Глава 35. Слишком живой, чтобы быть мертвым. Часть I (18+)

(Трек главы Five Finger Death Punch — M.I.N.E (End This Way)) Парни лежали на полу, кто стонал, кто уже не пытался подняться. Поверженные тела, валялись среди перевернутых стульев и осколков стекла. Двоих просто вышвырнули через дверь, как мешки с песком. Один, ближе к стойке, попытался встать, мучительно кряхтя, но Киган без эмоций пнул его в бок, и тот завалился снова, теряя сознание. — Теперь закончили, — сказал Киган, отряхивая рукав, как будто только что пыль стряхнул, а не человека вырубил. В его голосе не было ни злости, ни торжества, только холодная констатация факта. Соуп выпрямился, огляделся по сторонам, оценивая масштабы разрушений, и довольно хмыкнул: — Ну… весело. Кто первый угощает? Рейс смеялся, держа в руках один из барных табуретов, которым пару минут назад кого-то ловко приложил. — Когда ты сказал, «узнать тех, с кем идёшь в бой», — обратился он к Соупу, — я не подумал, что будет так буквально. — Это вам не вечеринка с вином и свечами. Это Сирия, детка, — улыбнулся Киган. Бар снова начал оживать. Кто-то осторожно выглянул из-за перегородки. Двое уже вернулись к барной стойке с видом: «а может, продолжим, как ни в чём не бывало?», словно только что не были свидетелями побоища. Музыка ещё не играла, но гул разговоров начал возвращаться, заполняя пространство. Киган встал у стойки, сложив руки на груди. На нём не было ни одной царапины. Только чуть взъерошенные волосы. — Что? — лениво бросил он, заметив взгляд Соупа, который с интересом разглядывал его. Соуп рассмеялся. — Ты и в драке выглядишь как с обложки журнала. А я весь в пыли, и, кажется, чьей-то крови. — И всё равно чертовски харизматичен, — добавил Рейс, хлопнув Соупа по плечу и полез за новой порцией шотов. — Ну что, господа, за победу. И за то, чтобы таких «знакомств» больше не было. Хотя… — он окинул взглядом разбитые лица у двери. — Было неплохо. Киган опрокинул бокал с остатками виски, который чудом выжил в этой заварушке. Улыбка соскользнула с его лица. В веселье был надлом и он вдруг это понял, словно ледяной душ остудил его пыл. — Где Кейт? — резко сказал он, его голос стал жестким. Соуп отвёл взгляд, будто уже догадался, но не хотел говорить вслух. — Я думал… — начал Рейс. — …она была тут. После шума она выбежала из бара. — Там никого нет, — вставил Векс, возвращаясь из коридора. — Только один из этих уродов приходит в себя у стены. Киган уже оглядывал бар, быстро и напряжённо, его глаза метались по залу. Он зашагал к двери, рывком распахнул её. Снаружи ночь, пустыня, гул далёкой дороги и прохладный воздух, который не остудил его пыл, а лишь усилил тревогу. Киган огляделся, метнулся к байку, заскочил, резким движением завёл двигатель и байк сорвался с места, врезаясь в ночь.

***

Салон «Ниссана» наполнен густым обжигающим воздухом, смесью дыхания и горячей кожи. Фары режут ночь, освещая пустынную дорогу. Но здесь, внутри, мир сузился до двух тел, до пространства между сиденьями, где слова давно превратились в жар, в сжатые кулаки, в прерывистые вздохи.  Кейт двинулась первой.  Её пальцы вцепились в ворот его футболки, ткань натянулась, обнажая ключицы. Саймон ответил сразу, как будто эти месяцы намёков и недопонятых взглядов наконец взорвались. Его губы с силой прижались к её рту. Она не отстранилась, наоборот, впилась ногтями в его плечи, притягивая ближе. Руки Саймона запутались в её волосах. Он хотел больше. Хотел, чтобы она стонала, чтобы дрожала. Чтобы забыла всё, кроме его рук, его рта, его тела.  Вдали промелькнули фары проезжающей машины, но здесь, в этом тесном пространстве, только касания. Только его ладонь, скользящая под подол платья, обнажая кожу.  Пальцы впились в её бедро, резко приподнимая и притягивая к себе. Ботинок стукнул по приборной панели и салон оглушила музыка. Но им было всё равно.  Он перехватил её движение, поднял, усадил на себя. Она обвила его бёдрами, её руки сомкнулись на его затылке, губы снова нашли его рот. Одна бретелька соскользнула, обнажив грудь. Он не стал её поправлять, вместо этого приник губами к обнажённой коже, к соску и сжал зубами.  Её стон прозвучал как приказ.  Его пальцы дрожали от напряжения, когда он расстегнул джинсы, освобождая себя. Нетерпение пожирало его никакой подготовки, никакой осторожности. Только жажда. Только она.  Он приподнял её, сдвинул тонкую полоску трусиков в сторону и между ними на мгновение возникла пауза, трепетная, наполненная тяжестью желания. Головка члена коснулся её влажного тепла, и они оба замерли, наслаждаясь этим моментом напряжения перед соединением. Он начал входить медленно, ощущая, как её тело податливо раскрывается, принимая его. Каждый сантиметр погружения был как маленькое откровение. Она внутри мягко обволакивала его, горячая и шелковистая. Кейт выгнула спину, на лице читалось только наслаждение, губы полуоткрыты, глаза прикрыты, будто она боялась пропустить хоть одно ощущение. Когда он полностью вошёл в неё, они оба замерли на мгновение, слившись в одном ритме дыхания. Двигаться было тесно, неудобно. "Гребаный праворукий Патрол." Саймон одной рукой нащупал рычаг сиденья и рванул его назад. Кейт едва успела вскрикнуть, когда спинка со скрежетом откинулась, и он потянул её за собой, проникая глубже.  Теперь он лежал почти горизонтально. Пространства стало больше достаточно, чтобы он мог видеть её целиком: растрёпанные волосы, полуоткрытый рот, грудь, выскользнувшую из платья. Пальцы впились в её талию, помогая ей двигаться. Кейт закинула голову, её руки уперлись в его грудь, ноги напряглись, она начала подниматься и опускаться. Каждый толчок заходил глубже, и каждый раз, когда она опускалась вниз, он чувствовал, как её тело сжимается вокруг него.

***

Байк рвал воздух, словно хищник, выпущенный на свободу. Шины буксовали по бетонному покрытию, оставляя за собой чёрные следы, фары пронзали ночь, освещая  очертания дороги. Киган сжимал руль до побелевших костяшек, его тело было напряжено. Мотор выл в унисон с его мыслями, с его болью, с его гневом. "Как я мог упустить её..." Эта мысль жгла изнутри. Он не чувствовал ветра, что обдувал лицо. Не слышал шума вокруг, заглушенный внутренней бурей. Только глухой, вязкий страх, что сжимал грудную клетку, не из-за опасности, не из-за погони. Из-за того, что он знал её. Знал, что теряет. Снова. Киган влетел в поворот, его взгляд метался по темноте. И вдруг машина на обочине. Одинокий Nissan Patrol. Фары включены, словно маяк в этом безмолвном пространстве. Взгляд Кигана на долю секунды упал на боковое стекло, проезжая мимо на скорости. Сначала ничего особенного. Но потом движение. Силуэты. Он сбросил скорость, резко затормозил, и машина осталась позади. Он проехал мимо, но не смог. Что-то внутри щёлкнуло. Инстинкт. Предчувствие. Чёртова догадка, которая тянула его назад. Киган развернул байк, его шины взвизгнули. Проехал к машине. Встал напротив, на другой стороне обочины. Заглушил двигатель. Пыль медленно оседала вокруг, окутывая его фигуру. Из салона звучала музыка. Глухие басы, ритмичные удары, которые, казалось, синхронизировались с его собственным сердцебиением. Он сидел на байке, не двигаясь. Затаился, как охотник, боясь спугнуть добычу. Глаза не моргали. Руки всё ещё сжимали руль, и от этого зависело что-то большее, чем просто равновесие. Дыхание стало глубоким и горячим. Он чувствовал, как что-то в груди начинает гореть от того, что он увидел. Джин. Она опрокинула голову назад, волосы залипли к коже, тёмные, влажные от пота. Грудь тяжело вздымалась, её тело двигалось в ритме, который он знал наизусть. Не было сомнений, что происходит. И он знал, кто под ней. Райли. Призрак, тень, соперник, прошлое и настоящее, всё, что он ненавидел в одном человеке, в одном ненавистном образе. Гнев вскипел, как масло на раскалённой плите, заполняя его до краёв. Но Киган не мог пошевелиться. Будто любое движение причиняло физическую боль. Будто тело отказывалось слушаться, пока глаза не оторвутся от того, что он видит. Он помнил то чувство. Когда слышал их. Когда знал, что она с ним. Что предпочла не его, а этого чертого призрака в маске. Но теперь, это было перед глазами. То, как она трахается с ним. Они были слишком увлечены друг другом. Глухие стоны и сбивчивое дыхание, влажные тела, музыка, они не слышали ничего вокруг. Не видели. Не чувствовали. Кроме друг друга, растворяясь в своей страсти. И потому не заметили, как чужой взгляд прожигает стекло со стороны дороги, как глаза полные ярости и боли, наблюдают за ними. Киган не моргал. Он медленно опустил руку к бедру. К кобуре. Нащупал холодную рукоять пистолета. Отщелкнул застёжку. Совсем без спешки. Достал пистолет. Выпрямился. Медленно перевёл взгляд на оружие в руках. Смотрел на него… как на решение. Как на выход. Как на ответ. Металл поблёскивал в лунном свете. Пальцы лежали легко, привычно, словно это было естественным продолжением его эмоций. Он просто стоял, и думал. О ней. О нём. О себе. И о том, что всё можно закончить. Одной пулей. Это уже не был гнев. Ярость, что клокотала мгновение назад, утихла, сменившись чем-то иным, куда более страшным. Это было отчаяние. Киган смотрел на пистолет в своей руке. Тот не дрожал. Не просил выстрелить, не манил к окончательному решению. Он просто был. Как выбор, который он никогда не делал, но всегда знал, что мог бы. Он хотел остановить её. Удержать. Сделать так, чтобы никто другой не прикасался к ней. Чтобы не сбегала. Не врала. Не исчезала. Он пробовал всё, все известные ему методы контроля и принуждения. Кроме этого. Кроме выстрела, что мог бы всё оборвать. Последний шанс. Не для себя. Для неё. Шанс на то, что она изменится, что поймет кому на самом деле принадлежит. Киган резко впихнул пистолет обратно в кобуру. Он сделал выбор. Завёл мотор и больше не взглянул на машину. Не повернул головы, не позволил себе слабости последнего взгляда, последнего мгновения боли. Просто поехал прочь. "И пусть она потом, только попробует сказать, что я не пытался. Что я не дал ей шанса."

***

Его собственная собранность таяла с каждым движением, рассыпаясь, как песок сквозь пальцы. Саймон чувствовал, как напряжение копится внизу живота, как тело требует большего, быстрее, жёстче, до самого предела. Он перехватил инициативу, перевернул её, прижав к сиденью. Теперь он сверху, её ноги обвились вокруг его поясницы, а его руки подхватили её под колени, раздвигая шире, открывая доступ. Он вошёл в неё снова, и на этот раз без сдерживания, без мыслей, только чистый, жгучий порыв, который поглощал всё вокруг. Кейт закричала, её тело выгнулось, пальцы впились в обивку сидений, словно пытаясь найти опору. А он уже не мог остановиться. Саймон нагнулся к ней, его губы прильнули к шее, горячий язык скользнул по влажной коже, оставляя мокрый след. Кейт застонала, когда его зубы слегка прикусили, и она выгнулась сильнее, толкаясь навстречу его бедрам. Он вбивался в неё, глубоко, мощно. Каждое движение было вызовом, обещанием, требованием. Кейт отбросила голову назад, упираясь затылком в сиденье, её волосы разметались. Руки скользнули по его спине, пальцы вцепились в его мускулистые плечи, ногти царапали кожу, оставляя красные полосы. Дыхание Саймона стало прерывистым, рычащим. Он опускался всё ниже, прижимаясь к ней всем телом, чувствуя каждый изгиб, каждое напряжение её мышц. Её ноги обвились вокруг него крепче. Машина качалась от их движений. Её покачивание становилось безудержным, синхронным с их диким ритмом. Кейт задыхалась, её слова превратились в бессвязный шёпот, в стоны, в мольбы, которые он не разбирал, но понимал всем своим существом. Он слышал её сердце, бешено колотящееся, чувствовал её влагу, её тепло, её готовность принять его всего, без остатка. И он отдавался ей. Отдавался этому моменту, этой женщине, этой необузданной страсти, которая наконец-то вырвалась наружу, сметая все преграды, все сомнения. Он двигался на грани, чувствуя, как его собственные силы на исходе, как весь мир сужается до их двух тел. Кейт задрожала, её тело выгнулось в последний раз, и она закричала, её голос сорвался на пике. Судороги прошлись по ней, обхватывая его. Саймон последовал за ней, его последний, глубокий толчок был аккордом, завершающим их симфонию. Он застонал, его тело напряглось, и он кончил в неё. Он рухнул на неё, прижимаясь к её влажному телу, его вес был приятен, он чувствовал её сердцебиение, её расслабленные конечности. Кейт медленно выдохнула, её пальцы всё ещё сжимали его плечи. Они лежали так, не двигаясь, слитые воедино, пока их дыхание не выровнялось, пока сердце не вернулось в привычный ритм. Влажный воздух в салоне, запах секса и алкоголя, смешались, создавая странный, пьянящий аромат. Саймон приподнялся. Его глаза, потемневшие от страсти, встретились с её взглядом. В её глазах не было ни стыда, ни сожаления. Только глубокое, измученное удовлетворение. Саймон медленно отстранился, его движения стали тяжелее, будто тело неохотно подчинялось разуму. Он приподнял бедра, и Кейт почувствовала, как он выходит из нее, теплое скольжение, за которым последовала странная пустота, ощутимая и физически, и эмоционально. Между ее бедер осталась влага, липкая и уже остывающая, пропитавшая тонкое белье насквозь. Она инстинктивно сжала ноги, чувствуя, как капли стекают по коже, холодя ее. Переодеться было не во что, только поправить платье, стянуть подол пониже, пытаясь скрыть следы. Саймон опустился на колени перед сиденьем, его джинсы и боксеры были мокрыми, темное пятно растеклось по ткани, прилипнув к коже. Он провел ладонью по низу живота, смахнул капли, затем потянул за пояс боксеров, поправляя их, прежде чем застегнуть джинсы. Пуговица встала на место, а ширинка прикрыла оставшееся возбуждение. Саймон потянул за ручку двери, и ночной воздух пустыни хлынул внутрь, сухой, холодный, контрастный после удушливой жары салона. Он шагнул наружу, и мурашки побежали по его влажной коже. Мокрые боксеры неприятно холодили бедра, вызывая легкий дискомфорт. Кейт поправила спутанные волосы, смахнула капли пота с висков. Платье съехало набок, одна бретелька всё ещё болталась, а подол был смят и влажен от их тел. Она прикрыла грудь, поправила ткань, зная, что когда встанет, на сиденье останется мокрое пятно, немое свидетельство их страсти. Она провела пальцами по волосам, пытаясь вернуть им хоть какую-то форму. Они всё ещё пахли им, его потом, его кожей. Саймон стоял спиной к машине, его силуэт чернел на фоне бесконечной пустынной дороги, уходящей в никуда. Кейт убавила звук радио, сторожно подвинула сиденье вперёд. Сделала шаг из салона, и холодный воздух пустыни обжег разгоряченную кожу, заставив мурашки пробежать по оголенным плечам. Она медленно приближалась к его неподвижной фигуре, каждая частица её тела ощущала его напряжение. Его плечи расправились, когда он услышал её шаги, но он не обернулся, его силуэт оставался твёрдым, как скала. Кейт замерла рядом, чувствуя исходящее от него тепло, несмотря на прохладу ночного воздуха. Рука непроизвольно поднялась, застыла в воздухе, не решаясь коснуться его. — Саймон? Он не ответил, продолжая стоять спиной к ней. — Ты сказал, что любишь меня, — прошептала она. — А ты не ответила. Его голос был ровным, но в нём дрожала какая-то странная нота — не злость, не обида, а что-то более глубокое. Разочарование, может быть. Или усталость от вечной борьбы, от постоянной неопределённости. — Я не знаю, что сказать. — Значит, не любишь. Он повернулся к ней, и его глаза в темноте казались пустыми, а лицо, лишённое маски, было таким открытым. — Это не так просто, — она сделала шаг назад, будто его взгляд обжёг её. — Да? Он кивнул, и в этом одном слове было столько горечи, столько принятой боли, что её сердце сжалось. — Значит, для меня это было просто, а для тебя нет? Кейт сделала шаг вперёд, потом ещё один. Пока не оказалась так близко, что видела, как его зрачки расширились, как сжались челюсти, как напряглись мышцы на его шее. — Ты прав, — прошептала она. — Я не смогла. Его дыхание перехватило, он замер, ожидая продолжения. — Почему? — Потому что если я скажу «люблю», это станет твоим оружием против меня. Её слова были горькими, произнесёнными с болью, которая шла из самого сердца. Саймон медленно поднял руку и нежно коснулся её щеки. — Ты действительно так думаешь? Она закрыла глаза, прижалась к его ладони, ощущая тепло его кожи. — Я думаю только то, чему меня научила жизнь. Он наклонился, прижал лоб к её лбу. — Я научу тебя другому. Его губы коснулись её губ, уже не с жадностью, не с болью, не с желанием взять. А с обещанием. Обещанием нового, другого мира, где страх не будет править. — Скажи, — прошептал он отстранившись, его дыхание опалило её губы. — Хоть раз... без страха. Кейт дрожала. От напряжения, от борьбы с внутренними демонами. Но когда она открыла рот, слова сами сорвались с губ: — Я люблю тебя... Саймон закрыл глаза, будто эти три слова были тем, что он ждал всю жизнь, тем, что давало смысл всему, через что он прошёл. Его тело расслабилось, и он выдохнул. А потом обнял её так крепко, что она почувствовала, он больше не отпустит.

***

Дорога размазывалась в полосы света и тени. Байк выл на грани, словно хотел сорваться с цепи вместе с ним. Киган гнал, как будто от себя самого, от своих мыслей, от того, что он увидел. Ветер бил по лицу, но не остужал горящий внутри огонь. Огни бара возникли впереди. Резкое торможение. Скрип шин прорезал ночную тишину, оставляя после себя едкий запах резины. Он слез с байка, не глуша мотор. Только потом щёлкнул зажигание, будто с опозданием вспомнив, что всё ещё в реальности, что мир вокруг продолжает существовать. Киган влетел в бар. Дверь с грохотом ударилась о стену. Он прошёл сквозь помещение, не обращая внимания на ошалевшие взгляды, на шёпот и тяжело опустился на барный стул. Соуп, Рейс и Векс сидели за столом, смеясь, их голоса были слишком беззаботными. На столе пара пустых бутылок, ещё один шот. Но когда вошёл Киган они сразу напряглись. Улыбки сползли с их лиц, глаза стали серьёзными. Соуп первым замолчал, медленно ставя стакан на стол. Рейс и Векс переглянулись. За стойкой бармен налил Кигану виски, даже не спрашивая. Просто поставил стакан перед ним и отошёл, будто чувствовал, что лучше не лезть. Киган одним движением опрокинул стакан в глотку, даже не поморщившись. Потом резко поставил его на стойку, стекло звонко стукнуло о дерево. — Ещё, — бросил он требовательным голосом. Векс прищурился, наблюдая, как Киган сжимает стакан. — Держу пари, это из-за Кейт, — произнес он, наклоняясь к Рейсу. Тот хмыкнул, закидывая в рот картошку, словно эта ситуация его не касалась, и пробормотал. — Все проблемы из-за женщин. К стойке подошла та самая блондинка. На её щеке уже проступал синеватый фингал, а тушь размазалась в тёмные полукруги под глазами. — Виски. Двойное, — сказала она бармену, даже не взглянув на него. Киган, сидевший в дальнем углу, сначала не обратил на неё внимания. Его взгляд был прикован к стакану. Но когда свет упал на её лицо, он медленно повернулся, поднялся и подошёл. — Ну и дела... — он свистнул, грубо взял её за подбородок и повернул её лицо к свету, рассматривая ушиб. Блондинка не сопротивлялась, но и не смотрела ему в глаза. — Ты как, Джес? — спросил он, притворно-сочувственно. — Когда ты вызвал нас в бар... если бы я знала, чем закончится, то не пришла бы. Киган ухмыльнулся, поймал взгляд бармена и жестом попросил лёд. Тот молча протянул пакет и Киган с заботой приложил его к её щеке. — Да ладно, Джессика. Разве тебе впервой? В его голосе сквозила издевка. Он знал, что она поняла намёк. Джес резко отклонилась. — Это была случайность... — её голос был полон негодования. — А вот что касается клиентов... С такими "наклонностями" ты у меня один. Стакан виски опрокинулся одним движением. Она морщилась не от алкоголя, а от его взгляда, который полз по её шее, груди, запястьям, словно осязаемые щупальца. — Не забывай, что я за это щедро плачу, — Киган подмигнул и отпил из своего бокала, медленно, наслаждаясь моментом. — Платишь? После последней нашей встречи я неделю не выходила на работу. — Джеес... — он протянул руку, едва касаясь её пальцев. — Ты же знаешь, ни с кем у меня не было того, что между нами. Она фыркнула, но он продолжал, шёлковым, обволакивающим, как дым, голосом. — Когда ты заходишь в комнату я забываю, зачем пришёл. Кого должен был убить. Его пальцы нежно коснулись её запястья. — Ты не как они. Ты... — он наклонился ближе, — ...единственная, кто знает меня настоящего. Джессика замерла. Не потому что купилась, а потому что узнала этот трюк, знала его наизусть, как старую, заезженную пластинку. — Настоящего? — она резко выдернула руку. — Ты гниль в дорогих часах, Киган. И я не настолько тупа, чтобы верить в твои сказки. Он засмеялся, низким, гортанным смехом. — Но тебе нравится, то как я их рассказываю... Он допил остатки виски одним глотком, его глаза блестели. — Ты идёшь со мной сегодня. На всю ночь. Это было не предложение, а приказ, сказанный тоном, не терпящим возражений. — Нет, — её голос был твёрд, хотя сердце колотилось. — Ты сегодня не в себе. И я не хочу стать твоим громоотводом. Киган медленно достал свёрток денег из кармана. Положил на стойку. Потом добавил ещё один. — В три раза больше, — его взгляд скользнул по её лицу, читая реакцию. Она взглянула на деньги. В её глазах мелькнула борьба, внутренний конфликт. Она молчала обдумываяла решение. — ...И бутылка виски, чтобы пережить эту ночь, — сказала Джес, уже чувствуя, как проигрывает, как её решимость тает под напором его воли и этой суммы. Киган медленно наклонился, придвинувшись так близко, что его дыхание обожгло её кожу. — Нет, — прошептал он, — Сегодня я хочу, чтобы ты была в ясном уме. Чтобы чувствовала всё... Только ты.. Я... И твой трезвый страх. Он отстранился. Крепкой хваткой потянул её за собой. И она пошла.

***

Дорога уходила в темноту ровная бетонка, выжженная солнцем днём и сейчас остывающая под звёздами. Фары Патрола освещали песок и камни, лишь малую часть бескрайней пустыни. Машина катилась уверенно, словно сама знала дорогу обратно. — Я отвезу тебя на базу… и вернусь за парнями, — негромко сказал Саймон. Кейт кивнула машинально, её голова чуть опустилась. Веки налились тяжестью, плечи осели, словно с них сбросили невидимый груз. Вечер вытянул из неё всё, текила, Киган, Вальтер, Саймон… всё переплелось в утомляющем, вязком водовороте, оставив после себя лишь опустошение. Она не сказала ни слова. Просто дышала. Потом её дыхание стало тише, спокойнее и она уснула. Саймон смотрел на неё, время от времени, осторожно, словно боялся, что взглядом может потревожить её хрупкий сон. Прядь волос прилипла к щеке, обрамляя бледное лицо. Платье чуть задралось, обнажая разбитые колени. Губы приоткрыты, лицо расслаблено, ушли все маски, все защиты. Такая растрёпанная, уставшая и настоящая. Он чувствовал, как в груди поднимается то, чего раньше старался не пускать: не просто желание, не просто ревность или тревога, а привязанность. Укоренившаяся, несмотря ни на что, несмотря на все препятствия и тайны. Им ещё предстоит многое обсудить. Многое выяснить. Он всё ещё знал о ней слишком мало и больше не хотел мириться с этим. Больше не будет тишины, недомолвок, убегающих взглядов. Он хотел знать всё. Все о ее жизни, о её прошлом, о её страхах. Но не сейчас. Сейчас только эта ночь. И она рядом. Его. На этот раз до конца.

***

Киган вошёл в административный блок, где за стойкой сидел ночной дежурный, лениво, с сонным лицом, пролистывая что-то на телефоне. — Есть что свободное? — спросил Киган. Парень поднял глаза, явно узнав его. — Для тебя всегда, Росс. Третья комната, левый коридор. Он снял с крючка и протянул ему пластиковую карточку-ключ. Киган молча кивнул и взял её. Джессика нерешительными шагами шла за ним. — Спасибо, сержант, — бросил Киган через плечо. — Не за что. Только не разнесите мебель, ладно? — ответил дежурный. Киган втолкнул её внутрь, едва не сбив с ног, и дверь захлопнулась с окончательным звуком, оставив за собой лишь вибрацию в спёртом воздухе. Стены здесь были тоньше, чем самоуважение Джессики, способные выдать каждый стон. Дыхание Кигана было неровным от ярости, которая так и не нашла выхода, она клокотала внутри, готовая взорваться. Джессика прижалась к стене, как загнанный зверь. Её грудь вздымалась, но не от желания, от адреналина, который заполнил каждую клеточку её тела. Киган отошёл к кровати, сбрасывая куртку на пол. — Ты знаешь правила. Джессика медлила, её тело застыло в нерешительности. — Разденься, — приказал он холодным голосом. Она неловкими движениями сняла топ обнажая грудь и стянула шорты со стрингами, словно она не делала это перед мужчинами десятки раз, словно это был её первый раз. Он подкрался к ней медленно, оценивая все её изгибы и эмоции, читая её страх в каждом её движении. — Боишься. — он провёл пальцем по её ключице, почувствовал пульс под кожей. — — Нет, — произнесла она дрожащим голосом, который выдавал её полностью. — Врешь хуже, чем трахаешься. — усмехнулся он и приказал — На колени. Она замешкалась, всего на секунду, но этого было достаточно, чтобы терпение Кигана иссякло. Его пальцы впились в её челюсть, сжимая до боли, и он пригнул её к полу, толкая вниз. — Я не повторяю, — произнес он с холодной угрозой. Её колени ударились о линолеум, боль пронзила, но она не вскрикнула, лишь стиснула зубы. Он расстегнул ширинку одной рукой, другой удерживая её за затылок и втолкнул себя в её рот, глубоко, до рвотного спазма. Её тело содрогнулось. Ногти впились в его бедра, но он только произнёс с презрением. — Ты же любишь это. Он двигался, грубо, безжалостно, наблюдая, как слезы катятся по её лицу, оставляя влажные дорожки. — Все вы любите. Джессика захлебнулась и закашляла— он вытащил член, поднял ее и кинул на кровать, словно тряпичную куклу. Его пальцы вцепились в её волосы, откидывая голову назад. — Тебе хорошо со мной? Он больно ударил её по ягодице. — Отвечай! — Да... чёрт возьми, да! Он вонзился в неё без подготовки, без жалости. Его ладонь на её шее — не чтобы душить, а чтобы чувствовать, как она глотает страх. Её тело сопротивлялось, но он превратил это в ритм. Он закрыл глаза, вжимая Джессику в матрас, пытаясь поймать тот момент — когда Джин еще была его. Её смех. Её ногти, впивающиеся в его спину не в борьбе, а в страсти. Её голос, шепчущий его имя не в ярости, а в том самом мгновении, когда даже она непокорная и дерзкая, на секунду сдавалась. Но воспоминания рассыпались, как пепел, унося с собой единственную надежду на облегчение. Вместо них сегодняшняя ночь. Она и Райли. Её стоны. Не его имя на её губах. Джессика вскрикнула, он сжал её сильнее, глубже, будто выбивая из неё призрак другой, той, которая так упорно преследовала его. — Заткнись, — прошипел он, ускоряясь, не в наслаждении, а в наказании, в попытке заглушить внутреннюю боль. Но даже когда Джессика затихла, сжав зубы, в его голове продолжала звучать Джин. Киган зарычал и кончил, будто тело выдавило из него хоть что-то, кроме ярости, кроме этой всепоглощающей злобы. Отшвырнул её от себя. Джессика не протестовала, просто свернулась калачиком, отворачиваясь, давая ему эту жалкую иллюзию уединения. — Вон. — произнес он, не взглянув на нее. Джес не двигалась, её тело застыло. — Я сказал вон! — взревел Киган и в нём была вся боль, и все отчаяние этой ночи. Он схватил стакан, стоящий на столе и почувствовав, как края врезаются в ладонь, швырнул его в стену. Стекло разлетелось. Джессика вздрогнула от звука и подорвалась. Её пальцы нащупали шорты, и она, наспех натянула их, чуть не запутавшись в ткани. Он не смотрел на неё. Ни слова. Ни малейшего признака, что она для него хоть что-то значила в этот момент. Она прижала к оголенной груди розовый топ  и даже не одев его, вылетела в коридор. Боялась, что он может передумать и все таки оставит ее на всю ночь. Дверь захлопнулась, и всё стихло. Остался только Киган. Он стоял в центре комнаты, с опущенными руками, будто отключился от всего. Только хриплое дыхание напоминало, что он ещё жив. Семь лет. Он отдал ей все. Каждое решение. Каждую сделку. Каждого, кого прикончил ради неё. Весь свой гнев. Всю свою защиту. Весь контроль, что сдерживал мир, когда она была рядом. Джин была его слабостью. И единственной силой, что заставляла вставать по утрам. — Сука — выкрикнул он. Не в её адрес. В пустоту. В себя. Потому что он всё просрал. Он дал ей уйти. Дал себе поверить, что всё под контролем. Что она никуда не денется. Что она вернётся. И страшнее всего было то, что он бы снова всё отдал. Даже если это убьёт его. Потому что, как бы он ни ненавидел её сейчас, он всё равно любил. До одержимости. До боли. До злости на весь этот грёбаный мир. Дыхание Кигана замедлилось, но стало глубже, тяжелее. Как будто организм сам боролся за равновесие, в то время как разум трещал по швам, пытаясь удержать ускользающую реальность. Он опустился на пол, ноги предали его, подкосились под тяжестью навалившихся воспоминаний. Спина ссутулилась. Колени обняты руками. Лоб уткнулся в тыльную сторону ладони, пытаясь спрятаться от мира. И, как это бывало в самые тёмные моменты, когда боль становилась невыносимой, его потянуло назад. Туда, где всё началось.

***

Польша. Лодзь. Интернат №7. Сквозняк гулял по гулкому коридору, разносил крики воспитательницы и шорох тапок. На широком, облупленном подоконнике сидел мальчик худой, заросший, с тенью под глазами, которая делала его старше своих лет. Он уткнулся лбом в рукав свитера и не шевелился. Только плечи подрагивали, будто от холода. Или от того, что внутри всё замёрзло, превратившись в камень. Кигану было восемь. И он уже знал, что значит — не нужен. Это знание въелось в него, стало частью его существа. Мать сказала: «Подожди немного, малыш, мама вернётся, как только станет лучше.» Лживая колыбельная. Но вместо неё через три дня пришёл хмурый мужчина с папкой и сказал, что она передумала. Что теперь Киган в системе. Где каждый был сам за себя. Он замкнулся. Молчал. Не дрался. Не жаловался. Просто сидел. И исчезал, становился невидимым, растворялся в стенах детдома. Пока однажды рядом не появился он. Светловолосый мальчишка с веснушками, в рубашке с чужого плеча, с такой беззаботной улыбкой, будто их жизнь была не трагедией, а сериалом про выживание с хорошим концом, где они были главными героями. — Masz imię? (У тебя имя есть?) — спросил он, откусывая яблоко. — …Keegan — пробормотал он, его голос был едва слышен. — Dziwne. Ja jestem Daniel. Ale mów mi Dine. (Странное. Я — Даниель. Но зови меня Дин.) Он протянул огрызок с ещё половиной яблока. Киган взял. И с того дня… они были вдвоём. Двое против всего мира. Они дрались вместе. Прятались вместе. Мечтали, как выберутся. Как станут теми, кого больше никто не бросит, кто будет принадлежать только себе. Интернат не был "ужасом из фильмов". Он был хуже. Слишком нормальный, чтобы кто-то забил тревогу. Слишком правильный, чтобы волновать репортёров. Никто не спрашивал, как тебе. Ты — просто ещё один ребёнок без имени, без прошлого, без будущего. Сироты никого не волновали. Киган знал это. Он не плакал. Он не жаловался. Он дрался. Чуть что в глаз. Больно значит по делу. Он не лебезил и не жался к взрослым. Держал голову высоко даже когда за это приходилось потом день стоять на гречке. Голова всегда выше. Плевать, что нос разбит. Главное не унижен. Он рано стал острым, тихим, но опасным. А вот Дин… Дин был совсем другим. Словно свет, случайно попавший в это серое место. Он смеялся, даже когда был голоден. Даже с разбитыми губами. Даже если получал вместе с Киганом. Всегда прикрывал младших. И вытаскивал самого Кигана, когда тот застревал в собственном мраке, словно в болоте. Такой был Дин. Однажды они влезли в гараж. Старый хмурый дед, Мистер Зенон, хранил там какие-то свои пожитки. Они не шли воровать просто интересно было посмотреть, как живут нормальные люди. В гараже пахло бензином, пылью и старым деревом. Полки были завалены инструментами, коробками, банками с гвоздями целый мир, скрытый от посторонних глаз. — Zobacz, ile tu tego jest (Посмотри, сколько тут всего), — Дин перебирал отвёртки и улыбался, его глаза горели любопытством. — Tak (Ага), — Киган провёл пальцем по пыльной доске. Они крутили всё подряд, наперебой тыча пальцами, исследуя каждый уголок. Пока в углу не заметили что-то накрытое брезентом. — Ej, spójrz ( Эй, глянь…) — Nie ruszaj tego, Keegan. (Не трогай, Киган...) — No weź, tylko rzucę okiem. (Да ладно тебе, просто гляну...) Он потянул накидку. Пыль взметнулась в воздух, залетела в нос, заставляя их закашляться. Перед ними, стоял байк WSK M06 B3 старый, потрёпанный, но всё ещё мощный. Серебристо-синяя краска облезла, резина растрескалась, сиденье было рваным. Но это был байк. Самый настоящий. — To Yamaha? (Это Ямаха?) — спросил Киган, его глаза расширились от удивления. — Prawie (Почти), — улыбнулся Дин. — WSK. — Wygląda jak... wolność. (Выглядит как... Свобода), — прошептал Киган, и в этом слове было больше, чем просто желание. Это была надежда. В тот миг, когда Киган протянул руку к потрёпанному сиденью байка, из темноты гаража раздался скрипучий голос: — A no, wynocha stąd! (А ну, пошли вон отсюда!) Старик Зенон, сутулый, с седой бородой и глазами, полными гнева, стоял в проёме, держа в руках старую, погнутую монтировку. Он выглядел как оживший кошмар, и мальчики, не сговариваясь, рванули прочь. Они бежали без оглядки, по узким тропинкам, через колючие кусты, пока лёгкие не заныли от жжения, а сердце не заколотилось. Наконец, запыхавшиеся, они остановились у границы детдома, спрятавшись за старой облезлой стеной. — Musimy go ukraść. (Нам надо угнать его), — выпалил Киган, его глаза горели диким огнём, а дыхание было прерывистым. Идея, безумная и дерзкая, родилась в его голове мгновенно. Дин засмеялся, отмахиваясь. — Gdzie go schowasz? Zaparkujesz przy wejściu? Może on nawet nie działa. Mam inny pomysł. (Куда ты его денешь? Припаркуешь у входа? Может, он вообще не на ходу. У меня есть другая идея.) Киган скептически изогнул бровь, но промолчал. Дин всегда был генератором странных, но порой работающих планов. Спустя пару дней они стояли у входа в небольшой, аккуратный домик. Это был дом мистера Зенона. Дин поднял руку и решительно постучал. — Co ty, do cholery, robisz? (Какого хрена ты делаешь?), — прошипел Киган, отдёргивая руку Дина, его глаза округлились от удивления и тревоги. Но не успев закончить фразу, дверь открылась. Старик, теперь уже без монтировки, но с не меньшим возмущением на лице, стоял на пороге. — Czego chcecie, gówniarze? ( Что вам нужно, сопляки?) Дин, к удивлению Кигана, ничуть не смутился. Он заговорил вежливо, его голос был полон искреннего раскаяния. — Proszę nam wybaczyć, panie Zenon. Nie chcieliśmy przeszkadzać. My tylko… bardzo chcieliśmy jeszcze raz popatrzeć na motocykl. Jeśli pan pozwoli, oczywiście. ( Простите нас, пожалуйста, мистер Зенон. Мы не хотели вас беспокоить. Мы просто… мы очень хотели ещё раз посмотреть на байк. Если вы разрешите, конечно.) Старик прищурился, окинув их взглядом, словно пытаясь прочитать их истинные намерения. Потом, к полному изумлению Кигана, его суровое лицо смягчилось. Он вздохнул. — Dobra. Tylko bez głupot. ( Ладно. Только без глупостей.) Так началось. Каждые выходные они убегали туда. Сначала просто смотрели, потом начали помогать. Киган — молча, внимательно следил, как старик разбирает двигатель, впитывая каждое движение, каждый звук. Дин — болтал без умолку, крутился вокруг, лез под байки, задавал вопросы, его любопытство было безгранично. Старик учил их по-настоящему. Не как воспитатели, сухо и бездушно, а как человек, который знает, что делает, который любит своё дело. Он делился не только знаниями, но и своей философией. — Maszyna jest jak człowiek. Jeśli jest w błocie, to jeszcze nie znaczy, że jest zepsuta. ( Машина как человек. Если она в грязи — ещё не значит, что она сломана. ) — Jak my, co? (Как мы, да? )— улыбался Дин. Старик усмехался, и в этой усмешке было больше понимания, чем в любых словах. — Wy? Wy jesteście tłokami, którym trzeba dolać benzyny. (Вы? Вы — поршни, которым надо дать бензина.)

***

Когда Кигану исполнилось четырнадцать за ним пришли. Документы. Подписи. Новая форма, пахнущая фабрикой, и американский акцент, звучащий чужеродно в стенах детдома. — To twoja szansa, synku. (Это твой шанс, сынок), — сказал воспитатель, его голос был непривычно мягким. — Będziesz żyć jak człowiek. ( Будешь жить, как человек.) Дин обнял его у выхода в крепком, прощальном объятье. — Napisz. Albo lepiej — wyślij zdjęcie. Nie wiem… Cokolwiek. (Напиши. Или лучше — пришли фото. Не знаю… Хоть что-нибудь.) Он улыбался — потому что верил, что у Кигана всё будет лучше. Что он вырвался, что нашёл свой путь к свободе. Киган не помнил, что плакал той ночью. Но помнил, как впервые захотел чтобы ничего не менялось. Чтобы он мог просто остаться. В подвале, в гараже, в этой грязи. Потому что там был Дин. И хоть какой-то проблеск света, хоть какая-то надежда на настоящее.

***

Вместо обещанной «приёмной семьи» в США, Кигана привезли в авиационный ангар в пустыне, который был замаскирован под «спортивную школу-интернат». Это место разительно отличалось от того, что он себе представлял. Высокие потолки, когда-то видевшие крылья самолётов, теперь нависали над ним, словно гнетущий пресс. Стены из гофрированного железа отражали тусклый свет немногочисленных ламп, создавая ощущение холода и замкнутости. Его встретили люди в военной форме, их лица были суровыми и непроницаемыми. Без лишних слов, без предисловий, ему объяснили, кто он теперь: актив. Не ребёнок, не личность, а ресурс. Его жизнь, его тело, его способности отныне принадлежат им. Ему предстояло стать солдатом, машиной, лишённой эмоций и воли. Это был не интернат, а тренировочный лагерь, где куются безжалостные убийцы. Попытка побега обернулась кошмаром. Первую же ночь он попытался сбежать, следуя инстинктам выживания. Но стены ангара оказались не единственной преградой. Его поймали быстро. Наказание было жестоким, но не физическим. Его заперли в тёмном, душном чулане на несколько дней, где единственными спутниками были голод, жажда и нарастающее отчаяние. Киган узнал, что этот «интернат» был лишь прикрытием для торговли детьми в частные военные компании. Они находили сирот, стирали их из системы, и превращали в идеальных солдат, не задающих вопросов. Так Киган оказался в RTG — одной из таких ЧВК, которая стала его новой "семьей" и тюрьмой. Здесь он научился выживать, сражаться, убивать. И забывать, кто он был до этого.

***

Ночью в пустыне всё иначе. Холод пробирается под броню, сковывая движения. Песок скрипит между зубов. И даже если тебе всего шестнадцать, ты идёшь с оружием на плече, будто тебе тридцать, и вся жизнь — это прицел и приказ, единственная цель. — Группа «Омега». Задача: зачистка комплекса. Подозрение на активность боевиков. Без свидетелей. — В наушнике трещит голос командира, сухой и безэмоциональный. Но Киган не слушает. Он смотрит на ладони — пальцы дрожат. Кожа с внутренней стороны стёрта бинтами —  от подготовки. От “учений”. От всего, что делает мальчика солдатом, машиной для убийств. Вход в здание. Разбитый госпиталь, когда-то мирный, теперь представлял собой мрачное, разрушенное строение. По данным RTG — “гнездо террористов”. Их пятеро. Киган — самый молодой. Но никто не смеётся, не указывает. Потому что он стреляет лучше большинства. Он уже убивал — на полигоне. Манекены, мишени, симуляции. А сейчас — живые. Но когда перед ним выбежал мужчина Киган выпустил очередь, не дожидаясь приказа. Метко. Чисто. В сердце. Он не думал. Не моргнул. Даже не остановился. Просто продолжал двигаться вперёд. Позже он заметит, что у мужчины не было оружия. Только блестящий металл — ключи от генератора. Но это будет потом, когда время и расстояние дадут возможность осмыслить произошедшее. Сейчас он входит в палату, где кто-то прячется за столом, и пальцы снова тянутся к спусковому крючку, словно они живут своей собственной жизнью. Он уже не ребёнок. Он стал тем, кем его хотели сделать. Бой закончился быстро. Вертолёт на точке эвакуации. Киган сидит внутри с пустым взглядом, прижимая винтовку к груди. Кровь на рукавах. Чужая. Возможно — невинная. Но он не чувствует вины. Ничего. Только онемение, как будто его тело больше не его. И именно в ту ночь, в вертолёте, глядя в пустое небо, он впервые понял — назад дороги нет.

***

— Ты показал себя. Отработал. Теперь контракт. Ты сам решаешь, где быть. Но если позовём, вернёшься, — голос командира был сух и деловит. Он подписал, не глядя, потому что внутри уже было пусто. Потому что больше не знал, как жить по-другому. Потому что свобода это тоже клетка, если ты не знаешь, куда из неё выйти. Он уехал. Менял города, страны. Словно тень, скользящая по миру. Но когда звонили, он возвращался. На разовые задания. Под чужими флагами. Под пустыми именами. Но в перерывах между вызовами он жил. Или делал вид, что живёт. И в эту фальшивую жизнь вплелось настоящее: гонки. В них он нашёл себя. Первую трассу он нашел случайно. Занос на грязном повороте. Случайный спор. Он выиграл. Снова почувствовал себя живым. Почувствовал контроль, которого в жизни никогда не было. И начал ездить. Гонять. И всё, что внутри рвалось, вылетало на трассу вместе с рёвом мотора. Каждую агрессию, каждую травму он вкладывал в руль. Ему аплодировали. Он рвал фаворитов. Становился именем, которое не забывают, настоящей легендой мотоспорта. Вернуться в Лодзь он смог только спустя несколько лет "вольной жизни". Хотелось раньше. Реально хотелось вернуться. Но каждый раз, когда покупал билет останавливался. Находил причины, чтобы не ехать. На самом деле он просто не мог. Каждый раз видел в голове лицо Дина. И понимал не готов. Ни к разговору. Ни к воспоминаниям. Когда он всё-таки ступил на перрон Лодзи, спустя почти семь лет после того как его забрали, город встретил его так, будто и не ждал. Сырой воздух проникал под кожу, облезлые здания хмуро смотрели на него. Трамваи с ржавыми рёбрами проезжали мимо, создавая знакомый скрежет. И вокзальные часы, как и раньше, отставали на пять минут, словно время здесь текло по своим, особенным правилам. В толпе показался Дин, с тем же смехом, с тем же блеском в глазах. Светлый, повзрослевший, но всё такой же, с той же искренней улыбкой. — Keegan, bracie! (Киган, брат!) — Дин обнял его с такой искренней радостью, будто не прошло ни дня. — Wyglądasz jak Amerykanin do szpiku kości! (Ты выглядишь как американец до мозга костей!) Он говорил быстро, как всегда. Закинул руку ему на плечо, будто Киган всё ещё был тем же хмурым мальчишкой с подбитой губой и холодным взглядом. Но Киган больше не был тем мальчишкой. А вот Дин не изменился. Он вырос, да. Но остался цельным, настоящим. У него была жизнь. Трасса. Пыльные треки. Девушки, которые крутились вокруг него. Улыбки. Друзья. У него было то, что Киган потерял навсегда.

***

В мастерской Дина, где запах старого масла и металла витал в воздухе, Киган сидел на высоком табурете, водил пальцем по крышке старого ящика с инструментами, его взгляд был усталым, как и всегда в последние месяцы. Дин, прислонившись к верстаку, допивал свой кофе, а потом, поставив кружку, с хитрой улыбкой взглянул на Кигана. — Chodź, coś ci pokażę. (Пойдём, кое-что покажу), — сказал он, кивнув в сторону дальнего угла, где под плотным брезентом различались очертания чего-то большого. Дин подошел, стянул брезент. Под ним, скрытый от любопытных глаз, стоял он — байк . Тот самый, серебристо-синий, с облезшей краской, но всё ещё величественный. — Pamiętasz go? (Помнишь его?) — спросил Дин. Киган кивнул. Помнил. Каждую царапину, каждый рваный шов на сиденье. Помнил тот день, когда впервые увидел его, и как в его душе вспыхнула надежда на свободу. Сейчас эта надежда казалась такой далёкой, почти нереальной. Боль пронзила его, острая и жгучая, но Киган заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой, натянутой, но Дин, казалось, не заметил. — Stary Zenon… on umarł, (Старик Зенон… он умер), — тихо сказал Дин, и в его голосе проскользнула грусть. — Przed śmiercią mi go przekazał. Powiedział, że jestem jedynym, kto potrafi o niego zadbać. I że teraz to nasza wolność. (Перед смертью он отдал его мне. Сказал, что я единственный, кто сможет о нём позаботиться. И что теперь это наша свобода.) Киган смотрел на байк, на Дина, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Свобода. Это слово, сказанное Дином, звенело в воздухе, напоминая о том, что Киган потерял. Байк, который когда-то был символом общей мечты, теперь стал напоминанием о двух разных путях, о двух разных жизнях. Дин получил свою свободу, а Киган… стал её тюремщиком.

***

Киган не рассказывал, что с ним было. Ни про RTG. Ни про то, что пришлось делать. Ни про то, кем он стал. Он сидел на бампере, смотрел, как Дин заходит в поворот, как держит баланс, как машет рукой зрителям — и чувствовал себя чужим даже среди самых родных мест. Он не вернулся. Он просто заехал посмотреть, что потерял. Сначала он часто приезжал. Дин радовался, показывал новинки, байки, трек, говорил: «Останься дольше». И Киган оставался — на день, на два. Сидел с ним в гараже. Катался. Молчал. Смеялся. Делал вид. Но с каждым визитом становилось всё тяжелее. Тяжелее дышать, тяжелее не сказать правду, тяжелее оставаться. Каждый раз, когда Дин смеялся — внутри него будто что-то рвалось. Он восхищался им. Он завидовал. Он злился на себя — за то, что не может быть таким же. Он стал приезжать реже. Писал: «Завал на работе», «Слетел контракт», «Сорвались рейсы». Дин всё понимал и ждал. Но каждый раз, когда Киган всё же появлялся — встречал как родного. А потом Киган просто исчез. На три года. Без звонка. Без писем. Без объяснений. Исчез — и спрятался в шуме моторов, в гудении шин, в адреналине трасс и миссиях RTG, где всё снова стало проще: Ты или тебя. Никаких старых друзей. Никаких воспоминаний. Он больше не был частью Лодзи. Он был чем-то другим. Слишком сломанный, чтобы быть собой. Но слишком живой, чтобы быть мёртвым.

***

Прошло три года с тех пор как Киган был в Польше. Он не собирался возвращаться. Но звонок пришёл как обычно — без прелюдий, без лишних вопросов. Чёткий голос, короткий приказ: — Польша. Вельборн. “Химера”. На экране — файл. Фотографии. Документы. Досье. Сведения, которые могли бы кого угодно заставить задать вопрос: «А точно ли мы на той стороне?». Но Киган не задавал вопросов, а RTG не объясняли. Они приказывали. Компания “Химера” — прикрытие. Официально — частная военная структура. На деле — оптимизированная логистика оружия, людей, информации. Слишком дерзко. Слишком автономно. Слишком много проблем для RTG. Последней каплей стал слив данных — об оружейных маршрутах RTG в Йемене. Было принято решение — действовать изнутри и Киган был идеальным кандидатом. RTG хорошо знали: он говорит на польском, у него есть история, знания и — самое главное — он умеет притворяться. Киган молча выкурил сигарету, глядя на карту и криво усмехнулся. Будто вся его жизнь — все потери, кровь, боль — были подготовкой к этому заданию. К этой точке. К “Химере”. И не подозревал, что впереди —не только данные, которые нужно слить, но и она. Джин. Та, что всполыхнёт в нём то, что он давно похоронил. То, о чём сам себе запретил думать. Он считал, что от него ничего не осталось —лишь голая выучка, стальной взгляд, пустота в груди. Но стоило ей появиться, в пыльной мастерке, с руками в масле, с этим смешком, и в Кигане что-то дрогнуло. Он даже не сразу понял. Просто замер, как будто на мгновение мир перестал грохотать внутри. А потом стало страшно. Потому что оказалось —внутри него ещё что-то живое. Что-то, что может пульсировать, откликаться, желать. Киган сидел на лавке, наблюдая за ней. Она носилась по треку, словно воплощение скорости и дерзости. Он не мог оторвать от неё взгляд. Полчаса он просто смотрел, как она укрощает мотоцикл, как сливается с ним в единое целое. А когда Джин подошла ближе, что-то внутри Кигана сжалось. Дин обнял её, и эта картина, такая естественная, такая нормальная, ударила Кигана больнее, чем любой удар в бою. Дин был светом, а она… она была его отражением. И Киган чувствовал, как этот свет обжигает. Он «сканировал» её, как привык сканировать цель на задании. Каждую деталь. Пытался найти изъян, причину, чтобы отстраниться, чтобы вернуть себя в привычное оцепенение. Но её живая энергия, эта лёгкость, с которой она существовала, проникала сквозь его броню. А потом увидел инициалы, выведенные фломастером на ее перчатках: КР. Его инициалы. Случайное совпадение или злая шутка судьбы? И тщательно выстроенная стена, которую он годами возводил вокруг себя, вдруг дала едва заметную трещину. Она протянула руку, её взгляд был любопытным и немного настороженным. Дежурная шутка Кигана сорвалась с губ сама собой, как защитная реакция. Глупо, но когда их руки соприкоснулись, он почувствовал то, чего давно не ощущал: слабый, едва уловимый пульс. Его собственный. Джин была Дина. Полностью. Без остатка. Этот взгляд — для него. Этот смех — ради него. Этот огонь в голосе, в жестах, в каждом шаге — всё принадлежало Дину. А Киган... Киган только наблюдал. Стоял в тени, в углу бокса, курил, сжимая зубы так, будто это могло сдержать всё, что поднималось внутри. Он знал, что не имеет права хотеть. Ни её, ни тепла, ни этой жизни, которую мог бы прожить. Но всё равно хотел. Проклинал себя с каждым взглядом, с каждым движением её запястий, с каждым разом, когда она обнимала Дина, не глядя по сторонам, как будто в мире не было никого, кроме них. И это стало его самым большим предательством. Даже если он ещё ничего не сделал. Даже если просто стоял и смотрел. Он уже предал. Потому что хотел то, что не принадлежит ему. Киган чувствовал, что эта встреча не случайна. Его задание, «Химера», Лодзь… Всё это вело к ней. К Джин. И он уже знал, это будет его самым большим испытанием. Не слить данные, не выжить, а сохранить себя. И знал, если однажды выбор встанет между заданием, Дином и ею — он не уверен, что выберет правильно.