Глава 39. Отлив

В детской комнате пахло молоком, лекарствами и анисом, которым Мария всегда сбрызгивала подушки, чтобы Леон лучше спал. На стене медленно вращался детский ночник с голубыми звёздами, и мягкий свет скользил по лицу мальчика, лежащего в кроватке. Джин тихо сняла обувь у порога. С плеча соскользнула потёртая сумка. Она прошла в комнату, подошла к кроватке и опустилась на колени. Леон спал неровно, его губы шевелились, будто он что-то бормотал во сне, а ладошки крепко сжимали угол одеяла. — Cześć, maluchu, (Привет, малыш,) — прошептала она, проводя рукой по мягким, светлым волосам, которые были точно как у его отца. — Mama jest obok. (Мамочка рядом.) Он шевельнулся, чуть улыбнулся, от чего у неё защемило в груди. Терапия помогала, но каждый раз оставляла на нём след: слабость, сонливость и потерю веса. Иногда у него поднималась температура, и она сидела всю ночь у кроватки, считая его дыхание, пока не начинало светать. — Jesteś późno, (Ты поздно,) — послышалось из кухни. Мария стояла у стола, в белом свитере, с чашкой остывшего чая. Под глазами синяки от недосыпа. Она явно сидела над тетрадями учеников до самой ночи. — Przepraszam, (Прости,) — сказала Джин, садясь напротив. — Zatrzymali mnie w pracy. (На работе задержали.) — Znowu, (Опять,) — Мария вздохнула, отпила глоток. — Zawsze wracasz wyczerpana. (Ты всё время приходишь, как выжатая.) — Po prostu jestem zmęczona. (Просто устала.) Мария подалась вперёд, внимательно вглядываясь в сестру. — Widzę, jak się trzymasz… z ostatnich sił. Potrzebujesz odpoczynku. (Я вижу, как ты держишься… Из последних сил. Тебе нужен отдых.) Джин опустила глаза. — Po prostu myślę, jak to wszystko załatwić. Leon musi kontynuować leczenie. Lekarz powiedział, że potrzebna będzie silniejsza terapia. Ale cena… nie damy rady. (Я просто думаю, как всё уладить. Леону нужно продолжать лечение. Врач сказал, дальше потребуется другая терапия, сильнее. Но цена… Мы не потянем.) Мария покачала головой. — Wezmę więcej uczniów. Mogę pracować wieczorami, jeśli Leon będzie spał. Damy radę. (Я возьму ещё учеников. Можно вечерами, если Леон будет хорошо спать. Мы справимся.) — Mari, — тихо произнесла Джин, — już podjęłam decyzję. (Я уже все решила.) — Jaką decyzję? (Что решила?) — голос стал настороженным. — Zaproponowali mi pracę. Dobrze płatną. To… prywatna firma w Velbornie. (Мне предложили работу. Хорошо оплачиваемую. Это… частная компания, в Вельборне.) Мария приподняла брови. — Czym się zajmuje? (Чем она занимается?) Джин сделала паузу, подбирая слова. — Coś w rodzaju służby… (Что-то вроде службы…) — Służby? Jak w wojsku? (Службы? Типа как в армии?) — Tak… coś takiego, (Да… что-то вроде,) — произнесла она, избегая взгляда. Мария резко поставила кружку. — Dzin, zwariowałaś? Jaka służba? Wiesz przecież, jak to się kończy! Ludzie tam znikają albo wracają inni! (Джин, ты с ума сошла? Какая ещё служба? Ты же знаешь, чем заканчиваются такие «контракты»! Там же люди пропадают, или возвращаются совсем другими!) — Nie dramatyzuj, (Не драматизируй,) — тихо сказала Джин. — Wszystko będzie pod kontrolą. Zarobię, pokryję leczenie i koniec. (Всё будет под контролем. Я заработаю, покроем лечение, и всё.) — Nie! (Нет!) — перебила Мария. — Nie możesz po prostu odejść! Damy radę. Znajdziemy sposób. Nie pozwolę ci ryzykować sobą! (Нет, Джин, ты не можешь просто уйти! Мы справимся. Мы найдём способ. Я не позволю тебе рисковать собой!) Молчание повисло между ними. Из детской донёсся тихий кашель, и обе женщины обернулись. Джин подошла первой, поправила одеяло, провела рукой по лбу Леона, тёплому и влажному. — To wszystko dla niego, (Это всё ради него,) — сказала она почти шёпотом. — Nie mogę inaczej. (Я не могу иначе.) Мария стояла за спиной, её губы дрожали. — A jeśli coś ci się stanie… co mam mu powiedzieć? Że mama poszła po pieniądze? (Если с тобой что-то случится… что мне ему сказать? Что мама ушла за деньгами?) Джин обернулась, ее глаза блестели от сдержанных слёз. — Powiedz, że mama go kocha. Najbardziej na świecie. (Скажи, что мама его любит. Больше всего на свете.) Джин поднялась. — Wrócę, Mari. Obiecuję. (Я вернусь, Мари. Обещаю.) Джин подошла, обняла Марию. — Wszystko będzie dobrze, (Всё будет хорошо,) — сказала Джин. — Zaufaj mi. Tak będzie lepiej. (Просто доверься мне. Так будет лучше.) Мария только крепче прижала сестру, будто знала, что это обещание ничего не меняет.

***

Над треком висел туман, лениво рассеиваясь под первыми лучами солнца. Где-то гремели инструменты, молодые гонщики возились у своих мотоциклов, споря о чём-то с азартом, как будто весь мир вращался только вокруг них. Киган стоял у края трассы, скрестив руки. Ветер шевелил отросшие волосы, в глазах отражалось серое небо и проблески старых трибун. Он видел, как один парень рванул с места слишком резко, колёса сорвались в пробуксовку, и Киган лишь качнул головой. Всё то же. Ошибки, спешка, юношеский пыл. Он почувствовал её, ещё прежде чем услышал шаги. — Не думал, что ты придешь, — произнёс он, не оборачиваясь. — Лжёшь, — уверенно ответила Джин. Киган усмехнулся и медленно повернулся. Она стояла на лестнице трибуны, в старой куртке. Волосы собраны, под глазами тень бессонной ночи, которую она провела не отрываясь от сына. Но в её взгляде уже не было той растерянности, что вчера. Там была решимость. — Значит, решила, — сказал он, глядя прямо. Джин кивнула. — Да. — Назад дороги не будет, — добавил Киган. Она не ответила сразу. Её взгляд скользнул по стадиону, по серым бетонным ступеням, по знакомым очертаниям трибун, по следам шин, что змеились по асфальту. Всё это когда-то было её миром. Здесь пахло скоростью, победами и… потерями, но в каждой мелочи жила часть её самой. Теперь это всё казалось чужим. Она вдохнула поглубже, задержала дыхание, будто старалась запомнить этот запах в последний раз. — Я знаю, — сказала она наконец. — Тогда, в Вельборн, — произнёс Киган, коротко. Он поднялся по лестнице, прошёл мимо неё, на секунду остановился и обернулся через плечо. — Вылетаем сейчас, — сказал он спокойно, — У нас больше нет времени. Джин не двинулась. Она стояла на ступенях, глядя вниз, туда, где на треке катались молодые парни. Стадион жил своей прежней жизнью, будто не заметил, что она прощается с ним навсегда. Она опустила голову, развернулась и шагнула. Вслед за Киганом.

***

Самолёт гудел ровно, крыло дрожало, а за иллюминатором тянулось бесконечное серое небо. Они молчали почти всю дорогу до аэропорта, и даже там, среди спешащих людей, между ними не прозвучало ни одного лишнего слова. Только когда самолёт уже набрал высоту, Джин первой нарушила тишину: — Что мне нужно будет делать? Киган повернулся к ней, голос был спокоен и отстранён, как будто он проводил инструктаж. — Первые полгода ты будешь рекрутом. Делай, что говорят, и эти шесть месяцев пройдут спокойно. Тренировки, тактика, огневая подготовка, боевая медицина, рукопашный бой. Придется быстро вникать, там не любят тех, кто отстаёт. Джин кивнула. — А ты? — Мы будем в разных подразделениях. Но я буду рядом, — сказал он, не глядя. — Если увидишь меня, не подходи первая. Не разговаривай со мной. — Почему? Он повернул голову, встретил её взгляд. — Так нужно. Там всё держится на дисциплине и иерархии. Любая несанкционированная связь может вызвать вопросы. — Какие вопросы? Он слегка наклонился вперёд, голос стал тише. — И ещё одно: забудь английский. Никому не говори, что знаешь его. Джин нахмурилась. — К чему все это? — Там работают люди со всего мира. И некоторым лучше не знать, что ты их понимаешь. — он выдержал паузу. — Так безопаснее. Она откинулась на спинку кресла, сжала ремни. — Безопаснее, — повторила тихо, закрыв глаза — Странное слово для места, где учат убивать. Киган слегка усмехнулся. — Безопасность там не цель, а условие выживания. Некоторое время они снова молчали. Она отвернулась к окну, чтобы скрыть нахлынувшее чувство. Смесь страха, злости и какой-то странной, выматывающей уверенности, что обратной дороги уже нет. — А если я не справлюсь? — Тогда тебя заменят. — Его ответ прозвучал спокойно, — Там никто не держится за тех, кто не тянет. Джин кивнула, принимая это. Внизу тянулись облака ровные и белые. Дома Леон и Мария уже наверняка проснулись и занимаются своей утренней рутиной. — Контракт заключается на 3 года. — нарушил ее мысли Киган, — Дальше решаешь сама, продлить или уйти. — Когда контракт закончится, я вернусь к нему. — тихо, сказала она. Киган не ответил. Только посмотрел вперёд, словно отстраняясь от ее слов. Словно не веря в ее возвращение. Но она верила. Ей нужно было верить.

***

Первые полгода в «Химере» стали для Джин не временем службы, а временем испытания. Каждый день начинался одинаково: крик сержанта ещё до рассвета, ледяной душ, построение в тумане, тяжёлый воздух на плацу. В «Химере» женщин было мало. Слишком мало, чтобы кто-то задумывался о «равных условиях» или комфорте. Кровати—железные койки в старых казармах. Душ общий, без дверей. Никто не жалел, никто не слушал. Любая жалоба воспринималась как слабость, и за неё наказывали не словами, а отношением: лишали сна, увеличивали нагрузку, оставляли без ужина. Бег, километры по каменистой земле, потом полоса препятствий, стрельбище, холодный ветер, оружие с нагретым цевьём после стрельбы. Инструкторы не щадили никого, особенно тех, кто пришёл «со стороны». Ей не раз шептали за спиной: «Сколько ещё продержится эта? Неделю? Месяц?». Но Джин молчала и продолжала. Тело не выдерживало: ссадины, кровь на ладонях, сбитые колени, суставы, что горели от боли. Ночами она не могла заснуть, вокруг всегда был шум, кто-то кашлял, кто-то спорил, кто-то храпел. Она просто лежала, глядя в потолок, и видела лицо Леона. Это было её единственным оправданием, единственной причиной встать утром с кровати. Поначалу Джин пыталась убедить себя, что ей всё равно на Кигана. Что он прошлое, просто тот, кто привёл её сюда. Но с каждым днём это «всё равно» трескалось, как хрупкое стекло. Её тянуло к нему, но всякий раз, когда она пыталась заговорить он гасил её взглядом. В этот момент она чувствовала, как внутри поднимается злость, смешанная с обидой. Она ненавидела себя за то, что ждёт, что ищет его внимания. В «Химере» не было ни одного, кто не кинет грязную шутку в спину или оценивающий взгляд девушке. В тот вечер когда казармы уже погрузились в полумрак, Джин шла по узкой дорожке между корпусами. После отбоя ей поручили вернуть отчёт в штаб, и теперь она спешила обратно. На плацу было пусто, только где-то вдали гремели цепи от флагштока, перекатываясь на ветру. Она услышала шаги сзади, сперва негромкие, потом ближе. Обернулась, но было пусто. Только тень дрогнула у стены. — Kto tam? (Кто там?) — спросила она, стараясь звучать уверенно. Но ответа не последовало. Джин ускорила шаг, и на подходе к зданию кто-то резко схватил её за руку и рванул в сторону, за угол. Спина ударилась о стену, из лёгких выбило воздух. Она зарычала, попыталась вырваться, но он был сильнее. Его рука грубо скользнула под футболку. В голове зазвенело. — Puść mnie! (Отпусти меня!) — рванулась она. — Cicho. (Тихо.) — Он усмехнулся и тёплое, мерзкое дыхание коснулось её щеки. — Nikt nie usłyszy. (Никто не услышит.) Он развернул ее и прижал грудью к стене. Мир сузился до этого давления, до звука собственного пульса. И вдруг короткий, глухой звук. Мужчина отлетел в сторону, рухнул на землю и застонал. Она развернулась и перед ней стоял Киган. Он бросился и нанес два точных удара. Солдат закашлялся, согнулся пополам, но Киган не остановился. Он схватил его за ворот и впечатал в стену так, что с нее осыпалась пыль. — Jeszcze raz ją dotkniesz… (Ещё раз к ней прикоснёшься…) — прорычал он. — …nie zdążysz żałować. (…пожалеть не успеешь.) Он отпустил его, и тот сполз по стене, оседая на землю. Киган глубоко дышал, все ещё сжимая кулаки. Джин стояла неподвижно, не в силах вымолвить ни слова. Он повернулся к ней. — Idź do siebie. (Иди к себе.) Ни капли сочувствуя, только сухой приказ. Она кивнула, не споря и не спрашивая. Развернулась и побежала, чувствуя, как ноги дрожат. Она обернулась на секунду, Киган всё ещё стоял на том же месте, провожая ее взглядом. А когда еефигура изчезла за дверью казармы, Киган перевел взгляд на бойца, подошёл ближе и опустился на колено. Достал из кармана смятую купюру и протянул ему: —Jak się umawialiśmy (Как и договорились). Солдат тяжело дышал, из носа бежала кровь. Он дёрнул купюру из рук Кигана, прожигая его взглядом и явно не был готов к такому исходу. К концу шестого месяца она уже не выделялась. Те, кто недавно смотрел на неё как на ошибку, теперь видели бойца: холодный взгляд и чёткие движения. Её руки больше не дрожали при выстреле, мышцы привыкли к весу оружия, а тело к боли. Однажды Киган наблюдал за ней издалека. Он видел, как она встала из грязи, подняла винтовку и попала точно в цель, не моргнув. Киган знал, что она справится и в этом было что-то похожее на гордость. А вместе с ней внутри жгло сожаление, ведь чтобы она оказалась рядом, ему пришлось втянуть её в этот мир.

***

На плацу стояла ровная шеренга новобранцев. Воздух был сухой, а небо затянуто. Перед строем стоял командир. Высокий, с ледяным голосом, а в руках список. Рядом с ним четверо мужчин в тёмной форме. Руководители отрядов. Один из них Киган. Он стоял чуть в стороне, руки за спиной, лицо спокойное, взгляд направлен строго вперёд. Командир развернул папку. — Zaczynamy. (Начинаем.) Первым он назвал — «Oddział Alfa — dowódca kapitan Morawski.» (Отряд «Альфа» — командир капитан Моравский.) Моравский сделал шаг вперёд, взял у него лист с фамилиями. Он перечислял, а в строю кто-то облегчённо выдыхал, кто-то сжимал кулаки. — Oddział Beta— porucznik Szymański. (Отряд «Бета» — лейтенант Шиманьский.) Джин стояла ровно, спина напряжена, пальцы дрожали у швов. Когда он зачитывал фамилии, она пыталась не смотреть на Кигана, но взгляд всё равно возвращался к нему. Он стоял, словно не слышал ничего вокруг. Словно то, попадёт ли она в один из списков или нет, его не касалось вовсе. Её фамилия всё не звучала. Следующий — Oddział Delta — kapral Wójtek. (Отряд «Дельта» — капрал Вуйтек.) Девять фамилий. Опять мимо. Джин почувствовала, как пот скользнул по спине. Сердце билось так громко, что она едва слышала, как командир произнёс: — I ostatni zespół — Oddział Gamma (И последний отряд — отряд «Гамма».) У неё сжалось горло. Это был отряд Росса, последняя возможность. С этого момента зависело всё. Попадёшь — контракт. Не попадёшь — билет домой. Росс шагнул вперёд, взял лист и зачитал: — Malinowski. — Król. — Sadowski. — Pietrzyk. Джин затаила дыхание. Он перелистнул страницу, глянул на последнюю строчку. — Rudkowska. На секунду мир остановился. Она не сразу осознала, что это её фамилия. Кто-то рядом тихо сказал: — «Gratulacje.» (Поздравляю.) Командир коротко кивнул. — To wszystko. (Это всё.) Шеренга расслабилась, раздался ропот. Джин подняла взгляд. Киган стоял так же неподвижный, холодный, будто ничего не изменилось. И всё же, на долю секунды, когда их взгляды пересеклись, она уловила почти неразличимое движение, едва заметный кивок. Как знак. Как признание, что она справилась. Но она не улыбнулась. Потому что теперь её имя больше не принадлежало ей. Теперь оно принадлежало Химере.

***

Тусклый свет настольной лампы вычерчивал на стенах мягкие тени. Комната была крошечной. Кровать, металлический шкаф, стол, да пара коробок, в которых лежало всё, что теперь можно было назвать её жизнью. Чистое бельё, фото, аккуратно спрятанные в середину тетрадей, и пара личных мелочей единственная роскошь, которую позволяли в «Химере». Сегодня каждому из тех, кто прошёл распределение, выдали ключ. Теперь у них была своя комната. Своё место под солнцем, если это можно было назвать солнцем. Джин сидела на кровати, разбирая вещи. Двигалась тихо, будто боялась нарушить порядок, который здесь царил. За окном было темно, казарма уже спала. Отбой давно прозвучал. Она подняла взгляд, когда услышала лёгкий стук. Один. Второй. Тихий, но настойчивый. Джин замерла, ладонь всё ещё лежала на краю коробки. Она медленно поднялась, колеблясь, подошла к двери. Пальцы легли на замок. Несколько секунд она просто стояла, слушая тишину за стеной. Повернула ключ. Дверь приоткрылась. На пороге стоял Киган. Она давно не видела его так близко. Запах его парфюма, лёгкий, едва уловимый, знакомый до боли, добрался до её сознания и сердце сделало лишний удар. Он оглянулся по сторонам, словно проверяя, что коридор пуст, и, не дожидаясь приглашения, шагнул внутрь, практически втолкнул её, закрывая дверь за собой. Развернулся, пальцы легли на дверную ручку и повернули замок. Джин стояла напротив, не зная, что сказать. — Киган… — выдохнула она. Он убрал руку от двери и тихо произнес: — Нам нужно поговорить. — Ты пришёл… поговорить? — голос Джин дрожал, в нём звучало напряжение, которое наконец прорвало стену молчания. — Поговорить, мать твою? — Джин, послушай… — начал он, но она перебила, почти крикнув: — Нет! Нет, Киган, это ты послушай! — она сделала шаг вперёд, сжав кулаки, — Полгода! Пол грёбаных года ты ходил мимо, как тень. Ни взгляда, ни слова. Будто меня не существует. А теперь, ты пришёл, будто нивчем не бывало. Чтобы поговорить? Он не отступил, стоял напротив, молча выдерживая её взгляд. В его серых глазах усталость, будто он и правда прожил эти месяцы на другой стороне войны. — Ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти?! — голос Джин сорвался, слова вырывались сами. — Каждый чёртов день одно и то же! Боль, усталость, унижения… И ни одного человека рядом. Ни одного! — Она шагнула к нему, на глазах навернулись слезы. — И единственный, кто мог меня поддержать, стоял в двух шагах… и делал вид, что я для него пустое место! Киган стоял, не двигаясь. Тень от лампы легла на его лицо, делая выражение ещё более суровым. — Так нужно было, Джин. — с сожалением произнес Киган, — И да, я понимаю через что ты прошла. Лучше, чем кто-либо. Слёзы наконец прорвались, потекли, горячие по её лицу. Всё, что она держала в себе эти полгода, вырвалось наружу. — Мне… мне тебя так не хватало, — прошептала она дрожащим голосом, опустив взгляд. Он подошёл медленно, словно давая ей время остановить его. Но она не отступила. И когда его руки сомкнулись на её плечах, напряжение в теле ослабло. Он притянул её ближе, и Джин уткнулась лбом в его грудь. Сначала просто стояла, не двигаясь. А потом выдохнула с облегчением, обхватив талию. Тепло, запах его кожи, парфюма, сигарет, почти забытый. Его крепкие руки. И впервые за долгое время она позволила себе расслабиться. — Всё закончилось, — тихо сказал Киган, не отпуская её. — Теперь ты в моём отряде. Он чуть отстранился, посмотрел ей в глаза. — Теперь мы будем вместе, Джин. Всегда. Он осторожно коснулся её щеки, вытирая слезу, застывшую на коже. Движение было невесомым и нежным. Киган склонился ближе. На секунду он замер, будто сам себе не верил. Его губы едва коснулись её. Осторожно, проверяя, позволит ли она. Тогда, в первый раз, он получил за это удар. Но сейчас, она не оттолкнула. Только прикрыла глаза и чуть подалась навстречу. Теперь, он понял, что достиг цели. Киган не видел в этом зла. Он называл это любовью. Верил, что помогает ей выжить, не замечая, что каждый его шаг был рассчитан. Он знал, когда приблизиться и когда отстраниться. Полгода он ломал её молчанием, заставляя искать хоть какой-то отклик. Он хотел, чтобы она дошла до той точки, где кроме него нет никого. Где зависимость становится формой преданности. Больной привязанности, спутанной с благодарностью, страхом и потребностью в тепле, которое пахнет свободой.

***

Сирия. Настоящее время. Кейт, как и планировали, транспортировали в Солт-Лейк-Сити на следующее утро. Воздушный шум винтов заглушал звуки базы, когда Саймон стоял внизу, глядя, как вертолёт поднимается, уменьшается, исчезает в солнечном небе. Он будто наблюдал не за ней, а за собственной жизнью, уносимой куда-то вдаль. Ни сил, ни желания что-то менять не осталось. Когда шум вертолёта стих, он вернулся в свою комнату, открыл сумку и несколько минут стоял, глядя в пустоту. Что взять? Что ему вообще нужно? Всё вокруг казалось бессмысленным. Он бросил внутрь пару комплектов одежды, без разбора, а потом, пошёл в комнату Кейт. Он провел тут всю прошлую ночь, размышляя о том, чего не сделал, и что мог бы сделать. Компас лежащий на столе, бесцеремонно полетел в сумку. На выходе из здания, уже в дверях он остановился. Хотел пойти к Прайсу, но вдруг замер, оглянувшись. Коридор был пуст. Только в конце приоткрытая дверь. Комната Джонни. Он вернулся, но долго не решался. Постоял, а потом медленно шагнул внутрь. На столе разбросанные заметки, незаконченная кружка кофе, пара фотографий. Всё, как будто он просто вышел на минуту. Гоуст провёл взглядом по комнате и подошёл к столу. Среди бумаг лежала та самая папка с досье Кейт, они читали её вместе накануне миссии. Он перелистнул пару страниц, остановился на фотографии, вырвал лист и сложил его вдвое, убрав в карман. Пыль в лучах утреннего света висела в воздухе, как застывшее время. Саймон медленно провёл взглядом по стенам, по столу, по кровати. Он искал, но не знал что именно, просто что-то, что могло бы остаться с ним от Джонни. Но каждая вещь казалась пустой. Он уже собирался выйти, когда что-то мелькнуло у окна. Саймон поднял взгляд и увидел на решётку опустилась птица. Серая, маленькая, настороженная. Она склонила голову, словно рассматривая его. Несколько секунд они просто стояли. Человек и крошечное существо, в этом застывшем воздухе между прошлым и настоящим. Он едва слышно произнес: — Прости меня, друг и… спасибо за всё. Птица повертела головой, будто поняла, потом вспорхнула и исчезла за решеткой. Саймон стоял, не двигаясь. И в тот миг по комнате прошёл лёгкий сквозняк. Он скользнул по плечу и шевельнул ворот. Саймону показалось, будто кто-то едва коснулся его, так легко, по-дружески, так знакомо. Он закрыл глаза на секунду и выдохнул. Опустил голову и шагнул к двери, когда под ногой что-то тихо хрустнуло. Он поднял ногу и наклонился. На полу лежал брелок в форме пули, потёртый, с отколотым краем. Когда-то Джонни носил его на молнии рюкзака. Саймон поднял его и сжал в ладони. Маленькая, ничтожная вещица, но почему-то именно она казалась отражала всю суть его состояния. Он сунул брелок в карман, вышел из комнаты, закрыл за собой дверь и направился к Прайсу.

***

На плацу стояли транспортники, готовые к вылету. Люди сновали туда-сюда, но всё это словно больше не имело к нему отношения. Гоуст шёл прямо, не спеша, пока не увидел Прайса. Тот стоял у вертолёта, закуривая, и, кажется, уже знал, что сейчас услышит. Саймон остановился рядом. — Я ухожу, капитан. Прайс не удивился. Только выдохнул дым и медленно кивнул. — Я не в праве тебя отговаривать. Но… может, ты всё-таки передумаешь? — Нет. — Куда собрался? — Не знаю. Просто… подальше отсюда. Прайс опустил взгляд, кивнул ещё раз. — Тебе ведь некуда возвращаться, сынок. — Значит у меня один выход. Вернутся туда, с чего все началось, — тихо ответил Гоуст, глядя куда то в даль горизонта. Между ними повисла пауза. Прайс затушил сигарету о поручень и бросил окурок. — Что-ж. Тогда до встречи Гоуст. — произнес он протягивая ему руку. — Прощай капитан. — чуть кивнув в ответ пожал руку Саймон. Прайс будто хотел что-то добавить, но не стал. Саймон развернулся, закинул сумку на плечо и ушел, шаг за шагом, не оглядываясь. А Прайс долго стоял, глядя ему вслед, пока его тень не растворилась за дальними ангарными воротами.

***

Тусон. Аризона. Дорога тянулась сквозь выжженную пустыню, и каждый километр казался шагом в прошлое, которое он сам себе приговорил. Когда-то его отправили сюда «отбывать срок». Тогда он ненавидел этот город за его жару и пыль. А теперь возвращался сам. Добровольно. Словно снова садился в клетку, но уже без приговора, без срока, без надежды на освобождение. Он въехал в знакомый район обшарпанные стены, перекошенные вывески, запах жареных лепёшек, всё казалось прежним. Он поднялся по лестнице и постучал. Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла пожилая мексиканка. Её глаза расширились, когда она увидела знакомую маску. — Святой Боже… Сеньор Райли? Это и правда вы? — голос дрогнул между радостью и растерянностью. Она быстро выглянула на улицу, оглядела двор. — А…? Его будто кольнуло. — Я один. — прервал он ее вопрос. —Скажите квартира свободна? Женщина оживилась, закивала. — Да, свободна, милый! После того как вы съехали, я всё не могла найти приличных жильцов. Представь, буквально на прошлой неделе моих квартирантов схватила полиция! Выбили дверь! Пришлось менять замки, ужас какой! Саймон чуть приподнял бровь. — Очень досадно, миссис Моралес. За что их схватили? Она пожала плечами, словно речь шла о погоде. — Наркотики. Здесь это почти как простуда, с кем не бывает. — Понимаю, — тихо сказал он. Она улыбнулась, потянулась к вешалке за ключами. — Вот ключи, милый! Когда вы уехали, в большой спальне осталось много вещей. Я их сложила в коробку и убрала в кладовку. Ключ от неё на связке. Если что-то нужно, можешь забрать. Он чуть отвёл взгляд. — Да… в тот раз нам пришлось... спешно уехать. Она понимающе кивнула, хотя в её взгляде мелькнула тень любопытства. Саймон достал конверт и протянул ей. — Оплата за три месяца. Чтобы не тревожить вас слишком часто. — А ты всё такой же вежливый, — улыбнулась она.

***

Саймон какое то время просто смотрел на дверь квартиры. Ключ тяжело провернулся в замке, раздав щелчок. Он стоял на пороге, не переступая. Смотрел на знакомый коридор, где стены будто стали уже, чем он помнил. Сердце билось гулко, как перед прыжком в бездну. Он сделал шаг. Комнаты выглядели почти как прежде, но будто лишённая смысла, как декорация после спектакля. Он дошёл до двери в её комнату. Остановился. Всё так же, светлая стена, зеркало, под окном беговая дорожка. Пыльное стекло отражало тусклый свет заката. Он шагнул ближе, положил ладонь на дверной косяк. И вдруг резкий всплеск памяти. Он видит её, в спортивной форме, злая, запыхавшаяся, но с тем упрямым взглядом. — Не надо таращиться на мою задницу, здесь тебе не витрина мясной лавки! — кинула она, когда он нарушил ее идиллию. Слова всплыли будто издалека и от них защемило в груди. Он выдохнул, тихо сказал сам себе: — Зачем ты делаешь это с собой?.. Это были остатки разума, который ещё пытался его спасти. Он не вошёл. Просто закрыл дверь и отвернулся. Пошёл в конец коридора, к кладовке. Отварил дверь. Внутри стояла одна большая коробка, покрытая толстым слоем пыли. Саймон щёлкнул выключатель и тусклая лампа загорелась в кладовке. Присел рядом и открыл коробку. Внутри блокнот с выцветшей обложкой, какие-то скомканные бумаги, пара фотографий. Наверху тонкие кожные перчатки, в песке и пыли. Он достал стопку фото. Кейт, в гоночном костюме, в грязи и солнце, с поднятым шлемом. Следующее она на финише, улыбается, обнимая высокого светловолосого парня. Саймон смотрел, не мигая. Перелистнул. На следующем снимке они уже втроём. Тот парень, она и Киган. Со своей ухмылкой и ещё живой. Пальцы Саймона дрогнули. Он медленно сжал фото, пока не послышался мягкий треск бумаги и бросил комок обратно в коробку. Сел рядом на пол, опустил голову. Тяжело достал из кармана компас и положил рядом на пол. Стрелка дрожала, указывая на север. — Никогда не сбивается, — тихо сказал он, сам себе, и усмехнулся. — Даже если всё летит к чёрту, да? Он сидел на полу, опершись о стену. Всё тело ныло. Гипс давил, кожа под ним чесалась и пульсировала. Он не помнил, когда в последний раз спал нормальным сном, а не проваливался в короткие обрывки. Веки резало, а перед глазами плыло. Он взял компас, положил в карман, поднялся, хотел дойти до кухни, но застыл. Слева, из маленькой спальни, послышались шаги. Сердце ударило в груди. Он резко дёрнулся, схватил нож со стола и рывком распахнул дверь. Комната была пуста. Пыль в воздухе крутилась в луче света, будто дым. Старая дверь шкафа, та самая, что давно держалась на одной петле, теперь окончательно соскочила и повисла набок. Глухой удар дверцы, вот и все шаги. Он опёрся о косяк, выругался. — Чёрт… мне нужно поспать. Он прошел внутрь комнаты положил компас и нож на стол и рухнул в кровать.Пыль взметнулась облаком, оседая в горле. Он закашлялся, повернулся на бок и услышал тихий шорох под спиной. Саймон нахмурился и сел. Поднял плед пусто. Сдёрнул одеяло, потом простыню. Под матрасом что-то зашуршало. Он приподнял угол и увидел небольшой пластиковый пакетик. И сразу понял, что это. Хозяйка ведь рассказывала про тех, кого схватила полиция. Белые таблетки, ровные, без маркировки. Он покатал пакет между пальцами, чувствуя, как пластик шуршит. Какие это таблетки? Те что разгоняют? Или тормозят? Очередное дерьмо, которым заливают боль? Или заставляют чувствовать мир ярче? Саймон открыл пакет. Одна таблетка выскользнула на ладонь. Он зажал её между указательным и большим пальцем и катал туда-сюда, слушая тихий скрежет граней о кожу. Белая ровная таблетка. Словно ответ на всё. — Не думаю, что это хорошая идея, — раздался спокойный голос из дверного проёма. Саймон не вздрогнул. Не обернулся. И даже не поднял взгляд. Соуп прошел в комнату и сел на стул у стола, откинувшись. Он был совершенно спокойен. Лишь уставший взгляд. — Ты вообще представляешь, какое это дерьмо? — Соуп кивнул на таблетку. — Какой-то самопальный коктейль из обезболивающего и стимуляторов. Собран в гараже каким-то мудаком, который химию даже в школе не проходил. Саймон перевел на него взгляд, не мигая. Пальцы продолжали методично перекатывать таблетку. — А что ты предлагаешь? Продолжать все это? Каждый день? — Да, — просто сказал Соуп. — Именно это я и предлагаю. Просыпаться. Дышать. Чувствовать. Да, это дерьмово. Но ты не трус, Саймон. Ты никогда им не был. — Трусость, глотать эту хуйню, — прошипел Гоуст, впервые за весь разговор в его голосе прорвалась эмоция. — А сила в том, чтобы терпеть? Смотреть, как всё, превращается в прах, и делать вид, что всё в порядке? — Сила в том, чтобы не дать им победить, — парировал Соуп. Его взгляд стал твёрже. — Они забрали у тебя всё. И теперь они ждут, чтобы ты сделал за них последнюю работу. Чтобы ты добил себя сам. И ты что, серьёзно собираешься им это позволить? Саймон замер. Его пальцы сжали таблетку так, что она вот-вот могла треснуть. — Она не сказала мне о ребёнке, Джонни, — выдохнул он, и это признание прозвучало как последняя капля. — Она не доверяла мне. До самого конца.. — А ты думаешь, ей было легко? — спросил он. — Джин, Кейт, Хеллкэт… Её разрывало на части. Она пыталась спасти тебя от себя самой. От той цены, что приходится платить за близость к ней. И да, она ошиблась. Она была не права. Но ты сейчас собираешься совершить точно такую же ошибку. Решить за неё, что для неё лучше. Уйти. Сломаться. Соуп смолк. Его фигура, сидящая на стуле, казалась теперь не утешением, а очередным призраком, пришедшим требовать от него того, чего у него больше нет. Требовать силы. Решимости. Жизни. Саймон тяжело стянул с себя маску. — Как ты это оправдаешь? — спросил Соуп. — Никак, — тихо, но чётко произнёс Саймон, перебивая незримый диалог.— Никому это больше не нужно. Он не смотрел на Соупа. Он смотрел на таблетку, зажатую между пальцев. Соуп что-то сказал ещё. Какое-то слово. Но Саймон его уже не слышал. Он поднёс руку ко рту. Не было торжественности. Не было последней битвы воли. Был лишь тихий, влажный звук, когда таблетка коснулась языка и глоток теплой слюны, чтобы протолкнуть её вниз. Саймон сидел не поднимая головы. Через пару минуту мир вокруг начал менять текстуру. Резкость спала, края предметов поплыли. Соуп молча наблюдал за ним. Взгляд Саймона упал на компас. Стрелка сначало дрожала, а потом медленно начала вращаться, с каждым оборотом ускоряясь. Он отвёл взгляд, потер глаза и завалился в кровать чувствуя что его тело обмякает. Просто лёг на спину и уставился в потолок. Эффект накатывал волнами. Сначала лёгкое головокружение, будто падаешь в сон. Потом тяжёлая, ватная теплота, разливающаяся по венам. Звуки стали далёкими и приглушёнными, когда собственное сердцебиение усиливало звук, отдавая в ушах. Боль, та острая, рвущая на части в груди, начала отступать. Не заживать просто отступать, как вода от берега, оставляя после себя онемевшую, мокрую землю. Чувство вины, утраты, ярости, всё это растворялось в густом, безразличном тумане. Он чувствовал, как его сознание отделяется от тела. Оно больше не кричало, не металось. Оно просто… отключалось и обещание небытия начало сбываться. Саймон повернул голову, взгляд его был мутным, плывущим. Соупа рядом уже не оказалось. Химическая волна накрыла Саймона с новой силой. Веки налились свинцом, комната поплыла. Он уже почти не чувствовал тела. Последним, что он ощутил перед тем, как провалиться в бездну, был не мирный покой, а тяжёлое, липкое предчувствие. Предчувствие того, что когда он откроет глаза, реальность ударит его с такой силой, от которой не спасут никакие таблетки.

***

Солнце врезалось в сетчатку, как раскалённый нож. Саймон лежал на полу, прижав ладонь к глазам. Голова была чугунной гирей, налитой свинцом и песком. Рот пах медью и чем-то химически-сладким. Он попытался встать, но голова кружилась, а из горла вырвался сухой стон. Он прополз до унитаза и его вырвало. — Привет, красавчик, — раздался спокойный голос. Соуп сидел на краю ванной и чистил ногти обоймой патрона 5.56. —Ну как, повеселился вчера? Саймон, тяжело дыша, поднял на него мутный взгляд. —Убирайся к чёрту. — Да я бы с радостью — Соуп пожал плечами— Только, ты же сам меня создал. Вернее, твой мозг, который пытается не сойти с ума окончательно. Интересно, следующей ночью к тебе Киган в гости заглянет? Саймон выпрямился, схватился за виски. —Заткнись… — Или что? — Соуп встал перед ним вплотную, его лицо было искажено холодной яростью. — Примешь ещё одну пилюлю? Снова спрячешься? Смотри на себя, Саймон! В кого ты превращаешся? Саймон зажмурился, тряхнул головой. Когда он снова открыл глаза Соупа не было, а в квартире стояла звенящая тишина. Шатаясь прошёл на кухню. В шкафу стояла банка старого кофе, возможно, просроченного. Рука дрожала, когда он засыпал гущу в чашку и залил кипятком. Пар обжёг пальцы, но он почти не почувствовал. Рухнул на стул, склонил голову на ладонь. — Бензодиазепин, — снова прозвучал голос. Саймон медленно, будто против своей воли, поднял взгляд. Соуп сидел напротив, развалившись на стуле, и водил пальцем по столешнице, выводя невидимые узоры. — Чего, блять? — голос Саймона прозвучал хрипло и раздражённо. — Мощное противотревожное и противосудорожное, — перечислил Соуп, — По идее, не должно было вырубить так, будто по башке прикладом долбанули. Но… — он сделал паузу, глядя на Саймона с притворным сочувствием, — учитывая твое физическое и эмоциональное состояние, эта таблетка просто снесла ту хлипкую дамбу, что держала твой мозг на плаву. И он отключился от перегрузки. Больше на коматозный сон было похоже. Саймон молча сжал кулак на колене. Каждая мышца в его теле напряглась. — Но я всё же проснулся, — пробормотал он, глядя в тёмную жидкость в своей кружке. — О, да! — Соуп развёл руками. — С целым букетом восхитительных побочек от передоза бензодиазепинов. — Он достал из кармана телефон, тыкая в него пальцем. — Сейчас погуглим… Головная боль, тошнота… спутанность сознания… — Он поднял взгляд на Саймона, и его глаза сверкнули насмешкой. — Знакомо, герой? Саймон резко встал, стул с грохотом отъехал назад. —Хватит! — его голос сорвался на крик. — Прекрати эту… эту пьесу! — Агрессия, — спокойно констатировал Соуп, не шелохнувшись. — Раздражительность. Тоже в списке побочек, между прочим. — Он наклонился вперёд, его голос стал тише. — Ты думал, одна таблетка решит всё? Это не волшебная пилюля, Саймон. Это костыль. Кривой, гнилой костыль, который сломался, едва ты на него оперся. А ты уже не можешь идти без него, да? — Да кто ты нахрен такой? — Саймон прошипел, впиваясь взглядом в призрак. Его пальцы впились в край стола. Соуп медленно улыбнулся, но улыбка не дошла до его пустых глаз. —Ооо, — он растянул звук, — ты что, уже не узнаёшь своего друга? — Мой друг умер, — голос Гоуста низкий, звенящий от ненависти. — В грёбаной Сирии. На моих глазах. Ты не он. — А кто же я? — Соуп поднялся, его выражение лица стало серьезным. — Отражение в разбитом зеркале? Голос твоей ебучей совести? Или просто… призрак, которого ты заслужил? Он сделал шаг вперёд, и Саймон невольно отшатнулся, отпрянул к стене, спина больно ударилась о шкаф. Посуда звякнула за дверцей. —Уйди… — Не могу. — Соуп покачал головой, — Пока ты не примешь то, что произошло, я буду здесь — Этого не будет. Саймон выпрямился. Взгляд, ещё секунду назад полный ярости и боли, внезапно остекленел, стал пустым и решительным одновременно. Он сделал шаг вперёд, не в обход, а сквозь призрачную фигуру Соупа. Холодная волна пробежала по коже, но он не остановился. Саймон, не оборачиваясь, дошёл до спальни, взял со стола ещё одну таблетку. — Знаешь, в чём разница между нами? — голос Соупа прозвучал уже из гостиной. — Я принял свою судьбу. А ты бежишь от своей. Саймон резко запрокинул голову, проглотил таблетку всухую. Горьковатый привкус растёкся по языку. — Ты делаешь это не потому, что не хочешь слышать меня. Ты хочешь перестать слышать себя.— голос Соупа стал чётче, будто он стоял теперь прямо у него за спиной. Саймон зарычал, ударил ладонью в стол, но когда он развернулся, комната была пуста. Соуп исчез. Саймон оглянулся и выдохнул. — Тишина, — пробормотал он, закрыв глаза. — Наконец-то тишина. И Саймон уже понимал цикл, эту чёртову карусель, на которую он купил билет в один конец. Одна таблетка и мир теряет краски, звуки становятся приглушёнными. Исчезает главное, не боль, а способность её генерировать. Мозг, отравленный препаратами, больше не проецировал боль в образ Соупа. Но эффект рассеивался. Возвращалась боль, вина, ярость и Соуп, который возвращался уже не один, а с целым легионом упрёков. И к этому добавлялась ломка. Тело требовало новую дозу не для «кайфа», а просто чтобы перестать болеть. Он уже не искал покоя. Он бежал от мучений. Приём таблетки превращался не в выбор, а в биологическую необходимость. Единственный способ выключить этот адский конвейер, на котором его душу перемалывали в порошок. И карусель раскручивалась снова. С каждым витком всё быстрее. И с каждым разом, всё меньше шансов сойти с неё живым.

***

Прошло две недели. Таблетки закончились. Саймон сидел на полу, скрючившись, и смотрел на пустой пакет. Руки тряслись. Пот стекал по спине. — Кончилось, — констатировал Соуп, появившись в дверном проёме. Он выглядел усталым. — Ну что, солдат? Сольёшься в лужу, или пойдёшь за новой дозой? — Мне нужно еще, — прошептал Саймон, поднимаясь. Ноги подкашивались. —… чтобы перестало трясти. — В прошлый раз ты говорил «просто, чтобы уснуть», до этого «просто, чтобы не думать о ней» — напомнил Соуп. — Удивительно, как быстро «просто» превращается в «ещё». Но Саймон уже не слушал и шагнул к двери.

***

Саймон шёл по раскалённому асфальту, чувствуя, как на него смотрят из-за грязных штор. Воздух гудел от жары. И через каждые три метра, прислонившись к стене, стоял Соуп. У лавки с фруктами: —Легко, да? Просто идёшь и покупаешь забвение. У разбитой телефонной будки: —Никакого стресса. Никакой боли. Просто химия. Прямо перед ним, загородив дорогу: —Она бы сейчас гордилась тобой, да? Настоящий герой. Саймон остановился, сжал кулаки. —Отстань! — вскрикнул он. Он резко рванулся вперёд, прошёл сквозь него и впереди, у подножия рекламного щита, стоял следующий Соуп. — Беги быстрее, — сказал тот. — Эффект заканчивается.

***

Восьмая неделя. Сознание вернулось тягучим и липким, как патока. Он поднял голову от столешницы, на щеке отпечатались следы древесных волокон. Перед ним лежал пустой, смятый пакет. Соуп сидел напротив, чистил апельсин. Длинные полоски кожуры спиралью свисали со стола. Цитрусовый запах резал нос, слишком яркий, слишком живой для того чтобы быть галлюцинацией. — Привет, — сказал Соуп, не глядя на него. — С возвращением. Саймон медленно моргнул. В горле першило. —Сколько… —Два дня. Ты неплохо держался. Всего пару раз упал. Пальцы Саймона сами собой потянулись к пустому пакету и он сглотнул вязкую слюну. —Я не помню… — И не вспомнишь, — Соуп отломил дольку апельсина. — Ты был как включенный телевизор с белым шумом. — Он наконец посмотрел на Саймона. — Меня, кстати, тоже не было. Интересно, да? Ты дошёл до точки, где даже призракам делать нечего. Саймон сжал пакет в кулаке. Пластик зашуршал. —Мне… было плохо? Соуп рассмеялся. —Ты шёл по стене, друг. Без намёка на координацию. Руки тряслись так, что ты не мог попасть стаканом в рот. — Он бросил дольку апельсина в рот. — Зато сейчас ты в порядке. Ну, знаешь. Насколько это вообще возможно.

***

Саймон стоял перед зеркалом в ванной. Из глубины отражения на него смотрел незнакомец, с впалыми щеками, тусклыми глазами, дрожащими руками. — Кто ты? — прошептал Саймон. — Тот, кто платит по счетам, — раздался голос за спиной. Соуп прислонился к косяку. — Так больше не может продолжаться. Саймон не отводил взгляда от своего отражения. Пальцы вцепились в керамику раковины. —Не может… — его голос был хриплым — …нужно что то другое.

***

Ночь. Клуб «ВАВИЛОН» Над клубом мерцала неоновая вывеска. Музыка вырывалась наружу тяжёлыми, однообразными ударами. Здесь он был одним из бредущих за новой порцией, дозой. У чёрного входа, недалеко от мусорных контейнеров, толпились тени. Саймон подошёл к стощему пареньку в надвинутой на глаза кепке. — Синие. Две, — голос Саймона был хриплым, а взгляд мутный. Он не носил маску с момента как вернулся, как начал принимать. Было стыдно, словно он больше недостоин даже ее. Паренёк окинул его оценивающим взглядом, сунул руку в карман. —Сотня. Саймон протянул смятый свёрток стодолларовых купюр, почти всё, что у него осталось. Паренёк схватил их и сунул ему одну-единственную, крупную синюю таблетку и рванул с места, растворившись в темноте. Саймон стоял, глядя на таблетку в ладони, где было несколько сотен, но даже не попытался догнать. — Кажется тебя развели, — раздался голос Соупа. — Дал все деньги за одну штуку. Ну что, теперь домой? Или сразу здесь примешь? Саймон не ответил, поднёс таблетку ко рту. — Плохая идея. — констатировал Соуп. Эффект накатил почти мгновенно, волной оглушительного жара, слишком быстро и сильно. Мир поплыл, закрутился. Ноги подкосились. Он осел на колени, держась за контейнер, потом медленно, повалился набок на грязный асфальт. Гул в ушах заполнял всё, как вода. Он не чувствовал боли. Только нарастающую, всепоглощающую тяжесть, будто его вдавливали в асфальт. Дышалось всё труднее, каждый вдох давался с хриплым усилием. В сумеречном, плывущем сознании он увидел его. Соуп стоял над ним, но не смотрел на него. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону, к чёрной, неосвещённой двери в стене клуба. Лицо Соупа было пустым и совершенно безразличным. Саймон попытался что-то сказать. Шевельнуть губами. Издать хоть звук. Но язык был одеревеневшим, неподвижным грузом во рту и выдавал только тихий, жуткий хрип. Соуп медленно, не глядя на него, покачал головой. Словно в ответ на тот немой крик, который он, казалось, слышал. Он развернулся и сделал несколько шагов к чёрной двери. Рука Соупа поднялась, толкнула створку. Дверь бесшумно отворилась, и изнутри на мгновение хлынула стена густого, ритмичного баса и криков пьяной толпы. Яркий, цветной свет на секунду вырвался наружу, осветив грязный задворок. И Соуп шагнул в этот свет. В этот шум. В тот мир, где всё ещё продолжалась жизнь, беззаботная и весёлая. Дверь захлопнулась. Звук оборвался. Свет исчез. Саймонпочувствовал резкое ощущение холода в груди, которое разлилось по всему телу. Будто кто-то выключил печь, что годами горела внутри него. Он не боролся. И не собирался. Он просто отпустил. И в этот миг, когда граница истончилась до предела, его угасающее сознание, выдавило последнюю, отчаянную просьбу. Он захотел, чтобы рядом был Соуп. Хотя бы призрак. Хотя бы голос. Хотя бы тень, которую он так яростно отвергал все эти недели. Пусть насмехается. Пусть осуждает. Пусть стоит и молча смотрит. Лишь бы не быть одному в этот последний миг.