Глава 35. Слишком живой, чтобы быть мертвым. Часть II

Год прошёл быстро. Слишком быстро. Киган и Джин проводили много часов вместе. Он был её тренером — жёстким, сосредоточенным, немногословным и при этом — надёжным человеком. Джин привыкла к нему, будто к части трассы: его молчаливое присутствие, усталый взгляд, сигарета, тлеющая в пальцах, и скрещённые на груди руки, пока она делала круг за кругом. Он знал её мимику, когда она злится, когда на пределе, когда сомневается — раньше, чем это понимала она сама. Утро начиналось с кофе и трека и заканчивалось — тоже ею. Даже если её не было рядом, она оставалась в нём: в мыслях, в движениях, в пальцах, сжимавших руль мотоцикла. Он пытался держать это в узде, но это была ложь самому себе. Они вместе прошли два чемпионата. Первый — третье место. Джин едва не прокусила губу от разочарования, но Киган был в ней уверен: «Это не конец.» На втором — они вырвали серебро. Когда она запрыгнула к нему после финиша, вцепившись руками в шею, смеясь и сияя, он позволил себе — пусть на секунду — закрыть глаза. Почувствовать её дыхание, её запах, её смех в своей груди. Не как тренер. Как мужчина. Он уже не мог остановиться и она всё чаще улыбалась именно ему. Искала взглядом. Болтала, смеялась, дразнила. Касалась его руки, будто случайно. А может — не случайно. Так хотелось думать. Он помогал ей подняться после неудачного заноса — и пальцы сжимались на её талии чуть крепче, чем нужно. Задерживал взгляд, когда она в очередной раз поправляла шлем, откидывала волосы с лица, ругалась сквозь зубы. Она была огнём и он в нём горел. Но молчал. Она относилась к нему как к другу, как к брату по оружию. Он знал — стоит шагнуть ближе, и всё рухнет. Ведь Дин всё ещё был где-то между ними. Но в нём уже копилась буря.

***

Днём — пыль трассы, тренировки и Джин. Ночью — кровь. Холод. И настоящая работа. Он не терял фокус ни на секунду. Пока Джин училась держать дугу на высоких скоростях, Киган выстраивал свой собственный маршрут — в недра “Химеры”. RTG ждали отчётов. Ожидали прогресса. И он его давал — в нужной дозе. Информацию приходилось выпытывать, выбивать, красть. Он был аккуратен, но не щадил никого. Киган понимал: RTG не прощает ошибок. Тех, кто знал лишнее, больше не было. Всё это время он создавал себе прикрытие. Псевдолегенду. Участвовал в подпольных треках, знакомился с нужными людьми, слушал, записывал, вербовал. Спустя время ему устроили встречу с рекрутером “Химеры”. Парень был молод и воодушевлён. Кигану не нужно было даже особо стараться. Он мог бы пройти с блеском. Но специально делал мелкие ошибки — чтобы не показаться слишком гладким, слишком подготовленным. Чтобы влиться “естественно”. — Ты немного дикий, Росс. Но в тебе есть ядро, — сказал рекрутер, щёлкнув зажигалкой. — Прошёл тяжёлый путь? — усмехнулся он, не зная, как близко был к правде. Киган только кивнул. — Я умею слушать. И делать то, что нужно. Через неделю он получил официальное подтверждение: допуск одобрен. Его имя внесли в базу, выдали идентификатор. Химера открыла ворота. Но Киган не спешил. Потому что впереди был.. финал. Они готовились к последнему чемпионату. Nevada Dustline. Цель была одна: первое место, не иначе. Каждый день Киган продолжал ловить себя на том, что ждёт её. Считает минуты. Каждую ночь — что думает о ней. Он как мог сдерживал в себе это. До одного дня. Потому что чувства, даже самые запретные, не умеют вечно прятаться в тени.

***

Вечер в Неваде. Съёмная квартира, тихая улица. За окнами — раскалённый воздух пустыни, медленно остывающий под тяжестью наступающей ночи. В комнате пахло дешёвым бурбоном. Киган сидел на диване, развалившись со стаканом в руке. Он не помнил уже, какой по счёту. Третий? Пятый? Джин возилась у стола, в майке и своих чёртовых спортивных шортах, загнув ногу на стул. Блокнот, чертёж подвески, смазка под ногтями. — Завтра нельзя рисковать на повороте у южной связки, — бормотала она, не поднимая глаз. — Слишком мягкое сцепление. Надо сбросить заранее, тогда в дугу нормально зайду. Киган качнул головой. — Ты с ума сходишь по этой трассе. Она подняла голову. — Я не сходила бы с ума, если бы у меня был мот, как у Ланкастера. Он кивнул и отпил. Глоток уже был безвкусным. — Он плохо тормозит двигателем. Ты его обгонишь. Джин вернулась к бумагам, вновь погружаясь в свои расчёты. А Киган… был слишком расслаблен. Слишком пустой. Он смотрел, как она закусывает губу, как на лбу у неё появляется складка, когда она сосредоточена. — Ты хоть немного волнуешься? — вдруг спросила она, бросив на него взгляд поверх плеча. Он усмехнулся. — Именно поэтому я выпил уже полбутылки бурбона. Это мой способ переживать. Она фыркнула. — Я серьёзно. Киган откинулся головой на спинку дивана, закрыл глаза. — Я боюсь не трассы. А того, что будет после. Она отложила блокнот. — После? Он открыл глаза. Взгляд — чуть затуманенный от алкоголя. Но в нём — глубина, страх и нежность, скрытая под поверхностью. — После завтрашней гонки. Когда ты займёшь первое место. Всё закончится. Джин нахмурилась. — С чего ты это взял? Он не ответил. Просто поднялся с дивана, медленно подошёл, опустился на стул возле неё. Облокотился на стол локтем. — Ты пришла к своей цели. — Голос Кигана был хриплым, словно слова давались ему с трудом. — Я больше тебе не нужен. Он сказал это просто. Без драмы. Как констатацию. Как приговор самому себе. Джин пару секунд молчала, а потом нервно усмехнулась и покачала головой. — Ты серьёзно? Она развернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. — Киган, я бы даже не дошла до этой грёбаной Невады, если бы не ты. И сейчас ты говоришь — «я больше тебе не нужен»? Она улыбалась, но в этой улыбке дрожала какая-то боль и уязвимость. — Дальше будет только сложнее. Чем выше забираешься, тем больнее падать. И если ты будешь рядом — мне будет… легче. Спокойнее. Если бы ты… хотел... Последнюю фразу — она произнесла тихо. И тогда её пальцы коснулись его руки. Осторожно. На грани дружеского жеста. Он хотел сказать ей, чего бы хотел. Сказать, что просыпается каждое утро только благодаря мысли о ней. Что он задыхается от желания остаться. Остаться навсегда. Но слова застряли. Где-то в горле. В груди. Между рёбер. Его дыхание стало тяжёлым. Бурбон в крови растопил последние тормоза. А её пальцы на его руке… Такое невинное прикосновение, но оно вспыхнуло в нём как спичка, брошенная в бочку бензина, разжигая пожар. Он не сказал ничего. Резко подался вперёд и прижал к себе. Губы — к губам. Рука — к затылку, жадно, будто боялся, что она исчезнет, если отпустит хоть на миг. Всё, что он сдерживал, — вырвалось наружу. В ушах звенело. Он не слышал ничего, кроме собственного бешеного сердца, которое колотилось в груди. Не слышал её слов. Её просьбу остановиться. Только почувствовал, как она упёрлась в его грудь. Пыталась отстраниться. А он не мог. Он жаждал её, всей душой, всеми воспоминаниями, годами одиночества, всем, что он потерял. И только когда по щеке хлестнул резкий удар — всё оборвалось. Мир замер, остановился. Он отпрянул. Как будто вынырнул из тумана, вернувшись в реальность. Она вскрикнула, почти одновременно с тем, как его губы отпрянули. — Твою мать! — вырвалось из неё, когда резкая боль пронзила запястье. Джин отшатнулась, инстинктивно прижав руку к груди. Кисть пульсировала, больно, будто в суставах что-то надорвалось. — Что на тебя нашло?! — прошипела она, глаза блестели от боли и растерянности. — Ты с ума сошёл?! Киган застыл. Он смотрел на неё, словно слова не доходили до сознания. Только потом — только когда заметил, как она держится за руку, как скривилось её лицо от боли. Он понял, что сорвался. Он всё испортил. — Прости. Я… не должен был… Дай посмотрю. Киган сделал шаг ближе. — Не подходи. — голос Джин дрогнул, но остался твёрдым. Он  остановился и отступил. — Я не буду. Клянусь. Джин... Я просто....перебрал. Она не ответила, пальцы всё ещё сжимали запястье — теперь сильнее, с желанием не только унять боль, но и сдержать всё, что рвалось наружу. — Нужно приложить холод и зафиксировать. У тебя, скорее всего, растяжение. Киган направился на кухню. Нашёл лёд, обернул его в полотенце, вернулся и положил на стол. — Приложи, минут на десять, потом тугая повязка. Она взяла лёд и приложила к пульсирующему запястью. Он стоял, глядя на нее. Джин едва заметно дрожала — то ли от боли, то ли от напряжения. Киган сжал руки в кулаки, проклинал себя за свою слабость, за свой срыв. Всё внутри него рвалось: сбежать — или, наконец, сказать. Но он устал от бегства. Он выдохнул медленно, выпуская из себя все страхи, всю боль, которая копилась годами. — Я знаю, что не должен. Что не имею права хотеть... тебя, — его голос был полным отчаяния. Она не подняла взгляд и замерла. — Я держал это в себе год. Год, чёрт возьми. Думал, пройдёт. Думал, смогу быть рядом и не срываться. Но ты… ты не просто в моей жизни. Ты во мне. Под кожей. В мыслях. В каждом грёбанном дне, — слова вырывались из него, как исповедь. Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с себя всё, что копилось и подошёл ближе. — Я никому этого не говорил. Никогда. Но, к чёрту всё… Только скажи слово и я брошу всё. Мы уедем. Завтра, хоть сейчас. Неважно куда. Мне плевать. Только скажи, Джин. Что ты тоже... это чувствуешь. Она медленно подняла голову. Её глаза встретились с его. — Я люблю Дина, Киган. Прости. Он кивнул. Он услышал то, что и так знал, но надежда, такая хрупкая, сейчас разбилась вдребезги. — Я… я не хотела, чтобы так вышло, — добавила она, с искреннем сожалением. — Всё хорошо. Но ни черта не было хорошо. Он подошёл к двери. Повернулся, взглянул на нее. — Знаешь… Я всю жизнь был чужим. Везде. В детдоме, в США и на родине, да даже в собственной коже. Но рядом с тобой… хоть на секунду… мне казалось, будто я на своём месте. Но я… наверное, просто останусь тем, кто был рядом, когда тебе это было нужно. И кому не хватило права быть чуть ближе. Дверь захлопнулась, оставив после себя стук капель, стекающих с полотенца, обёрнутого вокруг льда. И эта ночь, до завтрашнего чемпионата, теперь казалась вечностью, бесконечным, тягучим временем, наполненным лишь болью и сожалением.

***

Киган проснулся ещё до рассвета. Тело ломило, голова была тяжёлой — не от выпитого, не от усталости, а от того, что внутри него будто выжгли дыру. Но он встал. Он должен был. В этом дне — последний шанс почувствовать себя нужным. Последний шанс быть рядом хоть как-то. Джин подумает, что его не будет. Что он исчезнет, как это делают мужчины после признаний, после отказов, после провалов. Но Киган Росс не был из таких. Он уходил, но если обещал что-то — держал до конца. Он приехал первым. Проверил байк, обошёл весь трек, пообщался с механиками, выдал распоряжения, зарядил команду. На лице улыбка — та, что отрепетирована годами. Всё было идеально. Всё, кроме одного: Джин ещё не было. И когда он увидел её — наконец — идущую к техзоне, со шлемом в руке, с низко опущенным взглядом, сердце дрогнуло. Она была собрана, как всегда. Но в её движениях чувствовалась тяжесть. Не только из-за повязки на запястье. Он знал — из-за него. Он выдохнул и улыбнулся. Как будто ничего не случилось. Как будто не хотел вывернуть себя наизнанку прошлым вечером. — Доброе утро, чемпионка. — произнёс он бодро, его голос был на удивление ровным. — Как настрой? Она чуть нахмурилась. Не ожидала, что он скажет именно так. Он видел, как дрожат её пальцы. Как она не знает, как быть с ним теперь. И тогда он сделал единственное, что мог — сделал вид, что всё в порядке. — Нормальный… — неуверенно ответила она. — Эй. — Он чуть коснулся её плеча. — Парни из федерации уже на месте. Включайся. Покажи им, кто здесь лучшая. Он не дал себе смотреть ей в глаза слишком долго. Не дал себе ни единой слабости. Потому что слабость — это то, что уже случилось. Вчера. Он говорил чётко, профессионально, будто ни один нерв в нём не дёргался. — Ветер северный, но не сильный. Песка немного. Шпилька подсохла, можешь идти агрессивнее. У тебя есть всё, чтобы взять это. Ты готова. — Киган… — тихо позвала она. Он знал, что она хочет сказать. «Прости», «Спасибо», «Я не хотела». Ни одно из этих слов ему больше не нужно было. Он уже всё понял. Он просто кивнул и отступил. — Сделай это, Джин. Он стоял в стороне, наблюдая, как она идёт к старту. Как надевает шлем. Как собирается. Как превращается в силу, которую он помог вырастить. Она не знала, но в этот момент Киган молился. Без слов, без бога, без надежды — просто всей своей сутью. Чтобы она победила. Чтобы обрела всё. Чтобы, когда она уйдёт — у неё осталось нечто светлое, воспоминание о нём.

***

Сухой ветер Невады гнал пыль по трассе. Солнце слепило даже сквозь тёмные визоры, превращая мир в золотистое марево. Киган стоял у ограждения, взгляд цеплялся за каждый поворот, за каждую кочку, за каждый жест Джин. Она стартовала не идеально — слишком широкая дуга на первом, потерянная секунда на втором круге. Вторая позиция. Пока. Он видел, как она сжимает руль, левая кисть в бинте, но ни одна мышца не дрожит. Она в фокусе. — Давай, давай… — тихо проговорил Киган, сам не замечая, как стиснул зубы. Пятый круг. Первый на позиции— фаворит из Техаса, гнал безошибочно, как машина. Джин шла второй. Но она приближалась. Она дышала ему в спину, отрабатывала точно каждый поворот. И вот — последний сектор. Резкий занос, гравий летит из-под шин. Она идёт ва-банк. Киган увидел, как её байк чуть срывает — но она держит. Зашла острее. Рисковала. Она выстрелила вперёд на финишной прямой, обогнав техасца буквально на полкорпуса. Пыль. Визг тормозов. Оглушительные аплодисменты. Сигналы судей. Победа. Она остановилась и сняла шлем — лицо в пыли, волосы выбились из-под подшлемника. Но улыбка — яркая, настоящая. Она сделала это. Киган не пошёл к ней. Он смотрел издалека. Как её подхватывают, словно героиню. Как вручают флаг. Как все кричат её имя, её победное имя. А он стоял, как тень. Как тот, кто отдал всё — и теперь должен уйти. Киган стоял у края, растворённый в суете чужого триумфа. Он наблюдал, как Джин сжимает в руках кубок. Смех был звонким, уверенным. Флеши камер слепили, аплодисменты сливались в гул.

***

Позже, в техзоне, когда всё стихло, Джин собирала вещи. Киган подошёл ближе. — Ну что, чемпионка... теперь тебе прямая дорога в зал славы. Она улыбнулась, бросив быстрый взгляд через плечо. — Нам лучше улететь завтра утром. Я хочу успеть на турнир Дина. Киган кивнул и отвел взгляд. — Лети. Я проконтролирую, чтобы байк и всё наше снаряжение отправили. — А ты не пойдёшь на турнир? — Если всё будет без проблем — вылечу вечером. Она кивнула, убирая ключ в рюкзак. — Тогда до встречи. Киган чуть усмехнулся. — До встречи. Но внутри — всё саднило. Она отвернулась, шагнула прочь, с рюкзаком за спиной и медленным, уверенным шагом. Словно всё, что было — их утро, их тренировки, их год — теперь упаковано в рюкзак и уходит прочь. А он остался стоять. Он знал: они сейчас прощаются. Может, не навсегда — но точно в последний раз такими. Как тренер и гонщица. Партнёры. Друзья — или почти. Уже не будет «ещё одного круга». Не будет «подстрахуешь на повороте». И если встреча и случится — она будет другой. Вот он тот момент. Тот, когда ты остаёшься мужчиной, которого не выбрали. И это было невыносимо. И дело не в гордости. Это про остатки того, что в нём ещё дышит. Сдаться — значит признать, что был лишь фоном в её жизни. А он больше не может быть «на время». Не может быть в тени. Просто не может. Потому что если он сейчас он откажется от нее — тогда всё, что он когда-то чувствовал, всё, за что держался, всё, что в нём было живым — умрёт. И, может быть, он больше никогда не вернётся из этой пустоты.

***

Поздний вечер. Один день спустя. Познань. Машина стояла в тени, под кривой липой. Свет фонарей не доставал до стекла, оставляя салон во мраке. Только красная искра сигареты то и дело вырывала из темноты резкие скулы Кигана. Он сидел, откинувшись на спинку, с одной рукой на руле, напряжённо вглядываясь в пустоту перед собой. Окно было приоткрыто. Внутрь просачивался сырой запах ночной Познани — мокрый асфальт, лёгкая гарь, чей-то далёкий смех. Всё это звучало фоном к мыслям, от которых он не мог избавиться, которые душили его. Дом, на который он смотрел, был обычным. Но не для него. Там она, возможно, сейчас сидит, пьёт чай, смеётся с Дином. Или просто спит, укрывшись одеялом, обнимая не его. Киган сжал сигарету в пальцах, как будто мог раздавить всё, что его душило. Он не знал, чего ждал. Вероятно, ничего. Просто быть рядом, хотя бы так, из тени, как всегда. Экран телефона внезапно вспыхнул в темноте. Он уставился на надпись, надеясь, что она исчезнет. Но звонок продолжался, настойчивый, требовательный. Он потянулся и нажал "ответить", не сказав ни слова. — Слишком долго вне зоны, Росс. Нам не нравится, когда ты забываешь, кто ты. И на кого работаешь. Мы вложили в эту операцию больше, чем ты можешь себе представить. Где результат? Киган затянулся, сигаретный дым жёг глаза. — Я почти внутри. Через неделю начну работу из самой Химеры. — "Почти" — это не результат. Последний отчёт — сырая бумажка. Нужны чёткие связи. — Я сказал, у меня неделя. У меня есть доступ, есть легенда, меня уже приняли. — Надеюсь, ты не подведёшь, Киган, иначе... Связь оборвалась. Киган сидел молча. Он выжал руль до хруста кожи, потом разжал пальцы. Служба в "Химере". Форма, документы, ID. Всё подготовлено. И если RTG хотят результат — они его получат. Всегда получают. Так или иначе. За окном мелькнули силуэты. Киган затаил дыхание. Его рука с сигаретой замерла на полпути. Джин. Она стояла у окна — в одной футболке, с чашкой в руках. Свет из кухни мягко очерчивал её фигуру. Дин подошёл сзади — легко, как будто делал это сотни раз. Обнял её за талию, прижался щекой к её плечу. Она наклонилась чуть назад — знакомое, уютное движение. Улыбка. Она повернулась к нему — и поцеловала. Спокойно, нежно. По-домашнему. Как с тем, кого ты любишь. Киган не шелохнулся. Он видел их вместе сотни раз. Но внутри — всё начало медленно, вязко сжиматься. Грудь будто наполнили бетоном. Киган учил её побеждать. Но всё, чего она хотела — это взгляда другого человека. Он не мог её винить. Но не мог и отпустить. Вся его жизнь, шаг за шагом, вела его к ней. Он снова и снова отказывался от себя, верил, что не заслуживает право на свет. А теперь, смотрел, как свет достался другому. Киган тяжело выдохнул. Сигарета погасла между пальцев. Где-то внутри него что-то надломилось. Нечто старое, вытянутое из детства, из ангаров RTG, из кровавой стали, из ночей с кодовыми именами и телами, которые он хоронил. Завтра утром Киган будет на турнире. А сегодня ночью, он начинал войну за то, что не может отпустить.

***

Познань. Позднее утро. Запах бензина, утрамбованной земли и горячего металла висел в воздухе. Вокруг — гул толпы, щелчки камер, шум двигателей, доносящийся с трассы. Кейт стояла у питлейна, поправляя волосы, забранные в хвост. Куртка команды накинута поверх гоночной формы, взгляд бегал по спискам, но, кажется, в голове её сейчас были совсем другие мысли. Киган подошёл тихо. Она обернулась — и на лице вспыхнула улыбка. Тёплая, искренняя. — Ты успел! Киган усмехнулся, кивая: — Как всегда вовремя. Где Дин? — спросил он, осматриваясь. — Он в гараже, — ответила Кейт. — Готовит байк. — Типа не доверяет механикам? — приподнял бровь Киган. — Типа "никто лучше меня не знает, как он дышит", — с усмешкой передразнила она. Киган кивнул и подумал, как легко снова оказаться здесь. Среди треков, байков, побед. И с ней. Но внутри всё иначе. Слишком много решений было принято. Слишком многое невозвратно. Он ещё раз посмотрел на неё и с трудом отвёл взгляд. — Пойду найду Дина. — сказал он. — Проверю как он. Кейт фыркнула: — Удачи. Он сегодня напряжённый. Как будто чувствует, что гонка будет непростая. Киган не ответил. Он и сам чувствовал это. Всё будет непросто.

***

В гараже над байком склонились двое, Дин и механик в форме команды. Пальцы в мазуте, инструмент в руке, разговор — короткий, сосредоточенный. Когда Киган вошёл Дин поднял голову и его лицо осветила улыбка. — Jesteś! (Ты здесь!) — Дин быстро выпрямился, отложив гаечный ключ. — Cieszę się, że przyjechałeś. (Я рад, что ты приехал.) Киган кивнул, пряча руки в карманы куртки. — Jak mógłbym to przegapić? (Как я мог такое пропустить?) В этот момент мимо прошёл механик, вытирая руки тряпкой. — Skończyłem z zawieszeniem. Idę sprawdzić, czy wszystko gotowe w pit-lane. (Я закончил с подвеской. Пойду проверю, всё ли готово на пит-лейне.) — Świetnie, Tomasz. Widzimy się na starcie. (Отлично, Томаш. Увидимся на старте.) Механик вышел, оставив их вдвоём. Дин подошёл ближе к Кигану. — Chciałem ci podziękować. (Я хотел тебя поблагодарить.) — To, co osiągnęła Jean, to też twoja zasługa. Trenowałeś ją, prowadziłeś, byłeś obok. Jestem ci za to wdzięczny. (То, чего добилась Джин — это и твоя заслуга. Ты её тренировал, вёл, был рядом. Я благодарен тебе за это.) Киган чуть качнул головой, отмахнувшись: — To nie ja. To ona. Ja tylko pokazywałem drogę. (Это не я. Это она. Я просто показывал путь.) — Jechała jak wiatr, Dinе. Powinieneś ją zobaczyć… Była niesamowita. (Она гнала, как ветер, Дин. Ты бы её видел… Она была потрясающая.) На секунду голос предательски дрогнул. Но он справился. Дин улыбнулся, тепло, по братски. — Cieszę się, że to właśnie ty byłeś przy niej w tym momencie. Że mogła na ciebie liczyć. (Я рад, что именно ты был рядом в этот момент. Что она могла рассчитывать на тебя.) Киган отвернулся, как будто смотрел на инструменты, хотя всё перед глазами расплывалось. — Ty zrobiłbyś to samo na moim miejscu. (Ты бы поступил так же на моем месте.) Дин притих на секунду. Взял в руки перчатки, повертел их, будто собирался сказать нечто важное и выдохнул. — Wiesz… Myślę, że dziś zrobię to. (Знаешь… Я думаю, сегодня я это сделаю.) Киган слегка нахмурился: — Co takiego? (Что именно?) Дин посмотрел на него, в глазах — волнение. — Oświadczę się jej. (Сделаю ей предложение.) — Po wyścigu. Jeśli wygram…(После гонки. Если выиграю…) — он улыбнулся, немного неловко, как подросток. Тишина повисла между ними на мгновение. Киган будто не сразу понял или не хотел. Он опустил взгляд. Челюсть сжалась. — Jesteś pewny? (Ты уверен?) — Tak. (Да)— просто сказал Дин. — Jestem gotów. Dzin to… coś więcej. Wiesz? ( Я готов. Джин — это... нечто большее. Понимаешь?) Дин чуть засмеялся. — Mam pierścionek. Mały, ale wybrałem go miesiąc temu. Noszę go przy sobie. (У меня есть кольцо. Маленькое, я выбрал его месяц назад. Всегда ношу с собой.) Киган ничего не ответил. Только кивнул. Внутри всё горело. Он слышал, как сердце колотится в ушах. Хотел что-то сказать — но не было слов, которые не стали бы ложью. Дин хлопнул его по плечу. — Chciałem, żebyś wiedział. Bo jesteś częścią tej drogi. Dzięki tobie ona uwierzyła w siebie. (Я хотел, чтобы ты знал. Потому что ты часть этого пути. Благодаря тебе она поверила в себя.) — Jeśli wszystko pójdzie dobrze… Chciałbym, żebyś był świadkiem. (Если всё пройдёт как надо… Я бы хотел, чтобы ты был свидетелем.) Киган рассмеялся. — Zobaczymy. Najpierw wygraj. (Поглядим. Сначала выиграй.) Его взгляд скользнул по мотоциклу, по тросам, рычагам. — Wszystko gotowe? (Всё готово?) Дин кивнул: — Prawie. Muszę jeszcze raz sprawdzić przedni zacisk. (Почти. Нужно ещё раз проверить передний тормозной суппорт.) — W poprzednim wyścigu czułem, jakby brakowało ciśnienia w układzie. (В прошлой гонке ощущалось, будто не хватало давления в системе.) — Ten nowy silnik jest za mocny. (Этот новый двигатель слишком мощный.) Киган кивнул, словно обдумывая: — A przewody hamulcowe? Są w porządku? (А тормозные магистрали? Всё в порядке?) — Tak, ale wymieniłem płyn hamulcowy wczoraj. Może się nie odpowietrzyło do końca. (Да, но я вчера поменял тормозную жидкость. Возможно, не до конца прокачал систему.) — Zaraz się tym zajmę. Idź — chciałeś zobaczyć się z Dzin przed startem, tak? (Сейчас сделаю. Иди — ты хотел увидеться с Джин перед стартом, да?) Дин улыбнулся, с благодарностью взглянул на Кигана и хлопнул его по плечу: — Dzięki, Kigs. (Спасибо, Кигс.) Дин ушел. Помещение затихло. Гул моторов на треке, голоса издалека, всё будто приглушилось. Остался только Киган. И мотоцикл. Он стоял, не двигаясь, взгляд прикован к переднему колесу. К тормозной системе. К детали, которую нужно было просто...немного ослабить. Всего один поворот. Пол-оборота ключа. Не фатально. Не сразу. Просто…чтобы он не вошёл в тот вираж так, как планировал. Чтобы ушёл чуть дальше траектории. Чтобы не добрался до неё с кольцом. Чтобы мир снова стал… справедливым?

***

Сирия. Настоящее время. Киган проснулся резко, будто из-под воды — с шумным вдохом и гулом в ушах. Сердце стучало неравномерно. Свет едва пробивался сквозь плотные шторы. Комната всё ещё была тёмной. Киган не сразу понял, как оказался на кровати. Последнее, что помнил — пол, холодный под ногами и то, как его голос дрожал от бессилия. Всё остальное было черным провалом. Он не знал, сколько проспал. Тело болело, но разум был чист — опасно чист. Он больше не кричал. Не швырял вещи. Не проклинал всё подряд. Тишина была ледяной и смертельно точной. В ней он услышал главное. Он не может отпустить её. И не отпустит. Даже если придётся нарушить все клятвы, даже если нужно будет стереть остатки совести. Даже если снова придётся запачкать руки. Он встал с постели. На автопилоте прошёл в ванную, умыл лицо, взглянул в зеркало. Отражение смотрело в ответ — с глазами, в которых осталась только одна вещь. Решимость. Он знал, что вернёт её. Неважно как. Неважно чем это закончится. Он больше не сомневался потому, что если он не борется за неё — то всё, что он прожил, — было напрасно. И он не позволит, чтобы его жизнь оказалась просто чередой проигрышей. Даже если последняя ставка — это он сам.