XXVI. Мама

Леди эя Вэдтри и мастер эя Каини пробыли в галерее до самого заката. Золотой свет стекал с высоких окон, ложась на мраморный пол мягкими полосами. Он обволакивал колонны, скользил по раме портретов, придавая залу не столько величие, сколько благородную тишину. Портрет её матери уже был завершён и стоял, укрытый лёгкой тканью, за спиной художника. Теперь пальцы эя Каини двигались над новым холстом, и на нём медленно проступали черты другого лица — отца. Тисс сидела рядом, чуть вперёд на краю стула, с напряжённой прямой спиной. Она не отрывала взгляда от руки мастера, отвечая на его вопросы сдержанно, почти шёпотом, будто каждое слово было не рассказом, а воскрешением. — Нет, волосы всегда были собраны. — мягко поправила она. Каини кивнул, не отрываясь от холста. И всё же день склонялся к концу. В галерее повисла тишина, чародейка все также сидела, сложив руки на коленях. Она наблюдала за каждым движением, но в какой-то миг взгляд её скользнул по другим портретам, украшавшим стены. Свет заката ложился на них золотыми полосами, делая даже выцветшие краски живыми. — Все эти портреты… — произнесла она, нарушая молчание, — их написали вы? Каини не сразу ответил. Только закончил штрих на щеке её отца, и, не поднимая взгляда, кивнул: — Не все. Но большую часть — да. Галерея создавалась многие века, но мне посчастливилось быть её главным хранителем памяти вот уже более двухсот лет. — А портрет принца Тая? — спросила она тише, с оттенком почти детской заинтересованности. — Его писали вы? Художник усмехнулся, не оборачиваясь: — Да, и не один раз. Принц Тай рос на моих глазах, как, впрочем, и остальные дети Его Императорского Величества. Я писал каждого из них — в разном возрасте, в разном настроении. Искусство хорошо тем, что запоминает не только лицо, но и момент. Тисс отвела взгляд, и, прежде чем успела себя остановить, задала вопрос, от которого сама же мгновенно ощутила, как вспыхнули её щёки: — А… даже…Иимператриц? Он на миг оторвался от холста и взглянул на неё. В его глазах сверкнула лёгкая, понимающая усмешка — не насмешка, но спокойная уверенность того, кто слишком много видел, чтобы удивляться чувствам. — Конечно. Императрицы — часть истории. Все их портреты были написаны мною. Но… теперь они не выставляются. Тисс чуть нахмурилась. — Почему? — Насколько мне известно, — ответил он, вновь обращаясь к холсту, — они перенесены в личную галерею Его Величества. После... событий. Император не велел уничтожать картины — и это говорит о многом. Но он не желает, чтобы они оставались на виду. — Понятно, — выдохнула Тисс, опуская взгляд. Губы её едва заметно сжались. Она сама себя не узнавала — спрашивать о прошлом Фоэльха, о его женщинах… И зачем? Разве она имела на это право? «Глупо.» Она попыталась вновь сосредоточиться на портрете. Словно по расписанию — или, может, по чутью — в галерею вошёл Император. Закатные блики отразились в его одежде. Он остановился у края пространства, где свет и тень уже боролись за первенство, и посмотрел на них. Тисс почувствовала его прежде, чем услышала. Чародейка обернулась. Скользнула взглядом по фигуре у входа и медленно склонила голову, не вставая. — Ваше Величество, — произнесла она тихо. Эя Каини не отреагировал. Он продолжал писать, будто император был не правителем, а лишь тенью за его спиной. Он знал, что позволено художнику, когда он в процессе: неподчинённость — его привилегия. Фоэльх чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Его взгляд скользнул от лица Тисс к портрету, потом — к художнику. Мужчина подошёл ближе, но не стал вмешиваться. — Он похож? — спросил император, подойдя ближе к холсту. Тисс тихо кивнула. — Очень. Даже больше, чем я ожидала, Ваше Величество. И в этом «больше» скрывалось всё: и боль, и благодарность, и воспоминания. Воэль эя Каини, закончив последний штрих, выпрямился. Его руки, слегка испачканные углем, слаженно опустились по бокам, как у воина, завершившего бой. Он развернулся к Тисс и Императору, кивнув с уважением: — Готово. Тисс поднялась с места. Движение её было неспешным, почти благоговейным, будто она боялась спугнуть то, что сейчас жило на холсте. Сделав несколько шагов вперёд, она остановилась перед портретом. С холста на неё смотрел отец. Та же тяжёлая линия бровей, суровая прямая спина, взгляд — пронизывающий и строгий. Не холодный, нет. Просто такой, каким он всегда был. Защищающий. Непоколебимый. Глаза, в которых ей в детстве хотелось спрятаться от всего мира. «Он здесь. Он смотрит.» Пальцы дрогнули — и почти, почти потянулись вперёд, чтобы коснуться края рамы, угла холста, хоть чего-то, что теперь принадлежало ему. Но эльфийка вовремя остановилась. Отвела руку, прижала её к боку. Сзади, спокойным и ровным голосом, Фоэльх произнёс: — Благодарю за работу, мастер эя Каини. Вы можете быть свободны. Каини низко склонился перед Императором — с тем почтением, в котором чувствовалось не раболепие, а достоинство мастера. Затем повернулся к Тисс, и его поклон ей был короче, но... теплее. Почти личный. — Было честью, — сказал он негромко, — запечатлеть то, что вы носили в сердце. И с этими словами он молча удалился, шаги его затихли под сводами галереи, растворившись в золотистом полумраке. Они остались вдвоём. Тишина между ними была тягучей, как смола. И такой же горькой. А над всем этим — два портрета: мать, укрытая вуалью, и отец, смотрящий на дочь из времени, которое никогда не вернётся Фоэльх подошёл бесшумно, и остановился за её спиной. Его голос прозвучал низко, почти задумчиво: — Так вот, значит, как выглядел один из лучших воинов Эсшая. В груди Тисс что-то сжалось. Слова были простыми. Без насмешки, без вызова. И всё же в них звучала тень прошлого — того самого, которое нельзя вырезать из сердца. Эльфийка смотрела на портрет, и внутри неё сталкивались два чувства — в глухом, бесшумном бою. Эти портреты… это был дар. Великий, бесценный. От человека, чьё слово могло вернуть память. Но и от того, по чьим приказам — пусть чужими руками, в другом времени — эти эльфы были убиты. «Он даёт мне то, что забрал.» «И всё равно я благодарна.» «И всё равно я не не смогу забыть.» Не оборачиваясь, она только откинула голову назад, позволив затылку коснуться его плеча. Его ладони нашли её плечи. Он наклонился, и его губы легко коснулись её виска. — Ты довольна? — тихо спросил он. — Я… — голос сорвался, но она взяла себя в руки. — Я не могу выразить словами, насколько я благодарна вам. Она развернулась — медленно, как будто выходила из сна. Его руки сомкнулись у неё на талии, бережно и нежно. Ладони легли на его грудь, почувствовав биение сердца. Тисс взглянула ему в глаза. — Спасибо. Он ответил спокойно, без гордости, без притворной скромности: — Не стоит за это благодарить. Это меньшее, что я могу для тебя сделать. Фоэльх мягко коснулся её щеки, и кончиками пальцев убрал выбившуюся прядь волос за ухо — движение простое, почти привычное, но наполненное особой нежностью. Затем, неожиданно, в голосе прозвучала некая задумчивость: — Как их звали? Тисс подняла глаза. Тишина в галерее вдруг стала чуть плотнее. — Таридаль, — сказала она, — и Тессая. — Красивые имена. Тисс улыбнулась, немного робко. В её душе по-прежнему сталкивались свет и горечь, но сейчас она хотела — хотя бы на миг — просто поделиться с ним тем, что стало для неё почти священным. — Ты хочешь… посмотреть на портрет моей матери? — спросила она, чуть неуверенно, почти застенчиво. Император кивнул, без колебаний: — Конечно. Показывай. Она подошла к дальнему столику, где под лёгкой тканью прятался первый портрет. Осторожно сняла полотно, бережно, как снимают покров с реликвии. — Именно такой я её и запомнила, — тихо сказала она, не глядя на него. — Такой она была в тот последний вечер. Улыбка, волосы, глаза… всё, как тогда. Она обернулась — и застыла. Фоэльх стоял у неё за спиной, но уже ближе, почти вплотную к портрету. Его лицо изменилось — тень легла на черты, взгляд стал тяжёлым, серьёзным. Он смотрел пристально, напряжённо, будто выискивая нечто, что должно было остаться незамеченным. Будто… ошибку. — Что-то не так? — спросила Тисс, тревога проступила в голосе. Фоэльх медленно, не отрывая взгляда от портрета, произнёс: — Художник… он точно не ошибся? Чародейка нахмурилась, совершенно не понимая, о чём он. — Нет. Всё верно. Именно такой она была. Почему ты спрашиваешь? Он перевёл взгляд с портрета на неё, затем снова — на женщину на холсте. — Из какого рода была твоя мать? Тисс замерла. Она не ожидала этого вопроса. Ответ дался ей не сразу: — Я… не знаю. Король Аирдаль говорил, что она была сиротой. После замужества её стали звать леди эя Вэдтри… И всё. Никто никогда особенно не спрашивал. Она уже чувствовала, как её сердце сжалось. В груди поселилась странная, липкая тревога. — Фоэльх… что не так? Он посмотрел на неё — долго, тяжело, будто взвешивая то, что собирался сказать. Но не произнёс ни слова. Вместо этого он взял портрет, крепко, но аккуратно, и, повернувшись к ней, бросил коротко: — Пойдём со мной. — Что?.. Куда? Но он уже направился к выходу из галереи, не говоря больше ни слова. Тисс на мгновение замерла, но затем — быстрым шагом пошла за ним. Её пальцы сжались в кулак, а сердце, казалось, стучало в висках. Быстрые шаги гулко отдавались в коридорах дворца, окрашенных золотом уходящего солнца. Свет стекал по витражам, дробился на полу в цветные осколки, но в сердце Тисс росла тьма — с каждой новой ступенью, с каждым поворотом за углом. Она едва поспевала за Фоэльхом. Стража склонялась при его появлении, но он не замечал ни одного лица, не замедлялся ни на шаг. Лишь когда они свернули в сторону канцелярии, она, наконец, настигла его. — Что происходит? — выдохнула Тисс. — Я и сам хочу понять, — бросил Фоэльх, не оборачиваясь. Он отворил тяжёлую дверь, и зал канцелярии мгновенно погрузился в тишину. Писцы и советники замерли, затем синхронно склонились перед правителем. — Все вон, кроме лорда эя Нэсса, — произнёс он властно, не повышая голоса. Не задавая ни единого вопроса, эльфы покидали зал один за другим. Остался лишь консул. Он склонил голову: — Чем могу служить Его Императорскому Величеству? Фоэльх подошёл к столу, положил на него портрет и молча посмотрел консулу в глаза. Эя Нэсс задержал взгляд на холсте. Лицо его сначала застыло, затем ожило — в нем проскользнула тень узнавания. Он снова взглянул на портрет, потом — на императора. — Интересно… — произнёс он, негромко. Фоэльх сел в кресло у стола, руки сложились в замок, взгляд по-прежнему был тяжёл и холоден. Тисс подошла ближе, её голос дрогнул: — Ваше Величество… Что происходит? Я ничего не понимаю. Эя Нэсс посмотрел на неё, спокойно, но с таким вниманием, будто впервые рассматривал её всерьёз. — Кто эта женщина на портрете, Леди? Тисс нахмурилась, раздражение прозвучало в голосе: — Это моя мать. Консул тяжело вздохнул и, не говоря ни слова, вернулся в своё кресло. Он не отводил взгляда от лица женщины на холсте. — Это же не может быть совпадением, — проговорил Фоэльх, глядя то на портрет, то на консула. — Я же не слепой, эя Нэсс? — О нет, Ваше Величество, — спокойно отозвался консул. — Вы абсолютно правы в том, что видите. — Тогда объясните же наконец! — воскликнула Тисс, и голос её сорвался. Эя Нэсс встал. Подошёл к массивному шкафу у стены, открыл нижний ящик и склонился, порывшись среди старых книг и свитков. Наконец он достал потрёпанную книгу, вернулся к столу, раскрыл её и извлёк из середины пергамент. На нём — портрет. Он передал его Тисс молча. Чародейка взяла пергамент. В груди у неё что-то оборвалось. На неё снова смотрела мать. Тот же наклон головы. Те же губы. Та же тень в глазах. Та же женщина. — Что… — выдохнула она, почти беззвучно. — Откуда это у вас? Словно услышав вопрос прежде, чем он был задан, консул проговорил: — Портрет, что вы держите в руках, — это Элирия эя Ливари. Подданная Империи. Шпионка, работавшая в Эсшае. Двадцать шесть лет назад она… исчезла. Перестала выходить на связь. Тишина ударила в виски. Слишком громко. Слишком быстро. Имперка. Шпионка. Исчезла. Нет. «Нет, нет, нет…» — Это бред… — выдохнула Тисс и отступила на шаг. — Это ошибка. Это не может быть… Чародейка начала ходить из стороны в сторону. Руки сжались в кулаки, потом поднялись к вискам. Мысли кричали так громко, что она больше не различала ни одной. Только гул — тяжёлый, колючий, как рой. — Нет, — повторяла она, снова и снова. — Это не она. Это не она. Это невозможно… Она зажмурилась, сжав пальцы у висков. Тело дрожало, словно в лихорадке. Всё рушилось. «Кто ты, мам?» «Кто я тогда?» Воздуха не хватало. Как будто стены канцелярии сдвинулись и навалились на плечи. Свет от ламп, запах бумаги и пергамента — всё стало удушающе тесным. Даже собственное дыхание казалось слишком громким, слишком резким, как чужое. «Это не она. Это не может быть она. Она не могла мне врать…» Тисс стояла, сцепив пальцы у висков, с закрытыми глазами. Всё внутри было на пределе — слишком много, слишком быстро, слишком близко. И вдруг — тепло. Император, не обращая внимания ни на консула, ни на приличия, встал и подошёл к ней. Его руки обвили её плечи, и он прижал её к себе — крепко, словно хотел сам стать щитом от правды, которую уже не стереть. Он чувствовал, как она дрожит. Как напряжено её тело. Как сердце под её грудью бьётся будто в панике. — Этого не может быть, — прошептала она, почти в горло. — Это какая-то ошибка… Фоэльх склонил голову к её уху, голос был почти неслышен: — Ошибки быть не может… Я знал её. Лично. И я сам отдал ей приказ отправиться в Эсшай. Её пальцы вцепились в его плечи. Она уткнулась лицом в его шею — не для нежности, а просто чтобы укрыться. Чтобы не распасться на осколки. Слёзы жгли глаза, но она изо всех сил держалась. Слишком много чувств разом — и все громкие, оглушительные, острые. Фоэльх прошептал, мягко, как будто предлагал путь к спасению: — Если ты хочешь… побыть одна. Осмыслить… — Да, — оборвала она его, отстраняясь. Голос дрожал, но в глазах появилась мёртвая ясность. — Пожалуй… мне это нужно. Она медленно выпрямилась. Не посмотрела ни на Императора, ни на эя Нэсса. Даже не попрощалась. Просто развернулась и пошла к двери. Портрет матери всё ещё был на столе. А за её спиной — неотвратимо менялась сама суть её жизни. Слуги молча покинули её покои, едва она, не глядя, велела: — Оставьте меня. Оставьте… пожалуйста. Двери закрылись. Тисс прошла через комнату, не раздеваясь. Платье тяжело опускалось складками, небрежно цеплялось за меха и ковры. Она лишь отбросила туфли, медленно поднялась на постель и, не заботясь о внешнем виде, легла на бок. Поджав ноги, обняв себя за колени, уткнувшись щекой в прохладную подушку. Плечи её были напряжены, а губы плотно сжаты. Не было ни рыданий, ни всхлипов. Только беззвучные, тяжёлые слёзы, медленно стекали по коже, сливаясь с тканью подушки. Глаза её смотрели прямо в стену. Зрачки не двигались — будто она превратилась в статую. В пустоту. Мысли кричали внутри. Сотни. Тысячи. Но думать было… невозможно. С самого детства ей говорили, что Империя — враг. Не просто чужая держава. Не просто граница за горами. Нет. Империя была чудовищем в их сказках. Серой тенью за стенами города. Огнём, который уносил дома, семьи, деревни. Империя — это те, кто жгли их поля, убивали воинов и ломали судьбы. Это те, против кого её учили применять заклинания, кто был в учебных манекенах, в боевых проклятиях, в каждом ударе стихии, что она оттачивала. Убей имперца — и спасёшь брата. Уничтожь врага — и защитишь народ. Не колеблясь. Не сомневаясь. Она была рождена для этого. В этом была её сила, её долг, её кровь. А теперь… Теперь в её жилах текла кровь той, кто сама была частью Империи. Шпионка. Служившая в тени трона, получавшая приказы из самого сердца врага. Имперка. «Мама?» Слово в горле застряло, как заноза. Как можно было произносить его и не ощущать предательства? «Как ты могла? Зачем ты пришла в Эсшай? Зачем вышла замуж за одного из наших? Зачем родила меня — зная, кто ты? И если ты была врагом, кем был он? Мой отец? Знал ли он? Или тоже был обманут? Зачем ты умерла — защищая нас… или спасаясь от них?» Каждая мысль била по сердцу, как плеть. Каждая тянула за собой следующую, страшнее прежней. «Может, и её смерть — не то, чем казалась?» «Может, всё, что мне рассказывали… ложь?» А если так… если ложь была в самом начале — что тогда правда? «Что тогда осталось?» Она старалась не вспоминать лицо матери — но оно всплывало снова и снова. То с холста. То из детства. То иное, новое… уже с чужим именем. «Тессая… Элария… Мама…» «Что же мне теперь делать с этим?» Она не нашла ответа. И не искала больше. Тело постепенно ослабло — не от усталости, а от внутреннего опустошения. Медленно, почти незаметно, глаза её закрылись. Слёзы всё ещё стекали по коже. Но Тисс уже не чувствовала их. Она спала. Словно ребёнок, забытый посреди руин, где всё рухнуло — и осталась только ночь. Сон не был ей убежищем. Он был зыбким, тревожным, словно трещины в зеркале. Тисс то и дело вздрагивала, брови сдвигались во сне, губы шевелились — бессмысленно, почти беззвучно. Всё было размыто, как густой туман, и только один образ проступал сквозь сновидение ясно — голос. Голос матери. Он звучал мягко, звеняще, как в детстве, а потом — резко, оборванно, срываясь в крик. Тисс рывком села на постели, задыхаясь, с заплаканным лицом. Комната была окутана ночной тишиной. За окном — лишь бездонная тьма и лунный свет. Её дыхание не сразу пришло в норму. Сердце стучало в груди, как барабан в боевой залпе. Она встала. Подошла к окну. Тишина не утешала. Она давила, как глухой колокол, под которым сидишь слишком долго. Мысли снова полезли в голову, как крысы из щелей. Хотелось от них избавиться. Идти к нему? Абсурд. Бред. Ночь. Император спит. Кто она, чтобы тревожить его? Кто она вообще теперь? Но оставаться одной казалось невыносимым. Покой был мёртвым. И даже боль — пустой. Мысли терзали её, как когти по внутренностям, и отмахнуться от них было невозможно. Она посмотрела на себя в зеркало. Растрепанная. Помятая. С глазами, что выдали бы её с первого взгляда. «Фоэльх ведь говорил как-то, что велит стражникам впускать меня без лишних слов… Боги, пусть это были не просто красивые слова.» Коридоры императорского крыла были погружены в полумрак. Тисс шла, почти не касаясь пола, в тонком белом платье, что купила во время крайнего выхода в город. Волосы, распущенные по плечам, мягко колыхались при каждом шаге. Подойдя к его покоям, она замедлилась. «Зачем я иду сюда?» «А если он не один?..» Других фавориток Тисс не видела, и не знала есть ли они… сколько их. Но мысль, как мелкий занозистый страх, всё равно сидела глубоко. Рядом с неуверенностью, с виной, с болью. Стража, узнав её, молча открыла двери пропуская девушку в покои правителя. Без слов. Без вопросов. Внутри было темно. Ни свечи. Ни движения. Император, должно быть, спал. «Что ты творишь, Тисс…» — пронеслось в голове. Но ноги сами вели её по знакомой лестнице наверх — в спальню, к нему. На последней ступени она остановилась. Сомнение вновь окутало её, как шелковая паутина. И в этот момент в постели движение — лёгкое, но точное. Фоэльх приподнялся на локте. Полутень легла на его лицо, но глаза… глаза нашли её сразу. В темноте. Без усилия. Он ничего не сказал. Лишь протянул руку. Тихий, безмолвный жест. И это было всё, что ей нужно. Чародейка подошла. Осторожно, как будто боялась разрушить момент. Сняла туфли, вздохнула — почти неслышно — и легла рядом, на покрывало, не касаясь его. Фоэльх не отводил взгляда. А Тисс… Тисс впервые за эту ночь почувствовала, как тишина перестаёт быть врагом. Они лежали молча. Не касаясь, не говоря. Просто дышали в темноте, будто нащупывая друг друга в мире, который внезапно стал чужим и зыбким. Фоэльх не торопил её. Он просто был рядом — сдержанно, терпеливо. Тисс не могла найти в себе ни одного слова. Лишь тишина пульсировала между ними. И всё же, спустя какое-то время, он придвинулся ближе. Пальцы мягко скользнули по её волосам, откидывая прядь с лица. Она вздохнула — и, почти беззвучно, прошептала: — Прости, что разбудила… Фоэльх ответил так же тихо, но уверенно: — Не извиняйся. Я рад, что ты пришла. Она посмотрела на него, и выдохнула слабую, усталую улыбку. Улыбку без веселья, но с благодарностью. — Ты ведь понял тогда, — прошептала она, — ещё в шатре… что-то было не так? Он не стал отнекиваться: — Да. Песню, что ты спела, её часто пела Анарлиэр… любимая песня детей Ро’од. Тисс слабо нахмурилась. Имя прозвучало красиво, почти музыкально. Но чуждо. И одновременно… знакомо. Она приподняла голову с подушки и, стараясь, чтобы голос не дрогнул, спросила: — Анарлиэр?.. Кто это? — Мать моих дочерей, — ответил он просто и правдиво. Тисс отвела взгляд. Не потому, что ей было больно. Нет — не больно. Неловко. Странно. Она вдруг поняла, насколько близко он её пустил. Насколько личное имя только что сорвалось с его губ. Анарлиэр. Не «вторая императрица», не «мать принцесс», не «она». А просто — имя, всё ещё звучащее в его памяти. И что-то укололо. Совсем чуть-чуть. Не ревность. Нет. Скорее — странное, щемящее осознание: у него была жизнь до неё. Любовь. Песня. Целая история. Тисс глубоко вдохнула, чуть сжав пальцы на покрывале. Он заметил её напряжение — и, не дожидаясь слов, ладонью нежно провёл по её щеке. — Не думай об этом, — мягко сказал он. Она кивнула. Только раз. Не глядя на него. Чародейка перевернулась на спину, глядя в тёмный потолок, словно там могли быть ответы. — Меня всю жизнь учили ненавидеть империю, — произнесла она после молчания, с медленной, мучительной ясностью. — Учили презирать имперцев, убивать на поле боя, крушить Ро’од до последнего вдоха. А сейчас… я лежу в постели Императора, и пытаюсь осмыслить, что сама — наполовину одна из них. Фоэльх накрыл её руку своей. Она тут же сжала его пальцы, словно цепляясь за них, цеплялась за реальность. — Я уже… на грани, — прошептала она. — Ещё чуть-чуть, и я просто… сдамся. У меня должна была быть другая жизнь. Совсем другая. Он молчал недолго. Его голос прозвучал почти серьёзно, но с тем теплом, которого она так ждала: — А та, «другая» жизнь… Ты её выбрала сама? Или тебе её навязали? Тисс долго молчала. Слишком долго. Наконец, выдохнула: — Я не знаю. Я не знаю, кто я. Что правда, а что — лживая, но красивая история. Кто мне врал, а кто… действительно помогал. И тогда Фоэльх не стал больше говорить. Он резко, уверенно обнял её, крепко прижав к себе. Она рухнула на его грудь, уткнулась в него всем телом, как будто всё, что было, — можно было забыть хотя бы на миг. Она выдохнула — хрипло, больно, глухо, как будто выпуская через него всю эту невозможную правду. Фоэльх склонился к её уху и тихо произнёс: — Сейчас ты здесь. Со мной. И пусть то, что будет дальше… решаешь ты. Не твоё прошлое, а ты. Тисс чуть приподнялась, оперевшись ладонью о его грудь. Он встретил её взгляд, внимательный, тёплый. Всё вокруг оставалось в тени: ночь за окнами, пепельно-серые занавеси, сонный полумрак. Но в этих глазах, под её пальцами, на его коже — было что-то очень настоящее. Спасительное. Как остров в разбушевавшемся море. — Можешь рассказать о ней? — тихо спросила она. — О… Эларии. Хоть что-нибудь. Фоэльх на миг задумался. Он словно аккуратно пролистал одну из страниц своей памяти и, наконец, усмехнулся: — Она была невыносима при дворе. Кажется, именно поэтому Совет решил отправить её в Эсшай… Теперь, по крайней мере, понятно, в кого твой тяжёлый характер. — У меня не тяжёлый характер, — возмутилась Тисс, едва заметно морща нос, словно кошка, которую обидели понапрасну. — Ну да, конечно, — с улыбкой ответил он, глядя ей прямо в глаза. Наступила короткая, чуть неловкая пауза. Тисс сглотнула и, опустив взгляд, всё-таки решилась: — А ты… ты считаешь её предательницей? Тишина затянулась. Затем Фоэльх произнёс, не отводя взгляда: — Мне не хочется говорить тебе такие вещи. Но да. Она выбрала сторону врагов… в самый разгар войны. И всё же… если бы она этого не сделала — мир лишился бы такой прекрасной чародейки. Тисс выдохнула, чуть сдержанно, но с улыбкой, и с лёгкой укоризной стукнула его кулачком в грудь. — Что я такого сказал? — удивлённо спросил он, приподняв бровь. — Ты и правда прекрасна. Особенно в этом платье. Не думай, что я не заметил такую… исключительную красоту. Тисс опустила глаза и слабо улыбнулась. — Спасибо, — прошептала она. Ей было действительно приятно. Платье, лёгкое, белое, с вырезом, почти прозрачное в лунном свете — купила она его скорее всего даже не для себя, а для него.  Слова императора, совсем простые и живые, оттеснили боль на шаг, вернув ей что-то настоящее. Чародейка осторожно подняла руку, и пальцы легли на его щеку, мягко, будто она боялась сделать что-то слишком резко. Фоэльх не шелохнулся. Она провела ладонью вдоль скулы, затем — по линии подбородка, скользнула к губам. Император молчал, смотрел на неё, позволяя ей идти первой. Не хотел спугнуть, не хотел дотрагиваться до той раны, что только начинала затягиваться. И Тисс чувствовала это — ту осторожность, ту сдержанную силу, которой он обнимал её не телом, а своим молчанием. Она была сломлена сегодня. Но в этом молчании, в его неподвижности, она чувствовала — он готов держать её, даже если она рухнет. И не осудит. Не сломает. Не уйдёт. Фоэльх смотрел ей прямо в глаза. Его голос был почти не слышен, будто боялся нарушить хрупкое равновесие, в котором она сейчас держалась. — Тисс… ты не обязана ничего делать… если хочешь, мы просто ляжем спать. Я буду рядом. Его ладонь лежала на её щеке — тёплая, сильная, уверенная. И в этих словах, таких простых и настоящих, было больше нежности, чем во всех клятвах мира. Тисс молчала несколько мгновений, вглядываясь в него. Он не торопил. И не отводил взгляда. Чародейка слегка улыбнулась — чуть заметно, как те, кто провёл день в тишине собственной боли. И всё же — она улыбнулась ему. — Я хочу, — прошептала девушка. Голос был почти беззвучным. Неуверенным, но честным. Тонким, как трещина в льду. И в этих словах было всё. Желание спрятаться от мира. И доверие, которое трудно заслужить. И зов — не страсти, а близости. Фоэльх не ответил — просто наклонился ближе и коснулся её губ. Поцелуй стал глубже — не стремительным, не алчным, а тянущимся, будто оба боялись, что он может закончиться. Пальцы поднялись к её волосам, легко раздвигая пряди, скользя по ним. Дыхание чародейки стало сбивчивым. Она перекинула ногу через его бедра и мягко оседлала его, не прерывая поцелуя, не сказав ни слова. Ткань её тонкого платья прохладно коснулась его кожи, но под ним уже жила жара их тел. Его вторая рука скользнула по изгибу её спины, едва касаясь, будто держал он нечто хрупкое. В спальне стояла тишина, обволакивающая, как бархат. Так тихо, что каждый вздох, каждый поцелуй звучал, как раскат грома на вершине гор. Будто покои дышали вместе с ними. И время на миг замерло, оставив им только это — прикосновения, дыхание, их двоих. Фоэльх оторвался от её губ лишь на секунду, взгляд его стал затуманенным, но в нём всё ещё читался вопрос: «Ты уверена?» Но Тисс не нужна была больше ни капля воздуха, ни вопросы. Она склонилась к нему, прижавшись лбом к его лбу, и выдохнула: — Не отпускай. Эти слова стали последней искрой. Последним разрешением. В одно движение Фоэльх обвил её талию, перевернул, аккуратно, но без промедления, будто не мог больше сдерживать всё то, что скапливалось в его груди с момента как она пришла. Теперь уже он нависал над ней, обрамлённый тенью от пологов кровати и лунным светом, проникающим сквозь резные ставни. Глаза его не были ни холодны, ни хищны. Они были голодны. По ней. По той, что сейчас лежала под ним — уставшая, сломанная, сильная. Поцелуй вновь захватил её губы, но вскоре скользнул ниже — к щеке, шее, ключицам, каждой новой точке отдавая чуть больше нетерпения, чем прошлой. Пальцы скользнули вдоль её талии, ощущая податливость ткани, её дыхание под кожей. Затем — под спину, уверенно, привычно, отыскивая ленты. Тисс не сказала ни слова. Её руки лежали на его плечах, чуть дрожали, но не от страха. Когда ленты поддались, платье мягко соскользнуло, уступая его ладоням путь. Белая ткань была откинута на край постели, забытая, как нечто ненужное между теми, кто наконец остался наедине не только с ночью — но и с правдой о себе. Тисс прикрыла глаза, позволяя себе раствориться в ощущениях. В каждом поцелуе — тёплом, неторопливом, уверенном — было что-то обволакивающее, будто он пытался не просто коснуться её тела, а успокоить душу. Её дыхание становилось прерывистым. Когда его поцелуи опустились ниже, Тисс не удержалась — тонкий выдох сорвался с губ, а пальцы невольно сжались в его волосах. Открыла глаза лишь тогда, когда почувствовала, как он бережно закинул её ноги себе на плечи. Чародейка взглянула на него — и сердце застучало быстрее. Он смотрел на неё сверху вниз, затем склонился, накрывая её губы поцелуем — мягким, глубоким. Фоэльх вошел плавно, бережно, не торопясь. Тисс вцепилась в его волосы, от силы ощущения, от переполненности, от нежности, что была так велика, что становилась почти невыносимой. Её спина изогнулась навстречу ему, встречая движение тела, впуская, принимая — мягко, доверчиво, с тем тихим трепетом, какой рождается лишь в настоящей близости. Он был бережен, словно боялся разбить её, как хрусталь. И всё же в его касаниях жила сдерживаемая страсть — не яростная, а взрослая, глубокая, зрелая. Тихие стоны Тисс, срывавшиеся с её губ, наполняли спальню, прерывая тишину ночи. Фоэльх приподнялся на локтях, нависая над ней, продолжая движение. Он смотрел ей в глаза — в её зелёные, блестящие, полные чувств глаза. То на губы, приоткрытые, дрожащие. Он ловил каждый её вдох. Каждую тень на лице. Каждую дрожь. Ночь была долгой. Не в том утомительном, безвременном смысле, а в ином — насыщенном, будто сама ткань времени растянулась ради них, чтобы позволить каждому прикосновению, каждому взгляду, каждому шепоту прожить своё. Они не выпускали друг друга из объятий почти до самого рассвета. Фоэльх держал её, как будто только его руки могли уберечь её от жестокости этого мира. Он не отпускал, даже когда она, теряя контроль, срывалась на стон, почти на крик, обмякала в его ладонях. А она… она, наконец-то смогла забыться, отбросить тяжелые мысли и насладиться им полностью. Когда первые отблески утра начали пробиваться сквозь тяжелые занавеси, они были всё так же близко — дыхание к дыханию, сердце к сердцу. Усталость была сладкой. Тишина — тёплой. И в этой истомлённой тишине, не успев произнести ни одного лишнего слова, они заснули. Крепко прижавшись друг к другу, как будто это могло удержать всё вокруг от падения.