Глава 38. Наполовину

(Трек главы Fall Of Envy — Incomplete) Аризона. Пыльный городок в паре часов от мексиканской границы. Скромный домик, местами покосившийся, но обжитой. Внутри тихо, только тикали старые часы на стене и поскрипывал деревянный пол. За кухонным столом сидели Лешек и Леон. На столе поцарапанная шахматная доска, фигуры разъехались после очередного неудачного хода. — Почему ладья не может взять вот так? — Леон нахмурился и с раздражением ткнул пальцем в доску. — Что за глупая игра. — Это не игра, Леон, — спокойно возразил Лешек, поправляя фигуры. — Это стратегия. Она учит терпению, просчёту, умению ждать. Всё это однажды тебе пригодится в жизни. Мальчик фыркнул, скрестил руки на груди. — Терпению… ждать… — он буркнул, глядя в сторону. — Лучше бы мы учились драться, а не фигуры двигали. — Драться — просто, — Лешек чуть улыбнулся. — А вот думать, прежде чем ударить, это сложнее. Леон не ответил. Щёки пылали, взгляд упрямый, но в глубине, что-то ранимое, что он всегда пытался прятать за дерзостью. На диване сидела Мария. Локти на коленях, пальцы переплетены. Она нервно постукивала пяткой по ковру, взгляд был прикован к полу. — Джин сказала, когда её ждать? — наконец спросила она. — Она должна вылететь сегодня, — отозвался Лешек, не поднимая глаз от доски. — Думаю, завтра к вечеру вы увидитесь. Мария провела руками по лицу, задержав пальцы на висках. — Скорей бы уже это закончилось… В комнате повисла тишина. Леон, будто желая отогнать её тяжесть, схватил ладью и демонстративно перескочил ею через все фигуры, поставив прямо рядом с королём. — Шах! — с вызовом бросил он. Лешек поднял на него взгляд. На мгновение в глазах мелькнуло слишком знакомое упрямство. Словно Кейт снова сидела напротив него, только в детской версии. Но вместо того, чтобы поправить мальчишку, он тихо улыбнулся и просто сказал: — Ну что ж… шах. Леон подскочил со стула. — Мне надоело! Это жутко скучно! Он прошёл в гостиную и его взгляд сразу зацепился за ружьё, висевшее на стене. — Вау… Оно настоящее? — Леон, прекрати, — резко бросила Мария. — Всё нормально, Мария, — Лешек поднялся и подошёл ближе. — Да, Леон, оно настоящее. — А я могу пострелять?! — глаза мальчишки загорелись, улыбка расползлась по лицу. — Леон! — взгляд Мария стал грозным. Лешек только усмехнулся. — Не думаю, что это хорошая идея, но я могу показать поближе. Только аккуратно. Оно заряжено. Глаза Леона вспыхнули азартом. Он замер, будто не веря, что это правда возможно. Его пальцы нервно подрагивали, как будто уже ощущали холодный металл. Мария только тяжело вздохнула и качнула головой. Лешек снял ружьё со стены. Металл скрипнул в креплении, и Леон застыл, широко раскрыв глаза. — Подойди, — сказал Лешек, серьёзно, без улыбки. Леон шагнул ближе, будто в какой-то тайный ритуал. — Только держи обеими руками. Оно тяжёлое. Мальчишка с энтузиазмом ухватился за рукоять и цевьё, но почти сразу плечи его дрогнули. — Ого… — выдохнул он, — оно такое тяжёлое… — А ты думал, игрушка? — Лешек мягко подтолкнул приклад к его плечу, помогая удержать. — Вот так. Видишь? Никаких игр. Каждая пуля значит жизнь. Или смерть. Леон сглотнул, азарт на лице сменился растерянностью. Он посмотрел на Лешека снизу вверх, словно впервые почувствовал, что за весом оружия стоит что-то большее, чем просто «вау». — Довольно, — Мария поднялась с дивана. — Убери это, Лешек. — Спокойно, — тот мягко взял ружьё обратно, — Пусть почувствует, что такое настоящая ответственность. Леон вытер ладони о штаны и отвернулся, пытаясь скрыть, что впечатлён. — Когда-нибудь у меня будет такое же , — пробурчал он дерзко, хотя в голосе звучала неуверенность. Лешек только усмехнулся. — Когда научишься думать, а не лезть напролом, тогда да.

***

Снаружи, на обочине у дома, стояла старая «Шеви». Фары выключены, окна приоткрыты, а в салоне пахло дешёвыми сигаретами. Двое мужчин сидели молча, лишь изредка переглядывались. — Киган сказал только мальчишка, — пробормотал один, поправляя бейсболку. — Остальные? — В расход. Такой приказ. — Чисто и быстро. Нельзя привлекать внимание. Они переглянулись ещё раз. В глазах ни сомнения, ни колебаний, привычная работа. Двери открылись бесшумно, сапоги хрустнули по гравию. Лунный свет блеснул на металле оружия одного из парней. Дверь распахнулась и в проёме мелькнули тени. — Назад! — рявкнул Лешек, в тот же миг поднимая ружьё. Выстрел отдачей тряхнул всю комнату. Деревянные панели стены у двери посыпались щепками. Один из нападавших вскрикнул, согнулся, но второй среагировал мгновенно. Выстрел и Лешек осел на колени, схватившись за живот. Его глаза ещё на миг встретились с глазами Леона, когда он хрипло произнес : —Бегите. Но бежать было некуда. Мария бросилась вперёд, словно забыв про страх. Она вцепилась в руку нападавшего, закричала, отчаянно, так, что Леон зажал уши. Её крик оборвался так же резко, как начался. Она рухнула на пол, а её пальцы ещё какое-то мгновение судорожно тянулись в пустоту и безжизненно опустились на пол. В комнате запахло порохом. Леон остался стоять один, прижатый к стене. Его дыхание рвалось короткими рывками, глаза широко распахнуты. В ушах, кажется, ещё не стих крик Марии. В руках одного из мужчин появился скотч. Другой шагнул вперёд, схватил мальчика за воротник и рывком дёрнул к выходу. — Это он. — Нет! Отпустите меня! Мария! — закричал Леон. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но хватка взрослого мужчины не позволила. Всё, что он успел увидеть перед тем, как его потащили к двери, это неподвижное тело Марии, лежащее на ковре рядом с упавшими шахматными фигурами. На улице захлопнулись двери «Шеви». Двигатель взревел, пыль поднялась в воздухе скрывая отделяющуюся машину.

***

Открывок сознания вернулось к нему с металлическим скрежетом. Будто кто-то с силой рвал старую, проржавевшую жесть, где-то очень близко. Он не видел, только слышал. И чувствовал. Каждый удар от этого скрежета отдавался в его висках. — Это они! — пробился сквозь шум в ушах чей-то чужой, напряжённый голос. — Носилки сюда! Срочно нужен медик! Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Боль огнем разлилась в груди. Мрак снова накатил, поглотив звуки и свет. Второй раз его выдернуло на поверхность резкой болью, вонзившейся в бедро. Укол. Он дёрнулся, но его тут же прижали руки в перчатках, грубые и безразличные. Запах спирта ударил в нос. — ...исключить внутреннее кровотечение, — поймал он обрывок фразы, пропущенный сквозь вату в голове. Голос был чётким, без паники, но с железной ноткой. Женский голос. Яркий, режущий даже сквозь веки, свет бил сверху. Он застонал, пытаясь отвернуться, но его голову неумолимо зафиксировали. — Держите его. Не давайте двигаться. Холодные ножницы с тупым концом въелись в его потрёпанную, залитую кровью и грязью форму. Слышался мерзкий, влажный скрип ткани, которую режут вдоль тела. Пальцы в перчатках скользнули по его груди, нажимая, прощупывая рёбра. Боль, тупая и раскатистая, отозвалась глубоко внутри, заставив его снова попытаться вырваться. — Ещё один укол, — скомандовал тот же твёрдый голос. — Морфин, 10 мг. И готовьте катетер. Новая игла вонзилась в другое бедро. На этот раз боль сменилась волной тягучего, распространяющегося по венам тепла. Оно плыло вверх, к сердцу, на секунду смягчая острые углы реальности. Он почувствовал, как мышцы начали предательски расслабляться против его воли. Кто-то ловко поднял его руку. Резиновый жгут больно стянул бицепс. Потом острая, точечная боль вены, в которую входил катетер. Холодная жидкость пошла по сосудам, смешиваясь с морфием. — Давление падает. Начинаем инфузию, быстро! Его мир сузился до тактильных кошмаров. Холод пластиковой маски на лице, из которой пахнуло чистым кислородом. Липкая плёнка электродов на груди.  Постоянное, назойливое давление манжеты тонометра на руке. Руки, которые переворачивали его, обтирали, вводили что-то, прикасались к ранам, всё это сквозь барьер наркотической дремоты и всепоглощающей боли. Он пытался спросить. О ней. Просто открыть рот. Но из горла вырвался только хриплый, бессмысленный звук. — Молчи, солдат. Ты в безопасности. Мы вытащим тебя. И снова тьма, на этот раз тёплая и не такая страшная, утянула его на дно.

***

Двери операционной распахнулись с таким грохотом, что казалось, вот-вот слетят с петель. Дежурная медсестра, толкавшая каталку, была вся в пятнах чужой крови. — Потеря крови, ножевое ранение в брюшную полость! — её голос эхом раздался в коридоре. Безвольное тело Кейт с грохотом перекатили на операционный стол. Свет мощных ламп ударил в неподвижное лицо. — Одежду долой. — скомандовал мужчина в самом центре хаоса, полковник медицинской службы Майкл Фрост. Его халат был безупречно чистым, и это резко контрастировало с тем, что творилось вокруг. Медсёстры ножницами разрезали и стащили с Кейт всю одежду, обнажив худое, иссиня-бледное тело. Одна из них наложила манжету тонометра. Вторая попыталась нащупать пульс на шее. — Давление на нуле! Пульс не прощупывается! — доложила она, и в голосе прозвучала паника. — ЭКГ. — Фрост не повышал голос. На грудь Кейт налепили датчики. На мониторе зазмеилась почти прямая линия. Изредка выдавая единичные, агонизирующие комплексы. —Асистолия! — крикнул кто-то. — Прекращайте панику! Адреналин, один миллиграмм, внутривенно! Катетер второй периферический! Начинаем непрямой массаж сердца! Одна из медсестёр, взобравшись на подставку, начала давить на грудину Кейт. Ее тело безжизненно вздрагивало под каждым толчком. Фрост в это время подошёл к ране на животе. Его глаза, привыкшие к виду смертей, сузились. Он увидел торчащие из раны бинты, пропитанные до черноты. Вся нижняя часть тела была залита засохшей кровью, которая потрескалась, как старая краска. — Господи Иисусе… — кто-то из молодых врачей ахнул за его спиной. — Это кто её так... перевязал? Майк ничего не сказал. Его пальцы в стерильных перчатках осторожно обследовали края раны. —Это не перевязка. Это тампонада. Отчаянная попытка заткнуть дыру, пока тебя самого убивают. — он отвёл руку. — Потеряла полтора, может два литра. Готовьте систему для переливания! Группа крови известна? — Нет! — Тогда универсальная! И быстрее! — Фрост повернулся к медсестре с дефибриллятором. — Заряжаем до двухсот джоулей! Разряд! Грудная клетка Кейт дёрнулась на столе. Монитор показал короткую вспышку активности, и снова почти прямая линия. — Адреналин повторно! И ещё один литр физраствора, быстро! — Фрост не сводил глаз с монитора. В воздухе, перебивая запах крови, ядовито запахло йодом. Холодные инструменты зазвенели о металл подноса. — Доктор, — голос молодого врача дрогнул, — мы её теряем. Фрост посмотрел на бледное, безжизненное лицо Кейт, на её впавший живот, на эту ужасную, самодельную пробку из бинтов в ране. — Продолжаем реанимацию. Сделаем что сможем. — Разряд. И в этот момент тоненькая, зелёная линия на мониторе дрогнула. Мелкая, упрямая рябь. Эта рябь была настолько слабой, что можно было принять ее за помехи. Но Фрост, не отрывавший от экрана взгляда, уловил ее. — Стой! — его рука резко взметнулась вверх, останавливая медсестру. Все замерли, впиваясь в экран. Зеленая линия снова дрогнула. Проползла мелкая, но уже отчетливая волна. Потом еще одна. Агонизирующие комплексы сменились нерегулярным, но настоящим ритмом. — Синусовый ритм... Слабый, но есть. — Давление? — не поворачиваясь, спросил Фрост. — Шестьдесят на сорок. — Хорошо, — Фрост уже снова был в действии. Его пальцы, все еще в окровавленных перчатках, указывали на рану. — Теперь она. Осторожно. Щипцы. Он взял инструмент и ухватился за торчащий из раны комок бинтов. Ткань присохла, спеклась с плотью. — Резать, — скомандовал он. Хирургические ножницы с вошли в плоть. Фрост работал быстро, но без суеты, отсекая прилипшие волокна. С каждым куском извлеченной марли из раны сочилась темная, почти черная кровь. — Аспиратор! Трубка с жужжанием заработала, высасывая из полости жижу. Когда последний, самый большой комок был извлечен, Фрост замер, заглянув внутрь. — Гемостаз. Печень задета, но не критично. Кишечник... несколько перфораций. Промываем, ушиваем. Работаем. Он протянул руку, и медсестра молча вложила в нее скальпель. Теперь начиналась самая сложная часть, кропотливо, миллиметр за миллиметром, вернуть ее тело к жизни. Он сделал первый разрез, чтобы получить доступ к поврежденным участкам. Кровь, теперь уже алая, живая, выступила по краям раны. — Коагуляция. Запах паленого мяса, едкий и специфический, смешался с запахом йода и крови. Фрост работал отточено, словно часовщик, собирающий разбитый механизм, который едва-едва, упрямо, начал снова тикать. Через сорок минут, когда последний шов был наложен, а брюшная полость промыта и ушита, Фрост отступил от стола. Его халат больше не был безупречно белым. Он был в крови и в поту. Он снял перчатки, они с шлепком упали в металлическую емкость для отходов. Подошел к голове стола и посмотрел на лицо Кейт. Оно все еще было смертельно бледным, но синева вокруг губ отступила. На шее, слабо, но ритмично пульсировала жилка. Она дышала. Под аккомпанемент аппарата ИВЛ. — Отправляем в реанимацию, — сказал Фрост усталым голосом. — Будем наблюдать.

***

Прошло двое суток. Ровно столько потребовалось, чтобы стабилизировать Гоуста и вытащить Кейт с того света. Кабинет Фроста был островком стерильного порядка,ни пылинки, ровные стопки бумаг и монитор, с заставкой Аризонского каньона. Майкл дописывал отчёт, когда в дверь постучали. — Войдите. Дверь открылась и вошла старшая медсестра, миссис Элберт. В её руках планшет с медкартой. — Мистер Фрост, пришли результаты расширенной панели Рудковской. Вы должны взглянуть. Он отодвинул клавиатуру, протянул руку и взял планшет. Его глаза пробежали по строчкам анализов, графикам, цифрам. И замерли на одном разделе «Иммуногенетика». «Отмечается выраженный HLA-сенсибилизирующий профиль. Пациентка является носителем аллелей HLA-DRB104:04 и HLA-DQB103:02, что указывает на высокий риск развития реакции «трансплантат против хозяина» при переливании некорректированных препаратов крови.» Элберт, видя его застывший взгляд, пояснила тихо: — Синдром Вагнера-Левина. Майкл медленно поднял на неё глаза. — Вагнера-Левина? — переспросил он, и в голосе прозвучало что то большее чем интерес. Медсестра кивнула, слегка ежась под его взглядом. —Я проконсультировалась с коллегами из главного офиса, они подтвердили. Поэтому у неё была такая реакция на первое переливание. Мы вводим ей метилпреднизолон, чтобы подавить иммунный ответ. На лице Фроста появилась странная, растянутая улыбка. Он откинулся на спинку кресла, отчего оно скрипнуло. —Это интересно... — прошептал он больше для себя, — Очень интересно. Элберт старалась не смотреть на эту пугающую улыбку. —Мистер Фрост, есть ещё кое-что. — она сделала шаг вперёд и провела пальцем по планшету листая до нужного раздела. — Посмотрите анализ на ХГЧ. Майкл перевёл взгляд на новую строку. Цифры были красноречивы. —Беременность. — произнес он уже без удивления, с тем же странным любопытством. — Да... была..., — медсестра опустила голос. — Срок небольшой. Думаю, можно не освещать это в основном отчёте. Она могла попросту не знать. — Хорошо, Марта. — перебил он её резко. Взгляд его был прикован к цифрам ХГЧ. — Ты свободна. Медсестра кивнула и, не говоря больше ни слова, развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь ровным гудением системного блока. Майкл поднял руку и начал постукивать дорогой ручкой по столу. С его лица не сходила улыбка. Не радостная, не учтивая. Широкая, неестественная улыбка безумца, который только что собрал все пазлы своей самой грандиозной игры. В его глазах отражались данные с планшета, не как медицинская проблема, а как ключ. Уникальный генетический материал. Потерянная беременность. И женщина, которая теперь полностью принадлежала ему и системе. «Синдром Вагнера-Левина... — медленно повторил он. — Мать и нерождённый ребёнок... Какие возможности...» Он перестал стучать и взял планшет снова, его пальцы быстро листали страницы, выискивая новые детали. Улыбка не сходила с его лица. Теперь он знал, что Рудковска была для него ценнее, чем кто-либо мог предположить. И он не собирался упускать свой шанс.

***

Коридоры базы в 9 утра были пустым. Майкл Фрост шёл твёрдым, отмеренным шагом, держа в руке  планшет с утренними отчётами. Его безупречный халат выделялся на фоне слегка потрёпанных стен. Он постучал в массивную дверь. —Войдите! — раздался из-за двери хриплый, не выспавшийся голос. Бреннер сидел за столом, уткнувшись в ворох бумаг. На столе стояла кружка с остывшим кофе. Он не поднял головы, когда Майкл вошёл и встал по стойке «смирно». — Доброе утро, сэр. Я к Вам с отчётом о состоянии особых пациентов.  Райли  стабилен. Рудковска стабильно тяжёлая, но критические риски купированы. Находится в состоянии медикаментозной седации для снижения метаболических потребностей и предотвращения вторичных повреждений. Бреннер наконец оторвался от бумаг, его лицо, обветренное и жёсткое, не выражало ничего, кроме привычного раздражения. —Хорошо. Это всё? Фрост сделал едва заметную паузу. — Не совсем, сэр. При обследовании у Рудковской была обнаружена беременность. Случился выкидыш на фоне травмы и массивной кровопотери. Секунду в кабинете стояла тишина. Потом Бреннер медленно откинулся на спинку кресла. Его лицо начало медленно заливаться густой краской. —Что? — Мне придется указать об этом в итоговом отчёте. — невозмутимо продолжил Фрост. —Чёрт возьми! Бабы даже в армии не могут держать свои ноги сомкнутыми! Одни проблемы из-за них! — Бреннер тяжело поднялся. — Об этом ни слова в официальном отчёте, Майкл! Слышишь меня? Если до руководства дойдёт, что мы отправляем в бой беременных, это нам с рук не сойдёт! Спиши это как... Незнаю, придумай что-нибудь! Майкл сохранял ледяное спокойствие. —Сэр, при всём уважении, срок был уже достаточно большой. Просто «списать» это не получится. Результат будет виден в динамике анализов. К тому же... — он сделал вид, что перелистывает отчёт на планшете, — у Рудковской выявлено редкое генетическое заболевание. Данные о её уникальном иммуногенетическом профиле уже автоматически ушли в головной офис. Лицо Бреннера исказилось. —Это плохо, Майк... — он прошипел, тряся головой. — Это очень плохо.. Фрост принял «озабоченный» вид, слегка нахмурив брови. —Я понимаю, сэр. Позвольте, я посмотрю, что можно сделать с документацией... Возможно, удастся перенаправить отчет без данных о беременности — Он сделал многозначительную паузу. — Но для этого... мне потребуются особые полномочия. И отсутствие лишних вопросов. Он плавным движением достал из-под планшета сложенный лист бумаги и положил его перед Бреннером. —Вот проект распоряжения о её переводе. В Солт-Лейк-Сити. В исследовательский центр при университете. Формально для углублённого изучения её синдрома и разработки индивидуального протокола лечения. Это снимет с вас всю ответственность. Как только стабилизируем состояние, её просто... не станет здесь. Бреннер схватил бумагу, его глаза быстро бегали по строчкам. —«В целях проведения специализированных генетических исследований и...» — он бормотал, пробегая текст. — А вопросы? Отчётность? — Вся отчётность по ней пойдёт через меня напрямую в исследовательский центр, — мягко, но уверенно сказал Фрост. — Вы просто подписываете перевод. А я... я позабочусь о том, чтобы её уникальный случай принёс пользу системе. И чтобы ни одна неприятная деталь не всплыла там, где не следует. Бреннер смотрел то на бумагу, то на бесстрастное лицо Майкла. —Ты уверен, что сможешь это замять? — наконец выдохнул он. — Абсолютно, сэр. — Майкл позволил себе лёгкую,  незаметную улыбку. — Вам нужно лишь подписать. Бреннер, тяжко вздохнув, потянулся к ручке. —Ладно, чёрт с тобой. Делай. Но чтобы я об этой суке больше ни слуха, ни духа. Понял? — Так точно, сэр. — Фрост взял подписанный документ, аккуратно сложил его и положил во внутренний карман халата. — Не беспокойтесь, я все улажу.

***

Тупая, раскатистая волна боли, исходила откуда-то из левого плеча и растекалась горячими иглами по всей грудине. Голова была тяжёлой, налитой свинцом и гулом. Гоуст попытался вдохнуть глубже, и боль в ключице кольнула с новой силой, заставив его стиснуть зубы. Он с усилием разлепил веки. Белый потолок. Стертый узор плиток плыл перед глазами. Запах был едкий и стерильный.  Резким, инстинктивным движением он попытался приподняться на локте и тут же рухнул на подушки с коротким, сдавленным стоном. Левая половина груди горела огнём, а в голове закружилось, заставив мир накрениться. — Не стоит делать резких движений, сынок. Саймон медленно, преодолевая тошноту, повернул голову. В кресле у кровати, отбрасывая тяжёлую тень, сидел Прайс. Его лицо было изрезано усталостью. — С возвращением, — проговорил Прайс с ноткой облегчения. Саймон попытался сглотнуть, но сухость в горле этого не позволила. —Кейт...— выдохнул он. Прайс на мгновение задержал взгляд на нем, прежде чем ответить. —Жива. Если это можно так назвать. Она в искусственной коме. Врачи ещё боятся давать прогнозы. События той ночи всплывали один за другим. Холодная тяжесть опустилась вниз живота, пригвождая к койке. —Соуп... — произнес он прикрыв глаза. Прайс медленно выдохнул и приподнялся. —Когда вы перестали выходить на связь, я отправил группу. Нашли только вас двоих. От базы ничего не осталось... только пепел и обломки. Перед глазами стояли вспышки взрывов, алые отблески на полу ангара. —Это всё Киган... — прошипел Саймон. — Он всё подстроил. Он предал нас, Джон. Прайс не моргнул. —Ты уверен? Вопрос повис в воздухе. Уверен? В его памяти с болезненной чёткостью всплыло лицо Кигана в свете прожекторов. Холодные глаза. Пистолет, направленный на Кейт. Выстрелы. —Он убил Соупа... — Саймон говорил, выдавливая из себя каждое слово, чувствуя, как яд предательства разъедает его изнутри. — И Векса. И Рейса. Это он ранил Кейт. Мы с трудом выбрались из этого дерьма. — Но... как вам удалось? — спросил Прайс. Саймон встретил его взгляд. —Я убил ублюдка, — коротко бросил он. Прайс кивнул, как будто получил ожидаемый ответ. —Мы со всем разберёмся. Главное поправляйся. — Разберёмся? — Саймон попытался снова приподняться, и снова боль прижала его к постели. — Что ты имеешь в виду? Прайс поднялся с кресла. —Мне нужно уехать. Нас с Бреннером потребовал к себе Шарп. Будет разбор полётов. Если то, что ты сказал, правда...  Я заставлю Бреннера ответить за это. Есть что-то, о чем ещё я должен знать? — Это всё. — произнес Саймон отведя взгляд в сторону. Прайс кивнул, но в воздухе повисло невысказанное. Старый волк чуял, что Гоуст что-то не договаривает. — Отдыхай и восстанавливайся — проговорил Прайс, — Я вернусь через две недели. Решим, что делать дальше. Прайс вышел из палаты, а Гоуст закрыл глаза, снова ощущая на ладонях липкую теплоту её крови, видя безжизненное тело Соупа и сжал кулаки, чувствуя, как под повязками напряглись мышцы.

***

5 дней спустя. Кабинет полковника Шарпа, штаб JSOC, Либерти, Северная Каролина. Бреннер сидел, откровенно ерзая в кресле, его взгляд бегал по строгим стенам, уставленным флагами и дипломами. Прайс напротив был неподвижен и спокоен. Дверь с силой распахнулась, и в кабинет влетел полковник Шарп. –Бреннер, – кивнул он на ходу, бросая взгляд на Прайса, который даже не пошевелился в знак приветствия. – Капитан. Шарп рухнул в своё кресло за массивным столом, отложив в сторону папку с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». –Начинайте. И да поможет вам Бог, если ваши объяснения меня не удовлетворят. Что за чертовщина произошла в Сирии? Миссия по захвату лидера Аль-Хаят провалена, три оперативника мертвы, один тяжело ранен, один в коме. Это не провал, это катастрофа! Прайс медленно выпрямился в кресле. –Катастрофа, сэр, стала возможной благодаря предательству одного из наших. Кигана Росса. Он работал на противника. Он лично убил Векса, Рейса и Соупа. Ранен Гоуст, едва выжила Рудковска. Он подстроил всё. И за его действия, – Прайс перевёл ледяной взгляд на Бреннера, – несёт прямую ответственность командир базы. Он не уследил за своим офицером. Его халатность стоила жизней моих людей. Бреннер вспыхнул, как порох. –Халатность? Ты хочешь повесить это на меня Прайс? – он язвительно усмехнулся. – А ты не находишь, что всё слишком удобно сложилось? Твой золотой мальчик, Гоуст, выжил. И выжила одна-единственная женщина на всей базе, которая, по моим данным, была заодно с Киганом с самого начала! Прайс наклонил голову, будто не поверив услышанному. –Что? – Выяснились факты, капитан! – Бреннер с силой ткнул пальцем в стол. – У Рудковской были обнаружены связи в Сирии. С кем-то из местных шакалов, возможно, из «Аль-Хаят»! Она активно искала каналы для побега. Ей были изготовлены поддельные документы. На имя… Элизабет Хартман. Она должна была покинуть город вместе с Киганом в ту самую ночь! Шарп, до этого молча слушавший, резко поднял бровь. –У вас есть доказательства? – Данные поступили фрагментарно!– отмахнулся Бреннер. – Но картина ясна! Между Рудковской и Киганом что-то пошло не так. Возможно, личный конфликт, дележ денег или влияния. Они поссорились, и Гоуст попал в эту мясорубку! А теперь, почему то, её покрывает! Прайс смотрел на Бреннера с откровенным недоверием. Он откинулся на спинку кресла, и впервые за весь разговор его лицо выразило не гнев, а глубочайшее недоумение. –Гоуст… – начал он тихо, – Гоуст рассказал мне всё. Он ничего не скрыл. Он признался, что убил Кигана. Своими руками. Если бы Рудковска была виновна в смерти Соупа, он бы не стал её спасать. Он бы пристрелил её на месте, как бешеную собаку. И уж точно не стал бы рисковать собой, чтобы вытащить её тело из того ада. В кабинете повисла тяжёлая пауза. Версия Бреннера трещала по швам, сталкиваясь с железной логикой и репутацией Гоуста. – Так чему же нам верить, господа? – ледяным тоном спросил Шарп, глядя на Бреннера. – Показаниям нашего оперативника, который чуть не сгорел заживо, выполняя приказ? Или вашим… «фрагментарным данным», которые почему-то всплыли только сейчас? Бреннер, почувствовав слабину, тут же ею воспользовался. – Вам нужны доказательства? – он с вызовом посмотрел на Прайса. – Пожалуйста. Я получил этот пакет прямо перед вылетом с базы. Не успел должным образом изучить, но даже беглого взгляда достаточно. Он достал из портфеля и бросил на стол Шарпа тонкую папку. Там лежали несколько распечаток: снимки с камер наблюдения с размытой, но узнаваемой фигурой Кейт в гражданской одежде, распечатка переписки на арабском с переводом, и копия поддельного паспорта на имя Элизабет Хартман. Прайс, видя, как Шарп изучает документы, почувствовал, что почва уходит из-под ног. Его железная логика разбивалась о «факты». – Сэр, – его голос зазвучал жёстче, – Мы следовали ВАШЕМУ приказу. Мы пошли туда, где нас подставили и перерезали как животных. Мои люди мертвы! Соуп, Рейс, Векс… Джонни был мне как брат! За его смерть кто-то должен ответить! А не списывать всё на мнимые разборки террористов! – Капитан! – Шарп резко поднял голову, его глаза вспыхнули. – Вы выходите за рамки! Я не позволю вам диктовать мне, как проводить расследования! Ваша боль понятна, но не оправдывает неуважения к командованию! Прайс замолчал, сжав челюсти. Он видел, Шарп уже принял решение. Он откинулся в кресле, его пальцы постукивали по папке. – Ситуация ясна, – холодно произнёс Шарп. – Прямых доказательств вины Кигана нет, кроме слов раненого оперативника, который мог быть скомпрометирован. В отношении же Рудковской имеются серьёзные подозрения. Прайс смотрел на него, не веря своим ушам. Они собирались просто спустить всё на тормозах. – И что теперь? – тихо спросил Прайс. – Мои люди так и останутся статистикой? – Расследование будет продолжено, – отрезал Шарп. – Когда… если Рудковска придёт в себя, с ней проведут тщательный допрос. И если её вина будет доказана, – он многозначительно посмотрел на Прайса, – она понесёт полное и заслуженное наказание. – Её состояние крайне тяжёлое, – поспешно добавил Бреннер, видя свою победу. – Как только она стабилизируется, мы переведём её в специализированный центр в Солт-Лейк-Сити. Для полноценного расследования и… лечения. Я лично проконтролирую, чтобы всё было сделано строго по букве закона. Шарп кивнул, его взгляд встретился с взглядом Бреннера. Оба прекрасно понимали, что значит «буква закона» в их ведомстве. Обычно из таких расследований живыми не возвращались. – Решено, – заключил Шарп. – Капитан, ваша команда будет отозвана с операции для отдыха и психологической реабилитации. О дальнейших ваших назначениях вам сообщат. Прайс медленно поднялся. Его лицо было маской холодной ярости. Он больше не смотрел ни на Шарпа, ни на Бреннера. Он смотрел куда-то в пространство, где остались лежать его солдаты. Развернувшись, он вышел из кабинета, не попрощавшись. Дверь закрылась. Бреннер выдохнул с облегчением. Шарп потёр переносицу. – Надеюсь, вы понимаете, что теперь вам придётся сделать.– тихо сказал Шарп, – Чтобы эта история больше никогда не всплывала. – Не сомневайтесь, сэр, – Бреннер улыбнулся. – В Солт-Лейк-Сити умеют хранить секреты. А за дверью Прайс шёл по коридору, полностью уверенный, что найдёт способ докопаться до правды.

***

Первые дни были туманом. Боль, морфий, короткие провалы в забытьё. Но даже сквозь наркотический сон его первым чётким вопросом медсестре был: —Рудковска... Жива? Сестра,поправляя капельницу, бросала на него быстрый, неодобрительный взгляд. —Вам бы о себе думать, солдат. Ваши лёгкие чуть напрочь не оторвало. Он заставлял тело подчиняться. Сначала просто сесть на койке, но мир плыл перед глазами. Потом встать. Физиотерапевт, массивный добряк, говорил ему: —Райли, черт возьми, дай себе время! Саймон в ответ лишь мотал головой и делал ещё одно повторение через дикую боль. Через неделю он дошёл до коридора реанимации. Две фигуры в камуфляже, незнакомые лица, преградили ему путь. —Проход закрыт, лейтенант. —Я к Рудковской. —Это приказ. Он стоял, глядя на эту дверь, всего в двадцати шагах, ощущая, как бессилие медленным ядом разливается по венам. Обычно он мог бы уложить их обоих, но сейчас, одна рука, сломанные рёбра и вся его ярость против их выучки и стволов. Он отступил. Ночью он почти не спал. Лежал, уставившись в потолок, прокручивая в голове ту ночь. Фрост, делая обход, качал головой. —Вы себя добьёте, Райли. Вам нужен сон. Выпишу вам снотворное. Но он боялся сна. Боялся, что уснёт, а её не станет. На десятый день, с лицом, осунувшимся от боли и бессонницы, он появился в кабинете Фроста. —Выпишите меня. На амбулаторное. Фрост смерил его холодным взглядом. —С вашими травмами? Ещё слишком рано. Отказано. — Я схожу с ума Фрост. Мне нужно выйти. Я обещаю выполнять все рекомендации и приходить на перевязки. Фрост задумался на секунду. Возможно это действительно может пойти на пользу его сну. — Я подумаю. Возможно, рассмотрим вариант отпустить Вас под расписку. Он не почти помнил, как вернулся в свою казённую комнату. Рука сама потянулась к шкафчику, где лежал его личный неприкосновенный запас. Он отпил из горлышка, и алкоголь обжёг горло, на секунду затмив вину, и ярость, и эту чёрную, всепоглощающую пустоту. Потом ещё. И ещё. Он пил не для кайфа. Он пил, чтобы выжечь из себя боль, вытравить её окрававленный образ, лицо Джонни, заглушить вой сирен в голове. Впервые за две недели он крепко уснул. Не провалился в кошмар, а просто отключился, свалившись на кровать в одежде. Сон был тяжёлым, без сновидений. Единственная передышка, купленная ценой саморазрушения.

***

Возвращение Прайса было тихим. Он прибыл отдельно от Бреннера, на сутки позже. Прайс, скинув пыльную форму в своем временном кабинете, направился прямиком к палате Саймона. Был поздний вечер. Коридоры госпиталя погружены в вечернюю тишину, нарушаемую лишь мерным жужжанием аппаратуры. В голове роились вопросы, гнев и горькое разочарование. Он должен был посмотреть в глаза своему солдату и понять, почему. Почему Гоуст скрыл от него правду. Но палата была пуста. Заправленная кровать, стерильный порядок и ни души. На выходе он наткнулся на дежурную медсестру, которая протирала монитор у поста. –Сестра, куда перевели Райли? Медсестра,не отрываясь от работы, буркнула: –Выписался. На амбулаторное лечение. Такой настойчивый, просто рвался отсюда. Доктор Фрост согласовал, но только при строжайшем соблюдении всех рекомендаций. Прайс фыркнул. Соблюдение рекомендаций и Гоуст. Эти два понятия были несовместимы, особенно сейчас. –Кабинет доктора Фроста где? – резко прозвучал его  голос. Медсестра, наконец подняв на него взгляд, кивнула в конец коридора. –Там, налево. Но он, наверное, уже... Прайс не стал дослушивать. Он был намерен высказать Фросту всё, что думает о его «профессионализме», отпустив тяжелораненого оперативника, чья психика была на грани срыва. Но, подойдя к слегка приоткрытой двери кабинета, он замер. Из щели доносились приглушённые, взволнованные голоса. Он узнал низкий, спокойный бас Фроста и хриплый, нервный тембр Бреннера. —...данные по беременности окончательно стёрты из системы, – доносился голос Фроста. Никаких следов. Ни в электронном, ни в бумажном виде. Вы можете быть спокойны. — Спокоен? Чёрт возьми, Майк! Я не могу быть спокоен, пока она здесь! – раздался голос Бреннера. — Рудковска стабильна. Мы уже начали подготовку к транспортировке в Солт-Лейк-Сити. Через 24 часа её здесь не будет. — Надеюсь на это. Она доставила слишком много проблем. Прайс стоял, вжавшись в стену. А потом медленным шагом, отступил от двери и ушел, растворившись в полумраке коридора.

***

Стук в дверь комнаты Гоуста был не просьбой, а приказом. Тяжёлым, нетерпеливым, словно он выбивал его прикладом. Дверь отворилась не сразу. Послышался щелчок замка, и створка медленно попятилась внутрь. В проёме возник Саймон. Его взгляд был мутный от недавнего сна. Он стоял, слегка сгорбившись, бережно прижимая к груди согнутую в локте и затянутую в белый бинт левую руку. На нём были лишь потрёпанные джинсы, обтягивающие бёдра. Всё его тело было испещрено жёлто-синими разводами старых синяков и тёмными, запёкшимися царапинами. И, как всегда,  та самая, знакомая до боли, маска. Гоуст медленно моргнул, переваривая внезапное появление капитана. —Капитан? Вернулся? — Вижу, ты уже идёшь на поправку, — Прайс скользнул оценивающим взглядом по его торсу. В его тоне не было одобрения, только холодная констатация факта. — Да, — коротко бросил Гоуст, — Отпустили зализывать раны. Прайс на мгновение отвёл взгляд, уставившись в стену позади Саймона, где на полу лежали пустые бутылки. Его челюсть напряглась. —Зайди ко мне через пятнадцать минут. Есть разговор. Не дожидаясь ответа, Прайс ушел. Он не просто хотел поговорить. Он хотел объяснений и Саймон это понял. Не смотря на севшее солнце, жара над пыльным плацем ещё не спала, пыль мешалась с потом, тут же впитывающимся в бинты на теле Саймона. Каждый шаг отдавался ноющей болью в плече и рёбрах. Он шёл, не глядя по сторонам. Потертая дверь в административной части базы. Он замер перед ней на секунду, собравшись с мыслями, затем резко толкнул дверь. За столом, освещённым светом лампы, в клубах густого дыма, сидел Прайс. Он не смотрел на вошедшего, уставившись в потолок. Сигара в его руке ровно тлела. – Никогда бы не подумал, что придётся задавать тебе такие вопросы, – начал Прайс. Саймон молча закрыл за собой дверь и занял место напротив. Он сидел прямо, плечи расправлены. Он понял, о чём речь, но не подал вида. – Я был у Шарпа, – Прайс наконец перевёл на него тяжёлый взгляд. – Как ты, наверное, догадался. И у Бреннера оказались... интересные бумаги. Новый паспорт. План побега... Рудковской. Он сделал паузу, выжидая реакцию, но Саймон молчал. – Они выставили её сообщницей Кигана, – Прайс продолжил, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. – И знаешь, это очень похоже на правду. Их часто видели вместе. Там было явно что-то большее, чем просто служба. Прайс отставил сигару в пепельницу и наклонился вперёд, упёршись локтями в стол. –Единственное, что не вяжется во всей этой истории... это ты. – Капитан... – начал Саймон. – Я НЕ ЗАКОНЧИЛ ЛЕЙТЕНАНТ! – рявкнул Прайс. Саймон замолк, но его поза оставалась непоколебимой. – Итак, – Прайс продолжил, уже тише, но с ещё большей яростью, – Киган устраивает засаду. Рудковска решает сбежать. В этом замесе за свои интересы убивают Соупа! А ты? – его голос сорвался. – Как ты позволил этому случиться? Я думал, Соуп тебе... Как брат. – Так и есть, – тихо, но чётко ответил Саймон. – Но самое интересное, – Прайс склонил голову, — что могло такого произойти, что ты вытащил из этого пекла полуживую дезертиршу вместо своего друга? – Всё не так просто, – попытался объяснить Гоуст. –Ты солгал мне, Райли. — Солгал, — начал Саймон, и его голос впервые за весь разговор прозвучал как сталь, готовая треснуть. — Кровь Джонни на твоих руках, Гоуст. — Прайс произнёс это с ледяной интонацией. Саймон резко встал, стул с грохотом отъехал назад. — Тебя. Там. Не было, Прайс! Прайс медленно выпрямился. — Хорошо сидеть в этом кабинете, да? Пока мы делали всю грязную работу!— голос Гоуста сорвался на хриплый, яростный крик, который копился за маской. — Когда ты был в последний раз «в поле», Прайс?! Это ты притащил нас сюда! Стоит Шарпу свистнуть, как ты бежишь спасать мир! — выкрикнул Саймон. Прайс, напротив, внезапно успокоился. Видя, что Гоуст окончательно выходит из себя, он понял, это говорит не холодный расчёт, а боль. — Мы пачкаем руки, — тихо произнёс Прайс, — а мир остаётся чистым... Такая уж идея... Саймон замер, его грудь вздымалась. Слова Прайса, как холодная вода, остудили его ярость. Он проморгался, отводя взгляд, и молча опустился на стул. Напряжение спало, сменившись тяжёлым, усталым пониманием. Они оба были винтиками в одной машине. И сейчас эта машина ломала их друг о друга. — Ты знал? — Прайс пристально смотрел на него, вглядываясь сквозь маску. — Что она хочет сбежать? — Знал... — Гоуст ответил тихо, но чётко. Отпираться уже не имело смысла. Прайс покачал головой, в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость и разочарование одновременно. — Но тогда почему... не укладывается... — Он замолкнул, и его взгляд стал пристальным. — Ты и Рудковска... Между вами что-то есть? — Было, — коротко и без колебаний ответил Саймон. — Она выбрала другую жизнь... — Ценой чужих жизней. И почти своей... — произнес Прайс, качая головой. — Я уверен, у неё не было другого выхода. — Я думал, вы ненавидите друг друга, — Прайс произнёс с недоумением. — С первого дня между вами висело напряжение. Ты чуть не разбил ей лицо на ринге! Вы всегда выбирали графики, не соприкасаясь друг с другом... Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть усталость и сложить разрозненные кусочки в единую картину. — И тут...ты тащишь её из огня, как свою. — Прайс посмотрел на Саймона — Значит, всё это время... это был спектакль? Для чужих глаз? Или ты сам не понимал, что между вами, пока не пришлось выбирать? Саймон медленно поднял голову и посмотрел сквозь прорезь маски тяжёлым взглядом. — Любовь, дерьмовый оправдательный приговор, Капитан. Особенно в нашем деле. Из-за неё гибнут хорошие люди. И из-за неё мой друг мёртв... Прайс снова взял сигару и прикурил. Движение было выверенным, давая ему время подобрать слова. Слова, которые ударят больнее любого обвинения. — Если вы с Кейт были близки, то я думаю ты должен знать...  — начал Прайс, его голос снова стал низким и ровным, но теперь в нём слышалась, не жалость, а скорее... предчувствие бури. —Я был у Фроста. Искал его, чтобы спросить, какого чёрта он выписал тебя, едва живого. Но дверь была приоткрыта. Он поднял взгляд на Саймона и выпустил дым ловя малейшую реакцию. —Он говорил с Бреннером. Кейт готовят к переводу в Солт-Лейк-Сити. Завтра. Гоуст не пошевелился, но Прайс уловил, как он напрягся. — Бреннер нервничал. Хотел, чтобы она исчезла быстрее.  А Фрост... — Прайс стряхнул пепел и продолжил,  — Фрост его успокаивал. Говорил, что всё улажено. Что все данные о её... — он ещё на секунду задержался, — о её беременности, окончательно стёрты. Воздух в кабинете застыл. Гоуст сидел не двигаясь, его поза была неестественной, будто его вогнали в бетон. Даже сквозь маску Прайс увидел, как его взгляд, секунду назад полный ярости и боли, стал пустым. Абсолютно пустым. — ...Что? — это не было словом. Это был хрип, словно ломающегося внутри механизма. Он видел, как пальцы Гоуста сжались в кулак.  Его взгляд, остекленевший, уставился куда-то в пространство за спиной Прайса. —Это.. — он начал и запнулся, — Это какая то ошибка... — Я так не думаю, Саймон... — тихо произнёс Прайс. Он наблюдал, как человек напротив него, всегда бывший скалой, титаном, рассыпался в прах. Не было криков, не было слёз. Была тишина. Гоуст просто сидел, глядя в никуда, а его сжатый кулак медленно разжался и пальцы безвольно распластались по ноге. И всё, что было между ними секунду назад: обвинения и ярость, всё это стало мелочью для него. Ничтожной ерундой, на фоне этой новости. Гоуст сорвался с места, дверь с такой силой ударилась о стену, что посыпалась штукатурка. Он нёсся, слепой, глухой, ведомый одним только животным порывом. — Гоуст? Гоуст! Остановись! Черт бы тебя побрал! Но Саймон уже не слышал. В ушах стоял оглушительный вой. Стены коридора плыли, расплывались в грязных разводах. Его шатало то ли от слабости, то ли от мысли, что билась в его голове. Ребёнок. Его ребёнок. Он видел её лицо в ангаре, искажённое болью, когда нож вошёл в её живот. В её живот, где уже рос... Он видел, как он сам, своими окровавленными руками, вправлял ей кишки, засовывал бинты в эту рану, в ту самую утробу, где... Он споткнулся, рука инстинктивно схватилась за стену, чтобы не упасть. Он стоял, тяжело дыша и рыча, пытаясь выдавить из себя хоть глоток воздуха, но лёгкие не слушались. Он оттолкнулся от стены и снова зашагал, уже быстрее. Ему нужны были ответы. И сейчас единственный кто мог их дать был Фрост.

***

Дверь в кабинет Фроста с грохотом отлетела. Гоуст стоял на пороге, грудь вздымалась, а в глазах слепая буря. Фрост подскочил, но тут же надел маску холодного спокойствия. — Мистер Райли?Что это значит? Саймон молчал, сжимая кулаки. Слова застревали в горле комом ярости и боли. — Райли?! — громче произнес Фрост, голосом полным раздражения. — Она беременна? — выдохнул Гоуст. Фрост замер, его пальцы непроизвольно сжали край стола. —Понятия не имею, откуда у вас эта информация. Это конфиденциальные данные, которые... — ОТВЕЧАЙ! — сорвался Гоуст. Короткая пауза. Фрост медленно отчеканил: —Беременность... действительно была. — Была? Фрост поднялся, обошел Саймона, прикрыл дверь, предварительно оглядев коридор, убедившись, что их никто не слышал и вернулся на место. —Присядьте, прошу. Гоуст не двигался, его взгляд прожигал Фроста насквозь. — Мистер Райли...— произнес Фрост указывая на стул. Саймон тяжело сделал шаг и медленно сел на стул. — Итак? — Что значит была? — прошипел Гоуст. Фрост сложил руки на столе. —Случился выкидыш на фоне полученных травм и массивной кровопотери. Мы боролись за её жизнь. Срок был слишком мал, чтобы... — Она потеряла ребёнка? — Саймон медленно произносил эти слова, будто разбирал по слогам чужой язык. Фраза не хотела складываться в голове в осмысленное целое. Было только ощущение, будто всё нутро вывернули наружу и теперь медленно перемалывают в мясорубке. Фрост следил за ним с холодным, клиническим интересом. —Мистер Райли, почему вас так интересует эта информация? Какое отношение вы имеете к ней... и к её беременности? Гоуст молчал. Он сжал колено, пытаясь подавить предательскую дрожь в пальцах. Глаза Фроста вспыхнули неподдельным, почти хищным любопытством. Он наклонился чуть вперёд, понизив голос. — Вы... биологический отец этого ребёнка? Саймон резко дернул головой, отшатываясь от этих слов. —Это ошибка, Фрост! — его голос сорвался, выдавая панику. — У неё... у неё стояла спираль. Уголок губ Фроста дрогнул. Он принял вид учёного, объясняющего очевидное непонятливому студенту. —Внутриматочная спираль, мистер Райли, не даёт стопроцентной гарантии. Тем более... — он сделал многозначительную паузу, — учитывая образ жизни мисс Рудковской. Тяжёлые физические нагрузки, спарринги, управление мотоциклом по бездорожью... Всё это могло повлиять на положение спирали в полости матки и... снизить её эффективность. Что, вероятнее всего, и произошло. В кабинете повисла пауза. — Скажите, вы в курсе, что у Катарджины обнаружено редкое генетическое заболевание? Гоуст медленно, без сил, качнул головой. Казалось, каждый мускул в его теле налился свинцом. — То, что она вообще смогла забеременеть... — Фрост развёл руками, и на его лице появилось что-то вроде профессионального восхищения, — в её случае это можно считать медицинским чудом. По всей видимости, вы с ней... — он сделал паузу, подбирая термин, — идеально совместимые партнёры. — Это какой-то бред, — глухо вырвалось у Саймона. — О, нет, нет! — Фрост улыбнулся широко и неестественно, будто сделал главное открытие в жизни. Его глаза горели азартом. — Я писал докторскую по этой теме. Но вживую... ни разу не сталкивался со столь выраженным случаем. И могу сказать, что совсем не факт, что при её диагнозе, беременность в принципе могла закончиться благополучно. Он говорил это так буднично, так отстранённо, сухими, безжизненными терминами. А в голове у Гоуста билась мысль о  маленьком комочке, который, вопреки диагнозам, статистике и всему на свете, отчаянно цеплялся за жизнь. И проиграл. Фрост откинулся на спинку кресла, изучая Саймона с нескрываемым интересом. —По тому, как вы ворвались ко мне с этим... допросом, — он мягко указал на дверь рукой, — я понимаю, о потенциальном отцовстве Рудковска вам не сообщила? —Не сообщила, — прорычал он и замолчал. — Что ж... — с дежурной жалостью, нарушил молчание Фрост. — В её оправдание могу сказать, что она могла и не знать о своём положении. Ранние сроки, нерегулярный цикл на фоне нагрузок... Довольно частое явление в моей практике. И если это всё... У меня ещё обход пациентов. — Не всё. Фрост с наигранным недоумением склонил голову. — Куда и для каких целей вы её транспортируете? Фрост заметно напрягся. —Мы ее стабилизировали. Теперь для результативного лечения её переводят в Солт-Лейк-Сити. В специализированный центр. — Солт-Лейк-Сити?— Саймон произнёс медленно. — Единственное место, которое может оказать такую помощь? — При всём уважении, Райли, это уже не ваше дело. — отрезал Фрост, и в его голосе впервые прозвучали нотки паники. — Тут учтены не только медицинские показания, но и... обвинения, выдвинутые против Рудковской. Это решение командования. Фрост резко поднялся, желая поскорее прекратить этот разговор и схватил планшет со стола. —Мне очень жаль, что вы оказались втянуты в эту ситуацию, а теперь прошу меня извинить... Фрост поспешно направился к выходу и распахнул дверь, всем видом показывая, что ждёт ухода Гоуста. Саймон медленно поднялся. Казалось, каждый шаг давался ему с нечеловеческим усилием. На пороге он на секунду задержался, его взгляд скользнул по лицу Фроста. Тот лишь резко вскинул подбородок, пытаясь сохранить остатки достоинства. Но в его глазах, на мгновение поймавших взгляд Гоуста, читалось нечто иное. Холодный, животный страх. Страх человека, которого только что чуть не раскусили.

***

У входа в отделение реанимации не было охраны. Коридор, казалось, был бесконечным, холодным тоннелем, уходящим в никуда. Саймон шёл, не видя ничего вокруг, кроме жёлтых линий на кафеле и дверей с номерами. Его тело двигалось на автопилоте, ведомое одной лишь мыслью, дойти к ней. Наконец, он замер перед палатой и через узкое стекло в двери он увидел её. Кейт лежала неподвижно,  под белоснежной простынёй. Лицо было восковым, с синевой под сомкнутыми веками. Только мерцающая линия на мониторе свидетельствовала она ещё борется. Медсестра, женщина с усталым, невозмутимым лицом, методично проверяла капельницу, поправляла датчики. Её движения были как у механика, обслуживающего сложный механизм. Саймон сделал шаг и аккуратно толкнул дверь. — Вам сюда нельзя!, — раздался ровный, не терпящий возражений голос. — Вы должны уйти! Он поднял на неё взгляд и его голос сорвался в хрип. — Прошу... всего минуту. Медсестра замерла, глядя на него. Грозный, исполинский мужчина, закованный в мускулы и шрамы, стоял в дверном проёме, сгорбившись, как потерянный мальчишка. В его глазах  плескалась боль и ее профессиональное спокойствие дало трещину. — Одна минута, — нарочито строго сказала она и, поправив халат, вышла, прикрыв за собой дверь. Тишину палаты нарушал лишь мерный писк аппаратов. Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, подошёл к кровати. Он смотрел на её руку. Умелую  держать оружие, наносить удары... касаться его в темноте. Теперь она была холодной и хрупкой, как фарфор, истыканой иглами катетеров и датчиков. Всегда непоколебимая. А теперь... просто хрупкая оболочка. Его взгляд скользнул ниже. К животу, скрытому простынёй. Туда, откуда выходили тонкие трубки, отводящие жидкость. Горло сдавило так, что стало нечем дышать. Он протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся её ладони. Холод пронзил его. Он сглотнул ком, подступивший к горлу, и наклонился чуть ближе, его шёпот прозвучал в тишине, как исповедь. — Прости... что оставил тебя бороться в одиночку. В этих словах была не только вина за то, что не уберёг. Было признание. Признание того, что он не стал для неё тем, кому можно доверить самое страшное, самое важное. И теперь они оба расплачивались за это молчание. Он сильнее сжал её ладонь, и сквозь пелену сна на её лице проступила знакомая морщинка. Та самая, что собиралась между бровей, когда она злилась или пыталась сосредоточиться. Саймон замер. Датчики забеспокоились, их ритм участился, грудь под простынёй зашевелилась глубже и прерывистей. Он склонился ниже. —Ты меня слышишь, Кейт? Её веки медленно приподнялись, открывая мутные, затуманенные лекарствами глаза. Пустые, они блуждали по потолку, ничего не осознавая, пока наконец не остановились на нём.  Губы дрогнули, пытаясь сложиться в слова. Из горла вырвался хриплый, едва слышный звук. — Гдзе я… Ты кто естэш? (Где я… Ты кто такой?) В этот момент дверь распахнулась, и в палату ворвалась медсестра. —Всё, время вышло. Вам пора, — она кинулась к мониторам, проверяя показания. Но Саймон не двинулся с места. Его взгляд был прикован к Кейт, впиваясь в её помутневшие глаза. —Что ты сказала? Медсестра резко развернулась к нему, её терпение лопнуло. —Я сказала, убирайтесь! Иначе я вызову охрану! Саймон медленно отстранился. Его пальцы разжали её ладонь. Он видел, как её веки снова сомкнулись, словно не в силах больше выдерживать тяжесть реальности. Дыхание выровнялось, тело обмякло, погружаясь обратно в искусственный сон.

***

Он шёл по базе, не замечая ни пути, ни времени. Ноги сами несли его в сторону жилого блока, будто в последний опорный пункт в мире который рухнул. Блок стоял тёмный и пустой. В проходе, где была её дверь, пахло пылью и одиночеством. Он остановился, не в силах сделать шаг. И тут, как маленький огонёк в густой темноте его мыслей, вспыхнуло воспоминание: Она открывала дверь, сонная и растрёпанная, щурясь от света в коридоре. "Саймон?" Ему показалось будто он услышал это на яву. Он оглянулся, но никого не было. Одним тяжёлым, отчаянным ударом ноги он выбил замок. Дверь с треском отлетела. Острая, рвущая боль тут же пронзила плечо и грудную клетку, заставив его согнуться, схватившись за проём. Он постоял так несколько секунд, хватая ртом воздух, стиснув зубы. Затем, выпрямившись, переступил порог. Саймон прикрыл за собой дверь. Постоял у порога, вглядываясь в очертания кровати, стула, стола, где ему виделись её тени. Вот она сидит на краю, завязывая шнурки. Вот смеётся, откинув голову. Вот что-то пишет за столом сведя брови. Он подошёл к столу и включил лампу. Свет упал на старый компас, его подарок. Рядом, в пепельнице, лежал обгоревший огрызок бумаги. Он взял его за край, и пепел осыпался. Бумага почти вся сгорела, но в самом низу угадывались остатки фразы, написанные её твёрдым почерком: «Твоя Кейт.» Она вложила в это слово тихую, надежду, а потом... потом пришла реальность. Жестокая, беспощадная. Пришёл долг. Пришёл страх. Пришло её одиночное решение уйти. Он положил обугленный клочок на стол с той бережностью, с какой кладут самое дорогое. Его пальцы, испачканные в пепле сожжённых слов и сигаретной копоти, дрожали. Он повернулся и шагнул в ванную. Движения были механическими, словно тело жило отдельно от разума, захлёбывающегося болью. Он открыл кран, и вода с шумом хлынула в раковину. Он уже собирался подставить ладони под ледяную струю, как его взгляд, упал на узкую полоску пластика, лежавшую на краю полки. Он видел её расплывчато, сквозь водяную плёнку на глазах. Но он сразу понял, что это. И что это значило. Значило, что она знала. Ноги перестали держать, подкосились, как подрубленные. Он пошатнулся, отступая из тесного пространства ванной, спина ударилась о косяк двери, но он не почувствовал боли. Он попятился в комнату, шатаясь, как пьяный, и его ноги нашли край кровати. Он рухнул на колени, а потом тяжело осел на пол, прислонившись спиной к её постели. Сначала это было лишь содрогание. Тихий, предательский трепет в груди, который он пытался сдержать, вжавшись в кровать. Но волна поднималась из самого нутра, из той чёрной бездны, где лежало тело Соупа ... И их нерожденного ребёнка. Грудь вздрогнула, потом затряслась, поднимаясь и опадая в немом, безвоздушном рыдании. Слёзы текли по его лицу, впитываясь в маску. Его пальцы, испачканные пеплом, вцепились в её край. Он дёрнул ее и резинка больно хлестнула по затылку. Саймон сорвал с себя этот панцирь, швырнув в стену. Вместе с тем, из его горла вырвался звук. Не крик, не рыдание. Это был вопль. Долгий, надрывный, животный вой недобитого зверя. В нём была ярость ко всему, к системе, к войне, к Кигану, к ней. К самому себе. В нём была боль за друга, которого он не спас. Боль за ребёнка, о котором он даже не успел узнать. Боль за любовь, которую они оба разрушили своим недоверием, своим молчанием... И своим долгом.