… — Он кивнул на пропитанный кровью бинт на её плече. Алый цвет уже успел потемнеть по краям. — Я бы на твоём месте не тянул с ответами. Он не ждал реакции — просто выложил первый вопрос. — На какую организацию ты работаешь? Молчание. Снаружи — камень. Подбородок поднят. Губы сжаты в тонкую линию. Взгляд — холодный, непроницаемый. Она будто бы не слышала вопроса. Даже не дрогнула. Но внутри… Ураган. Грудь сжимала тревога, словно кто-то вдавил внутрь рёбер тяжёлый пресс. Сердце колотилось неравномерно, сбиваясь с ритма. Ноги сводило судорогой от напряжения, руки дрожали — хоть она и держала их натянутыми, будто это было её личное сопротивление. — Пошел ты. Он усмехнулся. — Дерзкая. По началу все такие. Тот, что стоял ближе к ней, уже вскинул руку — короткий рывок, и в воздухе завис кулак. Она смотрела на него и думала только об одном — если он подойдёт ближе, она вцепится зубами в его глотку. Пусть и умрёт тут. — Хватит, — резко бросил тот что сидел. — Мы же хотим поговорить, правда? — он склонил вопросительно голову глядя на нее. — А если я скажу, что твоего напарника мы уже допросили? Он был куда более разговорчивым. — Лжёшь, — хрипло бросила она.— Он не из тех, кто продаёт своих. — Почему в Вельборне отменили передачу данных? — снова раздался голос. Она молчала. На секунду её веки дрогнули, будто внутри срабатывало что-то — воспоминание, отголосок. Тот, что стоял ближе, рванулся вперёд и грубо схватил её за лицо, вдавив пальцы в скулы. — Отвечай на вопрос, — прорычал он, склонившись так близко, что она чувствовала его дыхание. — Почему отменили? Она моргнула. Её грудь медленно поднялась… и она тихо засмеялась. Глухо, почти на вдохе, с хрипотцой, как будто больше от усталости, чем от дерзости. У нее не было нужной информации. Но кто поверит? — Вы пришли за данными, — проговорил солдат, наклоняясь ближе, металл стула скрипнул. — Файлы содержат схему переброски западного оборудования на ближневосточный регион. Кому должны были быть переданы данные? Джин подняла взгляд. В её глазах — боль, изнеможение, злость. Но не страх. — Я… не знаю, — выдохнула она. Солдат выпрямился. Спокойно кивнул второму. Тот, что стоял сбоку, двинулся без лишних слов — и резко ударил. Глухой хлопок кожи о кожу разорвал тишину. Голова резко мотнулась в сторону, ударилась о спинку стула. Из уголка губ брызнула кровь. Несколько капель пролетели в воздухе и упали на пол. Она опустила голову. Руки в наручниках вздрогнули, напряглись. Кровь стекала по её подбородку, оставляя алую дорожку, теряясь в ткани. — Повторю, — холодно сказал первый. — Кому предназначались файлы? Джин тяжело дышала, дрожащими пальцами сжимая подлокотники стула. И лишь губы еле слышно шевельнулись: — Я не знаю... Солдат подошёл ближе, поднял ее голову глядя ей прямо в глаза, и, не повышая голоса, процедил: — Впереди ещё много вопросов… и ударов. Надеюсь, ты крепче, чем кажешься.

***

Коридоры базы были тускло освещёнными, пахли металлом и потом. Киган шёл твёрдо. Спина прямая, взгляд жёсткий. Он знал, куда его ведут. Полковник Шарп был здесь. А это значило, что сейчас начнётся другая игра. Солдаты в форме RTG, сопровождавшие его, шагали молча, пока один из них — сержант, судя по полоскам — не открыл дверь с затемнённым стеклом. — Полковник уже ждёт, — буркнул он. Киган кивнул и вошёл в кабинет. Тяжёлая дверь за ним закрылась с глухим щелчком. Киган стоял у стены, сцепив руки за спиной. Полковник Шарп сидит за столом, на планшете — включена трансляция из допросной. На экране Джин сидела в наручниках, майка насквозь пропитана кровью в районе левого плеча. Лицо разбито, губа рассечена. Но взгляд — всё ещё колючий. Живой. Она молчала. Даже когда один из бойцов вновь поднял руку — не отводила глаз. Как будто презирала их за то, что они не могут сломать её быстрее. Шарп слегка усмехнулся и качнул головой. — Она хорошо держится, учитывая её состояние, — пробормотал он и повернул планшет в сторону Кигана. Киган даже не пытался скрыть реакцию. Его взгляд стал тяжёлым, челюсть сжалась. Шарп заметил всё. Конечно заметил. Он откинулся в кресле, сцепил пальцы на животе и, не отводя взгляда от Кигана, произнёс: — Зачем ты притащил сюда эту девчонку? Киган сделал шаг вперёд, голос его был глухим, но уверенным: — Она ничего не знает. Её использовали. Как и многих в «Химере». Она думала, что мы просто доставляем груз. — А ты думаешь, что RTG — дом милосердия? — Шарп снова посмотрел на экран. Там Джин плюнула в лицо солдату. Тот ударил её — но она не издала ни звука. Только опустила голову. Киган сжал кулаки. Голос сорвался: — Оставьте её. Она не угроза. Шарп медленно перевёл взгляд на него. — Что ты предлагаешь, Киган? Киган не колебался. Всё внутри уже давно решилось. — Вербуйте её. Она хороший солдат. Обучена, вынослива, дисциплинирована. Мы будем эффективной командой. Я беру её под свою ответственность. Шарп медленно выпрямился, вглядываясь в него с прищуром. — Ты уверен, что сможешь контролировать её… когда она узнает, кем ты был на самом деле? Тишина. — Когда поймёт, что всё — ложь? Что ты с самого начала был внедрён к ней, ко всей её команде? Что это ты дал сигнал на штурм? — Шарп говорил спокойно, но каждое слово резало как скальпель. — После того, что с ней сделали здесь, на нашей базе… она согласится на это? Киган выдержал взгляд. В его лице не было слабости. Только стальная решимость и тень боли. — Она не узнает, — тихо, но отчётливо произнёс он. — Я гарантирую. — Ты ставишь на это свою голову? — Мы будем в одинаковом положении. Для неё — я тоже жертва. Мы оба оказались не там, где хотели быть. Мы оба потеряли всё. Это сработает. Шарп скрестил руки. — А если не сработает? Киган не отвёл взгляда. — У меня есть для вас рычаги... Можете напомнить ей, кто сейчас платит за лечение её сына, пока она подыхает в камере. Губы Шарпа дрогнули. — Шантаж? — Стимул, — спокойно ответил Киган. — У вас будет солдат, мотивированный выжить. Верный. И по-прежнему под контролем. Полковник долго смотрел на него. В комнате вновь воцарилась тишина. Затем он медленно кивнул. Поднялся и подошёл к двери. — Хорошо, Росс. Играем по-твоему. Но помни: если она выйдет из-под контроля — её сотрут. Не спрашивая. И тебя — заодно... Жду отчёт к завтрашнему утру. — Принято. Дверь закрылась. Он стоял, не двигаясь, несколько секунд. Потом медленно повернул голову. На столе всё ещё горел экран планшета. Допрос окончен. Солдаты вышли. Она одна в камере. Сутулая, избитая. Голова опущена. Но вдруг — будто что-то почуяв, она медленно подняла взгляд. Прямо в объектив камеры. И Киган замер. Он знал, она не может его видеть. Он — всего лишь призрак за экраном. Но её глаза смотрели точно в него. Будто видели. Будто знали. Он не отвёл взгляда. Даже когда в груди что-то сжалось. Они смотрели друг на друга сквозь стекло, бетон, ложь и кровь. И в этот момент игра началась по-настоящему.

***

После того, как дверь за её мучителями захлопнулась, прошло несколько часов. Или минут? Кто знает. Её бросили на койку, пристегнули наручниками к спинке кровати. Она не заснула. Тело дрожало от напряжения, боль разливалась горячим током в каждом движении. Они вернулись позже. Медсестра. С ней — тот же солдат, что измывался над ней. Он стоял, как ни в чём не бывало — с пластырем на щеке, поверх кровавых царапин от её ногтей. Следы её отчаянья. Её ненависти. Она оставила эти следы когда они отстегнули ее от стула. Она не помнила, как рванулась вперёд, хотя ноги подкашивались, а всё тело вопило от боли. Но успела оставить лишь это. Медсестра такая же, как те, что допрашивали. Просто молчит и выполняет свою работу. Джин смотрела, как она обрабатывает рану на плече — ту самую, в которую впивались грязные пальцы. Потом — синяки на лице, трещину на губе. Тихо, бесстрастно. Словно чинит вещь, которую нужно сохранить, чтобы снова ломать. Когда она закончила, убрала инструменты, и даже не обернувшись, кивнула. Солдат подошёл ближе. Она замерла — тело напряглось, как струна. — Ты живучая, — хмыкнул он. Голос без интонаций. Почти равнодушный. Её взгляд — прямо в его глаза. Холодный, мутный, полный безмолвной злости. Он усмехнулся. — Отдохни. Завтра будет новый день. Джин молчала. Только следила за каждым его движением, будто выжигала его лицо в своей памяти. Он медленно развернулся и вышел, гулко щёлкнув замком двери. В камере остался только приглушённый свет и звенящая тишина.

***

На следующий день. Обед. Солнце, наверное, припекает — там, наверху. Но она под землёй. А здесь нет солнца. И времени. Только искусственный свет и каменные стены, не знающие жалости. Джин не знает, утро сейчас или ещё ночь.  Здесь всегда одинаково. Вчерашний допрос выжег из неё остатки сил, оставив только лоскутки ярости и еле тлеющий инстинкт выживания. Она пролежала так все время. Запрокинув голову. Стиснув зубы. Пот струится по виску. Рана на плече саднила. Запястья натёрты. Тот солдат всё ещё здесь. За дверью. Молчит. Смотрит. Дышит. За порогом — шаги. Мужские. Тяжёлые. Уверенные. Перед тем как войти, Шарп остановился возле солдата. — Что с лицом? — негромко, с ноткой насмешки. — Кинулась, как дикая кошка, — буркнул солдат. — Еле оттащили. Шарп приподнял бровь. — Вот как... Он отодвинулся от двери, кивнул на замок. — Открой. Солдат кивнул и щёлкнул защёлкой. Шарп вошёл спокойно, не спеша, словно это был кабинет, а не застенок. Он осмотрелся мимолётным взглядом — пустая комната, койка, цепи, пятна крови. За столом он устроился, будто пришёл на собеседование. Снял перчатки, сложил их перед собой. Сел точно напротив неё. Джин не двинулась. Только следила за ним. Как дичь следит за охотником, зная, что рана — это не повод падать. — Тебе уже прозвище дали, — с полуулыбкой сказал он. — Hellcat. Это много говорит о тебе, — он склонил голову. — И знаешь что? Мне такие солдаты нужны. Шарп оперся локтями на стол, сцепил пальцы. — Ты и Киган… будете под моим командованием. Он произнёс это спокойно, почти по-дружески, будто речь шла о плановом назначении. — Что скажешь, Катарджина? Имя прозвучало, как кнут. Он знал, как зовут её по-настоящему. И дал понять: Я знаю о тебе все. Джин сжала челюсть. Глаза вспыхнули. — Я скажу, что вы рехнулись, если думаете, что я соглашусь. Голос был хриплым, но в нём ещё оставался огонь. — Ни на вашу игру, ни на ваши правила. — Это шанс. Он редко выпадает… особенно в вашей с Киганом ситуации. Он сделал короткую паузу, наблюдая за её реакцией. — Всё, что было — можно оставить за чертой. Вы оба не идеальны. Но можете быть полезны. Друг другу. Нам. Она хрипло рассмеялась, но в этом смехе не было веселья. — Хорошо, — продолжил он мягко. — Тогда, может, стоит подумать не о Кигане? Шарп откинулся. — Его зовут Леон, верно? Ещё совсем малыш. Джин вздрогнула. Слова, как выстрел, разорвали её молчание. Она резко подняла взгляд, лицо побелело, а в груди всё сжалось. — Не смей… — выдохнула она. Шарп не смутился. Он продолжал говорить всё тем же ровным, почти сочувствующим тоном, словно врач, сообщающий смертельный диагноз: — Я знаю, что он болен. Дорогостоящее лечение… А ещё ему не повезло родиться в мире, где слишком многое зависит от… твоих решений. — Мы можем помочь, — продолжил Шарп. Он достал из внутреннего кармана предмет, чёрную нашивку. Простую. Только эмблема, та самая, с которой заходили в камеру её мучители. RTG. — Работа в RTG хорошо оплачивается. Особенно если ты полезна. Но это, — он кивнул в сторону нашивки, — имеет цену. — Решай. Или ты исчезаешь для всех. Или ты становишься частью команды. С возможностью защитить то, что осталось. Она сжала зубы. — И если я скажу «нет»? Он пожал плечами. — Тогда ты останешься здесь. В темноте. И сдохнешь со своими принципами. Шарп не спешил. Он знал, как работает давление тишины. — Так что, Хэллкэт… Я не предлагаю тебе свободу. Но я предлагаю оружие. Команду. И… жизнь тех кто тебе дорог. Он чуть наклонился: — Достаточно, чтобы ты передумала умирать? Он встал, не дожидаясь ответа. Повернулся к двери. — Подумай, Катарджина. Дверь щёлкнула. Оставив ее одну с единственным выбором, который не был выбором вовсе. Закрыв дверь Шарп остановился и посмотрел на солдата. — Впредь без фанатизма, — отчеканил он. — Она нужна мне живой. Солдат отступил на полшага, но не удержался от вопроса: — Разрешите спросить, полковник… Что такого в этой девке? Шарп медленно приблизился, будто решая стоит ли отвечать. — Ты видишь просто девчонку. Но я вижу — возможность. Инструмент, который может сыграть решающую роль. Он слегка наклонил голову, оценивая реакцию солдата. — Киган — игрок с уязвимостями. Если у него есть слабость, это можно использовать в наших интересах. Шарп сделал паузу, как будто выбирая слова. — Война — это не героизм. Это расчёт. Мы не ломаем людей ради жестокости. Мы ломаем их, чтобы потом использовать эту силу, эти страхи, их привязанности. Он сдержанно улыбнулся. — В этом и есть настоящая власть.