XXVIII. Правосудие

Гул в тронном зале поднялся, как надвигающийся шторм — глухой, непонимающий. — Это же фаворитка императора! — Что происходит? — шептали в толпе, оборачиваясь к друг другу с тревогой в глазах. — Что она здесь делает в кандалах? Только один эльф не выглядел удивлённым — лорд Айнлот эя Квинтарго. Его губы едва заметно дрогнули в насмешливой ухмылке, быстро исчезнувшей, как будто её и не было вовсе. Тисс остановилась в самом центре зала, перед ступенями трона. Взгляд её был обращён вверх, туда, где восседал Император — недвижимый, словно вырезанный из камня. Его лицо ничего не выражало, но именно это и было страшно. Консул шагнул вперёд. — Это страшное преступление. И сегодня виновный получит по заслугам, — его голос прозвучал твёрдо, отрезая всякую возможность возражения.

***

Тисс быстрым шагом направлялась к покоям Теннерли. Да, Веллора сняла с неё участие в расследовании, но после того, что она услышала в коридоре… после той мерзкой, ледяной речи Айнлота — оставаться в стороне больше не представлялось возможным. Быстро добравшись до нужного крыла, она огляделась — пусто. Тисс резко распахнула дверь и шагнула внутрь, как будто этим рывком могла вырвать ответы. С чего начать? Что искать? Письма… нет, если они что-то скрывают, то сожгли уже давно. Они не глупцы. Но попробовать стоило. Комод — только платья, аккуратно разложенные украшения, пара баночек с ароматическими маслами. Всё изящное, всё безупречное. Всё бесполезное. Тисс метнулась к тумбе — в торопливых движениях уже не было благородства. Пергаменты… письма. Письма от родни. От отца. Она перебирала их так, словно они могли обжечь, и всё же — не отпускала ни один, пока не взглянет. И вдруг взгляд зацепился. «Ты молодец. Продолжай.» Только эти слова — в самом конце короткого, почти пустого письма. Ни заботы, ни любви, ни подробностей. Молодец? Продолжай? Что — продолжать? Лгать? Или избавляться от тех, кто мешает? Тисс вновь пробежала взглядом по письму, сложила пергамент, и сунула под корсет. Не теряя ни секунды, продолжила поиски. Бумаги, замаскированные шкатулки, ниши в стенке. Ничего. Фальшивая. Осторожная. Хитрая. Стук каблуков за дверью застал Тисс врасплох. Звук был чёткий, уверенный. Дверь открылась. — …Что ты здесь делаешь? — голос Теннерли прозвучал не сердито, но холодно. Тисс выпрямилась и медленно повернулась к ней. В груди гремела ярость, страх… и ненависть. Рано. Пусть предательница думает, что ещё всё под контролем. — Просто искала кое-что, — спокойно сказала она. — Кажется, нашла. Теннерли закрыла за собой дверь — медленно, сдержанно, как будто в этом жесте уже была заключена угроза. От привычной миловидности её лица не осталось и следа. На место улыбки встала холодная, жесткая маска презрения. — И что же фаворитка Императора ищет в моих покоях? — голос эльфийки прозвучал ледяным шелестом, почти без эмоций. Тисс обернулась, зрачки сузились. Всё стало ясно. Она знает. Значит, времени нет. Она не ответила сразу — дыхание выровнялось, сердце било в висках. — Не бери себе в голову, Теннерли. Мне нужно идти, — тихо, спокойно, как можно ровнее произнесла она и шагнула к двери. Но не успела дотронуться до ручки, как резкое движение сбоку ударило её в плечо. Теннерли бросилась на неё, толкнула с силой, не свойственной её хрупкой внешности, и повалила на пол. Сквозь звук падения послышался надтреснутый хруст — то ли половицы, то ли воздуха, вырвавшегося из лёгких чародейки. Теннерли уже нависла над ней, вцепившись в её плечи пальцами, похожими на когти. Глаза её горели — не гневом даже, а каким-то диким, почти фанатичным отчаянием. — Ты ничего не понимаешь, — прошипела она, так близко, что губы почти касались щеки Тисс. — Ты не знаешь, во что вмешалась! Тисс, захваченная врасплох, на миг остолбенела. Сердце грохотало где-то в висках, пальцы дрожали от всплеска адреналина. Но разум быстро отрезвил её: борись. С коротким, резким вдохом она рванулась вверх, и ладони её вцепились в волосы эльфийки. Теннерли вскрикнула, попыталась отпрянуть, но было поздно — тела обеих девушек сцепились, покатились по полу в хаотичном вихре. Ткань шелестела, каблук царапнул доску, дыхание перешло в сдавленное рычание. — Предательница! — прошипела Тисс, оттолкнув девушку коленом, встала на ноги и толкнула леди эя Дэл в сторону шкафа, когда та вновь двинулась на неё. Теннерли врезалась в дверцу с глухим стуком. Но этого оказалось мало — сверху, словно подчиняясь зову случайности, с полки соскользнула тяжёлая ваза из дымчатого стекла и со звоном рухнула ей на голову. Она осела на пол, тяжело, неестественно, глаза закатились. Тишина. Тисс стояла, всё ещё тяжело дыша, ощущая, как в висках гулко отдаётся пульс. Пол под ногами будто покачнулся. Раздались шаги за дверью — быстрые, уверенные. Тисс обернулась, глаза расширились. Дверь резко распахнулась, на пороге возник стражник. На одно короткое мгновение она оцепенела. «Боги, только не это.» Он замер на пороге, окидывая взглядом картину перед собой: у шкафа, словно брошенная кукла, лежала без сознания Теннерли. На полу — осколки разбитой вазы, будто хрупкое свидетельство только что случившегося. А в центре комнаты, с растрепанными волосами и глазами, полными дикого испуга, стояла Тисс — будто лань, загнанная в ловушку. — Что ж... — заговорил стражник, поднимая руки в примиряющем жесте.  Тисс наконец-то подняла взгляд к его глазам, лицо было знакомым.  — Леди, спокойно. Это... выглядит не так уж плохо. Тисс моргнула — и в следующее мгновение узнала его. Это был он — эсшаец, тот самый шпион, с которым их пути уже пересекались во время вылазок. — Ты… — прошептала она, всё ещё не веря в происходящее. — Она… причастна. К смерти принцессы. Боги… мы не можем просто стоять. Мы должны что-то сделать. Шпион бросил короткий взгляд на лежащую Теннерли, затем перевёл глаза на Тисс — и угол его рта скользнул в насмешливой ухмылке. — Не слабо ты её. — Тихо! — шикнула Тисс, нервно. Тисс подошла к постели и опустилась на край, надеясь хотя бы немного прийти в себя. Но вдруг под ней что-то тихо скрипнуло. Шпион мгновенно напрягся. — Ты это слышала? — голос его стал настороженней. Она кивнула и медленно поднялась. Осторожно приподняла край покрывала, начала шарить по постели — пальцы нащупали что-то чуждое. — Дай кинжал, — тихо сказала она. Он молча протянул ей клинок. Тисс аккуратно распорола ткань матраса, и из узкой прорези извлекла тонкую шкатулку, обтянутую чёрным бархатом — такую, в каких обычно хранят ожерелья. — Вот глупцы… — прошептала она, открывая крышку. Внутри — пачка писем, плотные, с гербами… знакомыми гербами. — Письма, — сказала она, глаза её вспыхнули. — Они не сожгли письма. Шпион насмешливо вскинул бровь. — Воистину кретины. Тисс развернула первое письмо. Пусто. Она нахмурилась, поднеся пергамент к свету. — Этого не может быть… — прошептала, перевернула лист, осмотрела с обеих сторон. Ни единого штриха. Шпион подошёл ближе, взглянул через плечо. — Это иллюзия, уверен, — сказал он, сложив руки на груди. — Ты же чародейка. Можешь снять чары и без артефактов. Она кивнула, сосредоточилась. Кончиками пальцев провела над пергаментом, и, едва слышно шепча заклинание, взмахнула рукой. Мгновение — и бледные тени букв проступили на поверхности. Слова медленно проявлялись, словно просыпаясь, оживая на глазах. Указания, приказы. Всё чётко, хладнокровно. Во втором — строки, пропитанные ядом. Ядом, направленным в сторону Веллоры: насмешки, обвинения, подрыв доверия. Третье письмо касалось короля. Заговоры, намёки, обсуждения. Но в четвёртом… в четвёртом было её имя. «…не стоит беспокоиться о Тисс — она слишком занята раздвиганием ног перед императором, чтобы что-то заподозрить». Пальцы её дрогнули. Бумага предательски зашуршала под напряжением — хрупкий лист, будто не выдержав, готов был лопнуть под её гневом. Тисс вложила письма обратно, закрыла шкатулку и прижала её к груди. — А с ней что? — спросил шпион, кивнув в сторону Теннерли, всё ещё лежащей без сознания. — Допросим, когда очнётся. Но… сюда может зайти лорд Айнлот, — сказала Тисс, тревожно оглядываясь. Он на мгновение задумался, затем спокойно произнёс: — Я отнесу её в камеру. — Тебя могут увидеть. Он только ухмыльнулся и, подмигнув, ответил: — Доверься мне. А ты... приберись здесь. И быстро. Тисс кивнула, тяжело выдохнув. 

***

— Вы обвиняетесь в убийстве принцессы Эсшая, Фенуэль лоно Эрлитар. Вы обвиняетесь в попытке сорвать заключение мира между Империей Ро’од и Королевством Эсшай.  Консул зачитывал обвинения медленно, что бы каждый в зале услышал. — Вы обвиняетесь в измене своей родине. Вы обвиняетесь в заговоре против своего короля. В зале повисла мертвая тишина. Кто-то глухо выдохнул. Кто-то только кивнул. Все ждали. — Вы признаёте свою вину…?

***

Холодная, выщербленная временем камера подземелий хранила глухую тишину, нарушаемую лишь капающей с потолка водой. Свет факела, вставленного в держатель на стене, отбрасывал пляшущие тени на камень, словно отражая колебания самой реальности. Тисс стояла, не двигаясь, напряжённая, как натянутая струна лютни. Альдир — тот самый эсшаец, шпион в броне стражника — молча наблюдал, скрестив руки на груди. На стуле, привязанная жёсткими верёвками сидела Теннерли. Её волосы растрёпаны, лицо побледнело, губы иссохли. И всё же она была жива. — Что… где я? — хрипло выдохнула леди эя Дэл, щурясь от боли и тусклого света. — Там, где тебе и место, — отрезала Тисс, в голосе которой больше не было дрожи. Теннерли тихо рассмеялась, сипло и коротко — как будто ей это всё казалось лишь дурным сном. Она медленно повела головой, прислушиваясь к звукам подземелья, окончательно осознав, где она. — Мы нашли ваши письма, — сказала Тисс. Альдир шагнул вперёд, лениво, но с ухмылкой: — Надо же, такие злодеи и такие идиоты. Спрятать доказательства под подушкой, как любовные записки. Ай-яй-яй. — Всё равно уже поздно, — выдохнула Теннерли и подняла взгляд. В её глазах больше только ядовитое спокойствие. — Аирдаля убьют. И всем вам — конец. Руки Тисс сжались в кулаки, ногти вонзились в ладони. — Это тебе конец, — процедила она. — Тебе, Айнлоту, Теардалю. Всем вам. Теннерли подняла бровь. В уголках губ скользнула усмешка — и вдруг, будто выстрел: — О, императорская подстилка осмелела. Решила показать зубки? Тисс шагнула ближе, глаза её сверкнули. — Смотри, как бы не впились тебе в горло, предательница. Теннерли тихо рассмеялась. — Предательница? — переспросила она, с нескрываемым презрением. — Да, — твёрдо ответила Тисс. — Ты предательница, Теннерли. Ответом был смех. На этот раз звонкий, режущий, истерически дерзкий. Как плевок в лицо. — Посмотри в зеркало, если хочешь увидеть настоящего предателя, — выплюнула она. — Это ты предала нас. Ты легла под убийцу наших воинов! Ты предала кровь, землю, корни! Что дальше? Так и будешь лежать в его постели, пока горит Эсшай? Таков твой путь? Слова ударили, как плеть. И хоть на лице Тисс не дрогнул ни один мускул, внутри всё сжалось. Сколько еще она выслушает подобных мыслей?. «Легла под убийцу…» Альдир чуть склонил голову, бросил взгляд на Тисс, будто без слов спрашивая: «Нужно ли?» Но она не отвела взгляда от связанной девушки. — Это вы предали родину, — сказала Тисс, голосом льда. — Вы, Айнлот, ваш гнилой союз. Вы предали короля. — Это король предал нас! — выкрикнула Теннерли, захлебнувшись яростью. — Он хотел выдать свою дочь за врага! Отдать трон потомкам эя Эйни! Он послал нас на колени перед теми, кто сжигал нашу землю! Она дышала тяжело, лицо её исказилось от ненависти. — Это ты враг, Тисс. Ты и твой король. Вы — гниль на теле Эсшая. На мгновение воцарилась тишина. Такая, что было слышно, как с потолка капнула вода. Одна капля. Вторая. Альдир тихо выдохнул: — Речи преступников никогда не меняются. Тисс стояла молча, неподвижно, с лицом, застывшим в маске спокойствия. Но глаза... глаза её горели. — Ты всё ещё думаешь, что речь о земле. О границах. О старой боли, — проговорила она. — Но это уже не битва за Эсшай. Это битва за то, кем мы станем. Что мы оставим после себя. И снова — тишина. Камера подземелий замерла, как перед бурей. Тисс подошла к Теннерли, наклонилась, их лица оказались на одном уровне. Голос её звучал тихо: — Ты ответишь за всё, Теннерли. И твой отец. Не ври. Я знаю, он причастен. Я видела как горели его глаза. Теннерли ухмыльнулась, уголок губ дрогнул в презрении: — Мой отец делает всё во благо Эсшая. Ты должна его боготворить! Ведь благодаря ему на твоей руке браслет летуна. Тисс замерла, не сразу поняв. — Что? Теннерли рассмеялась резко, почти истерично: — Глупая, глупая Тисс! Кто, по-твоему, отравил летуна? Тисс сжала челюсть. Внутри поднималась старая боль. Не её — Нариальма. — Это ты… ты отравила лорда эя Нанталя. Почему? Теннерли перестала смеяться. В её взгляде мелькнуло что-то острое, решительное — больше не было смысла скрывать: — Потому что он мешал моей семье. Они хотели забрать всё, что мы так долго строили. Тисс тихо, почти с отвращением: — Контрабанда… это твоя семья, и семья лорда эя Нанталя… у вас была своя партия на этом поле. Она медленно выпрямилась, перевела взгляд на Альдира. Тот стоял, напряжённый, готовый вмешаться в любой миг. Но Тисс только коротко сказала: — Будь с ней. Не раскрывайся. Я… я должна кое-что решить. И, не дожидаясь его ответа, развернулась и быстро вышла из темницы. Шла быстро, почти бежала, ветер в коридорах казался колючим. У поворота в канцелярию она заметила, как Доэрлим эя Нэсс уже закрывал двери, поворачивая ключ в замке. — Консул! — громко окликнула она. Он обернулся с лёгким удивлением: — Да, Леди? Чем могу помочь? Тисс подошла, остановилась прямо перед ним. В её глазах была странная, тревожная решимость. — Арестуйте меня, — сказала она твёрдо.

***

Тронный зал был полон с самого утра. В нём собрались и Ро’одцы, и Эсшайцы. Никто из них не знал, зачем их призвали в столь ранний час, но тревога повисла в воздухе, густая, как предгрозье. Лорд Айнлот стоял рядом с Веллорой — оба в официальных одеждах, с лицами, выточенными из камня. А вот Тисс и Теннерли видно не было. Их отсутствие не осталось незамеченным: послы переглядывались, советники шептались, но вслух никто ничего не произнёс. Двери открылись с глухим звуком. В зал вошёл Император. Тяжёлый шаг, выцветшее золото и сапфировый шёлк — он шел медленно, но уверенно, и каждое движение было преисполнено власти. Присутствующие склонились в поклоне, и только когда Фоэльх достиг трона и опустился на него, присутствующие осмелились выпрямиться. Повисла тишина. Та самая, что обычно предшествует чему-то необратимому. — Подданные, послы, гости из Эсшая, — властно произнёс император, его голос отразился от каменных стен и заставил замолкнуть даже самых дерзких. — Спустя столько времени после трагичной кончины невесты моего сына, принцессы Фенуэль лоно Эрлитар… мы наконец-то нашли виновного. Все вздрогнули. Словно невидимый вихрь прошёлся по рядам. Кто-то сдержал дыхание, кто-то зашептался с соседом. Несколько представителей Эсшая переглянулись, нахмурившись. Аристократы Ро’од насторожились. Веллора и Айнлот обменялись короткими взглядами. В её глазах мелькнуло напряжение — как предчувствие беды. В его — решимость, но и нечто большее, словно он знал, кого вот-вот назовут. Император откинулся на спинку трона. Страж у двери двинулся вперёд. И тогда двери вновь с грохотом распахнулись, и в зал ввели Леди эя Вэдтри. Гул в тронном зале поднялся, как надвигающийся шторм — глухой, непонимающий. — Это же фаворитка императора! — Что происходит? — шептали в толпе, оборачиваясь к друг другу с тревогой в глазах. — Что она здесь делает в кандалах? Только один человек не выглядел удивлённым — лорд Айнлот эя Квинтарго. Его губы едва заметно дрогнули в насмешливой ухмылке, быстро исчезнувшей, как будто её и не было вовсе. Тисс остановилась в самом центре зала, перед ступенями трона. Взгляд её был обращён вверх, туда, где восседал Император — недвижимый, словно вырезанный из камня. Его лицо ничего не выражало, но именно это и было страшно. Консул шагнул вперёд. — Это страшное преступление. И сегодня виновный получит по заслугам, — его голос прозвучал твёрдо, отрезая всякую возможность возражения. Он на мгновение взглянул на Тисс — не с жалостью, нет. С особым взглядом. Император молчал. Его взгляд был тяжёлым. Под таким взглядом начинали нервничать даже те, кто был ни при чём. Принц Тай, стоявший рядом с троном, выглядел так, будто забыл, как дышать. Со Генэш замер, губы приоткрыты, словно он собирался что-то сказать, но не решался. И вот, началось. — Вы обвиняетесь в убийстве принцессы Эсшая, Фенуэль лоно Эрлитар. Вы обвиняетесь в попытке сорвать заключение мира между Империей Ро’од и Королевством Эсшай.  Консул зачитывал обвинения медленно, чтобы каждый в зале услышал. — Вы обвиняетесь в измене своей родине. Вы обвиняетесь в заговоре против своего короля. В зале повисла мертвая тишина. Кто-то глухо выдохнул. Кто-то только кивнул. Все ждали. — Вы признаёте свою вину… — Консул обернулся. — Лорд Айнлот эя Квинтарго? Тисс обернулась. На губах её появилась тонкая, ядовитая улыбка. Она вытянула руки перед собой — и кандалы исчезли. Иллюзия. Оковы не были настоящими. Шок охватил зал. Даже те, кто ещё минуту назад кивал каждому слову консула, теперь смотрели на лорда эя Квинтарго — растерянно, испуганно, с нарастающим ужасом. — Это... — начал кто-то. Но уже было поздно. Тисс сделала шаг вперёд, и её голос раздался на весь зал, уверенный, чёткий, как лезвие клинка: — Выглядите удивленным, лорд. Айнлот сделал шаг вперёд. — Это безумие, — произнёс он. — Это ужасная шутка и оскорбительные обвинения! — Молчать! — коротко, но властно оборвал его правитель Ро’од. Двери зала снова распахнулись. Вошёл Альдир. В руках он нёс чёрную шкатулку, рядом с ним — Теннерли. Её шаг был ровным, но глаза… глаза не выражали больше ничего. Пустота. Как у эльфийки, уже перешагнувшей черту, за которой чувства не имеют смысла. Металлический звон кандалов был единственным звуком в зале, будто каждый присутствующий затаил дыхание. Айнлот побледнел. Он не ожидал её появления. Не так. Не в кандалах. Альдир не произнёс ни слова, пока не оказался перед троном и консулом. Затем, с ледяной чёткостью, он протянул шкатулку эя Нэссу и вслух, на весь зал, произнёс: — Переписка между лордом Айнлотом и принцем Теардалем лоно Эрлитар, — голос его звучал глухо, как отсечённый колокол. — Обсуждение убийства принцессы, попытки оболгать леди эя Вэдтри, заговор против короля. В зале повисла звенящая тишина. Фоэльх перевёл взгляд на Альдира. Он явно понял, что перед ним не его стражник. Правитель коротко кивнул. Доэрлим, хранивший молчание, протянул руки и бережно принял шкатулку. Лицо его оставалось каменным, но пальцы, на мгновение, дрогнули. — Это ловушка, — прошептал лорд эя Квинтарго. — Ты подстроила всё… Но больше никто не слушал его. Он остался один, среди взгляда сотен. И среди них — самый страшный был взгляд Императора. — В этих письмах, — сказала Тисс, — неопровержимые доказательства вины посла. Леди Теннерли эя Делл была частично его пособницей. В зале пошёл ропот. Кто-то ахнул. — Именно она, — продолжила Тисс, выдержав короткую паузу, — по приказу своего отца отравила бывшего наездника моего дракона. Шёпот усилился со стороны Ро’одцев. Некоторые в зале повернулись к Теннерли. Та стояла, опустив глаза в пол, не говоря ни слова. Вся сгорбилась, будто пытаясь стать меньше. Тисс на мгновение встретилась взглядом с принцем Таем — и тут же отвела глаза. Сейчас это не имело значения. Нельзя отвлекаться. — Леди эя Делл призналась, — сказала она, — что её семья и семья эя Нанталь годами вели тайную торговлю между нашими землями. В какой-то момент соучастник с собственным драконом стал неудобен… и его устранили. А письма она сохранила, для дальнейшего шантажа. Неудачного. Теннерли всё так же молчала. Неожиданно лорд Айнлот сорвался с места и закричал: — Наглая имперская дрянь! Главной ошибкой Эсшая было не казнить твою имперскую мать, а принять её! Зал охнул и замер. Император Фоэльх резко поднялся. Стража сразу напряглась, мечи сдвинулись в ножнах. Ша’арнез сделал шаг вперёд и положил ладонь на рукоять, намереваясь вытащить клинок. Тисс стиснула кулаки. — Вы знали, — прошипела она. — Вы знали о ней. — Знал! — выкрикнул Айнлот. — И говорил королю избавиться от тебя! От дурной имперской крови только беды! Ногти Тисс впились в ладони. Челюсть сжалась, мышцы на скулах дернулись. Слова били в грудь, как удары. Каждый — как плеть по открытому нерву. Но она стояла. В её глазах больше не было огня — только бездна. — Ещё одно слово, — вмешался Фоэльх, — и я лично отрублю вам голову, лорд. Повисла мёртвая тишина. Тисс выдохнула и как будто окаменела. Что-то в ней треснуло. Сломалось. — Говорите что хотите, лорд, — её голос был чужим, безэмоциональным, — я не стыжусь своего происхождения. Она сделала шаг назад, выпрямилась, вскинула голову. — Я, Тисс эя Вэдтри, дочь Таирдаля эя Вэдтри и Элирии эя Ливари… именем короля Эсшая, Аирдаля лоно Эрлитар, приговариваю вас к смерти. Холод, словно физическая волна, прокатился по залу. Никто не двигался. Даже дышать боялись. — Кто ты такая, чтоб выносить приговоры?! — Айнлот почти захлебнулся от ярости. — Тебя надо было убить вместе с матерью! Она слушала — и не верила. Нет, даже не так. Она верила слишком быстро. Слова впились в неё, как нож — без предупреждения, без паузы, без попытки смягчить удар. И он пришёлся точно в сердце. Мир, уже трещавший по швам, в этот миг рухнул. Без грации, без надежды, без медленных раздумий. Раз — и всё. Кончено. Резко, безжалостно, как пинок по грудной клетке. Как крик в лицо. Как правда, которую нельзя не услышать. Мать — не жертва врага. Мать — жертва своих. Тех, ради кого Тисс была готова умирать. Тех, чью боль она принимала за свою. Тех, кого защищала даже в мыслях. Эсшайцы. Её народ. Её корни. Внутри Тисс всё сжалось. Она чувствовала, как осколки чего-то очень важного царапают её изнутри. Она бы закричала — но не могла. Слова умерли в горле. Дыхание пропало. Осталась только мгновенная, жгучая пустота. И в этой пустоте — горькое, ядовитое осознание: её мать убили не чужие. А свои. — Я — та, кто служит королю, — пустым голосом сказала она. Она разберется с этим. Позже. Обязательно. Но взгляд её оставался мёрзлым, как лёд. Фоэльх махнул рукой. Один из стражников с обнажённым мечом двинулся к лорду, но Тисс остановила его одним взглядом. Она посмотрела на Айнлота, подняла руку. На её ладони засиял магический знак. Мгновение — и из воздуха выросли серо-чёрные, призрачные камни. Они обвились вокруг шеи лорда, сжались. Айнлот захрипел, инстинктивно рванулся, но уже было поздно. Шея лорда изогнулась под неестественным углом, словно сама магия решила стереть его голос с лица мира. Он забился, пытаясь схватиться за горло, но безуспешно. Багрово-синие прожилки расползались по щекам, пока в глазах не появилось отчаяние — настоящее, дикое, жалкое. Тисс смотрела, не отводя взгляда. Смотрела как кровь начинает течь из глаз проклятого предателя. Ни сожаления, ни злорадства. Только тишина внутри. Последний хрип — и всё. Сдавленное бульканье, судорога, и тело лорда Айнлота рухнуло на мраморный пол с глухим, страшным звуком, в котором не было ни достоинства, ни героизма. Только конец. В зале никто не шевелился. Даже дыхание будто замерло. Император смотрел молча, он ничего не сказал, не поднял руки, не дал указания стаже. И именно это было знаком: казнь была признана. Кровь лорда медленно растекалась по светлому мрамору. Тисс опустила руку, каменное кольцо рассыпалось в пыль, растворяясь в воздухе. Она стояла прямо, её плечи — словно выточены из стали. Внутри гул, и где-то в этом гуле — голос матери, голос дома. — Приговор приведён в исполнение, — тихо сказала она. И только тогда зал снова начал дышать. Веллора смотрела на Тисс, сердце её рвалось — не такого она желала для своей подруги. Она понимала, но не могла даже вообразить, что происходило сейчас в её душе. Тисс была бледна, будто сама кровь оставила её тело вместе с жизнью лорда, чьё бездыханное тело лежало посреди тронного зала Ро’од. Голос императора, отзвоном упавший в гулкую тишину зала, разрезал воздух, будто клинок: — Унесите тело. Можете даже скормить собакам. А леди эя Делл — в подземелье. Он произнёс это с холодной отрешённостью, будто речь шла не о эльфах, а о ненужных предметах. Стража, мгновенно откликнувшись, шагнула вперёд. Шум шагов, шорох тканей, вскрик леди эя Делл — всё слилось в одно, но Тисс почти ничего не слышала. Леди эя Вэдтри смотрела на след крови — неподвижно, почти обречённо. Лишь когда первые капли пламени боли начали подниматься изнутри, она выдохнула и, словно выныривая из воды, медленно отвела взгляд. Потом шагнула вперёд, приблизилась к центру зала, опустила голову в знак уважения — и, не дожидаясь ответа, не бросив никому ни взгляда, повернулась и ушла. Никто не осмелился остановить её. Ни Император, ни стража, ни послы. Зал будто расступился перед ней сам. Даже Веллора не сделала ни шага, лишь проводила её взглядом, в котором читалась горечь и молчаливая молитва. Император Фоэльх, по-прежнему стоя у трона, наконец сел. Его глаза оставались прикованными к уходящей фигуре — к её прямой спине, к шагам, в которых не было ни колебаний, ни облегчения. Только пустота и тень того, чего никто в этом зале не мог разделить с ней. Тронный зал вновь погрузился в тишину. Принц Тай метнул взгляд на отца — Император кивнул ему почти незаметно, сухо. Без слов. Этого оказалось достаточно. Принц развернулся и поспешил за Тисс, Ша’арнез шагнул следом, не раздумывая. Им пришлось нагонять её — чародейка шла быстро, словно каждый шаг отдалял её от чего-то невыносимого. От зала, от взглядов, от себя самой. — Тисс! Стой! — окликнул Тай. Она неохотно остановилась. Медленно обернулась. Глаза… в них не было ни слёз, ни злости, ни боли — лишь глухая, ледяная пустота. Как будто душа ушла куда-то далеко, оставив тело на растерзание. — Ты как? — спросил Принц, сбавляя голос. — Что это было? Ты… — Всё в порядке? — перебил Ша’арнез, напряжённо всматриваясь в её лицо. — Может, позвать лекаря? Тисс вскинула руки, ладонями вперёд — жест, одновременно остановивший и оттолкнувший их. Голос её был ровным, будто она говорила не с ними, а с пустотой, что прочно поселилась внутри: — Всё нормально. Не стоило за мной идти. Ша’арнез едва не вспыхнул: — Как это — не стоило?! Тисс, это было за гранью! Ты не должна была участвовать в подобных… фарсах. Она подняла руку, снова остановив его. Взгляд её стал холоднее: — Это был не фарс. Это было правосудие. — Ты не должна была брать на себя такую ношу, — тихо сказал Тай. Она посмотрела прямо ему в глаза. Ни упрёка. Ни признательности. Только истина, от которой отводят взгляд: — Я поклялась сама себе, что убью предателя. Я это и сделала. Пауза. Тишина. Даже дыхание их казалось слишком громким рядом с её безмолвием. — А теперь, — сказала Тисс, — прошу оставить меня одну. Развернулась. Шаги зазвучали по мрамору гулко и отчётливо, как удары сердца, теряющего ритм. Она уходила быстро, почти бегом, но не от них — от всего мира, от самой себя. Ей нужно было побыть одной. Хотя бы несколько часов. Хотя бы несколько мгновений.

***

Лесной зал, залитый бледным светом от высоких арочных окон, казался безжизненно пустым — почти. Только шелест листвы, пробивавшийся сквозь тонкие стены, и приглушённые шаги отражались от мраморного пола. В этом почти безмолвии, посреди архитектурной строгости и живой зелени, стояли двое — отец и сын. Принц Тай говорил быстро, срываясь на ярость, теряя над собой ту самую сдержанность, которую в нём столь тщательно взращивали. — И как ты мог позволить ей участвовать в этом?! — голос его звенел, как натянутая струна. — У неё были доказательства! Этого было достаточно, чтобы судить! Всё можно было сделать по-другому! Без… без всего этого! Император Фоэльх сел медленно, не торопясь, на резную скамью у колонны. Его взгляд был спокоен, или лишь казался таковым? — И что бы это дало, Тай? — сказал он. — Слова? Пергаменты? Заявления при закрытых дверях? Эсшайцы должны были увидеть. Им нужно было знать. Нужны были не только факты — нужно было лицо. Тай не мог стоять на месте. Он метался как зверь, попавший в клетку — затаённая злость, боль за другого, гнев на отца и невозможность что-либо исправить. — И ты решил показать им всё это через неё?! Через неё, отец?! Это твоё великое решение, твоё политическое мастерство?! — голос срывался, он уже почти кричал. — Прекрасно. Просто гениально, ваше императорское величество! Фоэльх лишь поднял бровь. Он смотрел на сына так, как смотрят на водопад — бурно, шумно, страшно, но всё равно предсказуемо. — Это было её решение, — ответил он. — И я с ним согласен. Принц подошёл ближе, его дыхание было сбито, глаза полны гнева и растерянности. — И казнь тоже ты одобрил? Ты видел её, отец? Видел, в каком она была состоянии?! На ней лица не было! Это не победа, не политика — это просто… опустошение. Фоэльх выпрямился. — Это была её месть, её решение. Я не имел права забирать его у неё. Тай горько усмехнулся, покачал головой: — Говоришь так, словно тебе всё равно. Император приподнял подбородок. Его голос стал чуть тише, но жёстче. — Мне не всё равно. Но она сильна. Справится. Словно натянутая тетива, Тай сорвался: — Да как ты можешь быть таким черствым по отношению к ней?! Это Тисс! — голос дрогнул. — Она… заслуживает лучшего, не этого. Фоэльх встал. Слишком медленно. Слишком прямо. Слишком невозмутимо. Его рост, его осанка, его взгляд — всё говорило: здесь не просто отец, здесь император. Он посмотрел сыну в глаза, и в этой тишине голос его прозвучал особенно отчётливо: — Сколько мне ещё тебя учить? Это — империя. А император не имеет права идти на поводу у сердца, когда решается судьба народа. Я не черствый. Я — правитель. Принц не ответил. Только челюсть сжалась, а вены на руках заиграли под кожей. Его дыхание стало медленным, словно он вынужденно загонял в себя пламя, чтобы не вырвалось наружу. И тогда Фоэльх сделал то, чего Тай не ожидал — медленно положил руку ему на плечо. Рука была тяжёлой, и в этом жесте было что-то настолько простое, что у принца защемило в груди. — Если я внешне холоден, — тихо сказал император, — с тобой, с ней… это не потому, что мне плевать. Это потому, что иначе нельзя. Ты поймёшь. Когда-нибудь. Когда сам сядешь на трон. Он сделал шаг назад, и в этот момент снова стал фигурой на троне, а не отцом. — Сегодня я прощу твою дерзость. Но впредь — думай, с кем говоришь. Даже если говоришь из-за любви к ней.

***

По приказу Фоэльха, никто не смел тревожить Леди эя Вэдтри. И сам он — тоже. Оставшийся день пролетел, как вихрь: гнев Веллоры, звенящие от натянутых голосов разговоры, разбор писем, построение планов, сотни мыслей, разветвляющихся дорог. Фоэльх принимал в этом участие, да — отдавал распоряжения, вел беседы. Но всё это происходило будто на заднем плане, как шум далёкого моря. Мыслями он был с ней. С Тисс. Он знал: отнять чью-то жизнь — нечто куда большее, чем просто движение руки. Особенно впервые. Особенно, когда смерть перед этим успела проговорить. Слова Айнлота, отравленные ядом прошлого, неизбежно оставили в ней ещё один рубец. Тот, что не затянется скоро. Он видел это в её взгляде — изломанном, тихом, тяжёлом, когда всё уже свершилось. Но он дал ей время. Дал ей тишину, чтобы побороть бурю. Чтобы остаться наедине с собой, не сражаться ещё и с чужим вниманием. Чтобы принять то, что не имеет обратного пути. В свои покои он вернулся лишь с падением солнца. Слуги было склонились к нему с привычными поклонами, но он одним резким, нетерпеливым движением отослал их. Он хотел быть один. Император снял с груди цепь, бросил её на диван, налил тёмное в кубок — и выпил, не чувствуя вкуса. Только чтобы притупить. Чтобы не слышать собственных мыслей, которых становилось всё больше. Тай был прав. Не стоило ей позволять. Не стоило давать этот выбор. Не стоило доверять её дрожащим пальцам орудие правосудия. Но в то же время — как он мог это у неё отнять? Её боль, её право. Её слабость, которую теперь нужно было прожить. Она справится. Он видел в ней это. Упрямство, ярость, выносливость раненого зверя, который идёт вперёд, потому что иначе — смерть. Он знал, боль закаляет. Но он не хотел, чтобы она становилась закалённой. Не хотел, чтобы становилась сильнее. Не хотел, чтобы её глаза гасли, сердце каменело, а душа покрывалась коростой. Он налил ещё вина. Осушил — с тем же безразличием. Когда-то он хотел казнить её. А теперь — трепещет над её чувствами, как над единственным пламенем, что всё ещё греет его. Воистину, воля богов — неисповедима. Он стоял у окна, глядя на темнеющий сад, и кубок вина был уже третьим. Провёл рукой по лицу — в жесте усталости, сожаления, и, возможно, молитвы, если бы кто-то ещё здесь мог принять его просто за эльфа. Тисс… Он мог перечитать тысячу рапортов, отдать сотни приказов, говорить с послами, с сыном, с самими богами если потребуется — но в тишине этих покоев всё возвращалось к ней. Фоэльх сел, и впервые за день позволил себе сгорбиться, позволил глазам потухнуть. Он вспоминал её лицо. Бледная, но прямая. Разбитая, но гордая. Кубок вина скользнул из его пальцев, упал, покатился по полу, разлив алое пятно. Он не заметил. Император сидел в одиночестве, с пустыми руками, в покоях, полных теней. Слушал их. Или молчал вместе с ними. Из мутного водоворота мыслей его выдернул скрип двери. Он обернулся. Тисс. Тёмный пеньюар обволакивал её фигуру, волосы, как ночная вода, спадали на плечи, а в глазах... в глазах было пусто. Его сокровище. Искажённое болью. Она вошла, не произнеся ни слова. Закрыла за собой дверь и подошла.  Не давая ему ничего сказать, поцеловала. Жадный, отчаянный поцелуй — словно последний вдох. Он застыл. Удивился ли император? Да. Руки легли ей на талию, мягко, но сдержанно — что-то в ней было не так. Он чувствовал это нутром. — Тисс… — начал он. Но она лишь покачала головой, и в этом жесте было больше мольбы, чем решимости. — Не говори. Просто возьми. Её пальцы дёрнулись к поясу, начала развязывать ткань — и тогда он схватил её руки. Твёрдо, но не грубо. Пальцы дрожали в его ладонях. — Тисс, — его голос был глух и ровен, но в нём звенела тревога, — что с тобой? Она будто не услышала. Или не хотела. Снова попыталась избавиться от пеньюара. — Мне нужно… Сейчас… — прошептала она, как будто от этого зависела её жизнь. Он не отпустил. — Нет. Объяснись. И тогда она подняла взгляд. Слёзы уже стояли в глазах, готовые пролиться. — Мне нужно что-то почувствовать… хоть что-то! Голос сорвался. Крикнула. Он притянул её к себе, заключил в объятие, будто надеялся удержать её не только руками, но и всем, что между ними было. — Я хочу что-то почувствовать! Я ничего не чувствую! Ничего! Слова разбивались о грудь императора, как волны о скалу. Она уже рыдала в голос, теряя контроль, растворяясь в этом крике. И он молчал, обнимал, гладил её по волосам. Позволял ей всё. Позволял то, чего не позволял никому. Даже себе. А Тисс била его кулаками. То кричала: «Отпусти!», то вдруг: «Ненавижу!» — и потом снова срывалась на странные фразы, высокоэльфийская речь звучала резко, ломко, с болью. Он стоял не двигаясь, только держал её. Это был его крест. Он знал, знал, что виновен. В том, что её мир разрушен. Что граница Империи стала для неё чертой между жизнью и выживанием. Что всё, что она знала, исчезло, и всё, что чувствовала, больше не имело смысла. И вдруг — удар. Ещё один. Ещё. А потом слова, как лезвия: — Ненавижу! Ненавижу тебя! Империю! Политику! Всех вас ненавижу! И затем — тишина. Только её голос, хриплый от слёз: — Зачем я только полюбила тебя… Пекло тебя раздери… Время на миг остановилось. Что-то оборвалось и переродилось в нём. Сердце сбилось с ритма. Или вовсе на миг замолчало. Она впервые произнесла это вслух. Она его любила. И теперь он знал: не может отпустить её. Никогда. Фоэльх приподнял её лицо за подбородок, заглянул в глаза. Плач, срывающийся с губ Тисс, вдруг исказился — и вырвался в мир странным, надломленным смехом. Он прозвучал будто чужим, будто её тело больше не подчинялось ей, и само решило, чем реагировать на эту боль. Смех и слёзы, крик и шёпот, удары и объятия — всё перемешалось в безумном водовороте, в котором исчезла её воля. Она не могла остановиться. Её рвало изнутри. Тисс будто стала сосудом, переполненным, треснувшим от напряжения. Фоэльх стоял, сжав её в объятиях, и чувствовал, как тонкая ткань её души рвётся прямо под его руками. О, как бы он хотел избавить её от этой боли… стереть воспоминания, забрать её подальше, в место, где её не достанут тени прошлого. Он бы закрыл её в золотой клетке из ласки, заботы, покоя. Он бы никогда не дал миру снова сломать её. Но было поздно. Слишком поздно. Она слишком юна для такого бремени. Слишком юна, чтобы знать, как чувствуется мёртвая душа. Слишком юна — и уже разбита. Он взял её лицо в ладони. Мягко, но требовательно. Прикоснулся к щеке — не как любовник, а как тот, кто хочет вытянуть тонущий разум на поверхность. — Смотри на меня, — произнёс он, голос был низким, но твёрдым, — смотри. Я здесь. Я с тобой. Тисс всё ещё тряслась. Как испуганный зверёк, которого загнали в угол. Но её глаза, наконец, нашли его. Мутные, заплаканные, красные. Глаза, в которых тонули смыслы и рвалась личность. Он провёл пальцем по её щеке. Словно проверяя, дышит ли она. Словно боялся, что она исчезнет прямо в его руках. — Прости меня, — прошептал он, — за всё. Тисс всхлипнула. Веки её дрогнули. Уголки губ судорожно дёрнулись, как будто она вновь собиралась заплакать — или закричать. Она шепнула: — Я… не за всё могу простить тебя. Он кивнул. — Я знаю. И в этом признании не было попытки оправдаться. Он знал. Понимал. Признавал вину — и всё же оставался. С ней. До конца. Фоэльх склонился, коснулся её губ. Нежно, осторожно. Поцелуй был без страсти — в нём была боль. Молчаливая, почти священная. Как у молитвы, которую произносят, не надеясь быть услышанным. Это был поцелуй двух эльфов, закованных в свои судьбы, искалеченных не выбором, а обстоятельствами. Всё, что было до этого — страх, гнев, предательство — в этот миг рассыпалось в прах. Остались лишь они. Двое. Родственные души, брошенные в хаос мира. Рука Тисс медленно поднялась, скользнула по его шее и вплелась в мягкие пряди его волос, будто пыталась удержать себя на краю той бездны, в которую падала так долго. Ей не хотелось отпускать его. А ему — её. Не сейчас. Фоэльх осторожно поднял её на руки, словно боялся, что она растает в его ладонях. Её голова легла на его плечо, дыхание касалось кожи, и он чувствовал, как она дрожит — не от страха, а от того, что наконец позволила себе быть уязвимой. На втором этаже было темно и тихо. Там, в этой тишине, он уложил её на постель, как кладёт сокровище: не ради обладания, а ради сохранения. Наклонился, продолжая целовать её губы — медленно, с трепетом, с болью, которую можно унять только прикосновением. Ладонь лежала на её талии, сердце билось слишком быстро, а дыхание становилось тяжелее. Тисс обвила его шею руками, притянула ближе. Хотела, чтобы он растворился в ней, чтобы его запах, тепло, дыхание, остались на её коже навсегда. Она не просила слов, не нуждалась в обещаниях. Всё, что ей было нужно — чтобы он остался. Здесь. Сейчас. Только её. Империя сломала Тисс эя Вэдтри. Но только Император мог собрать её заново. Он целовал её плечи, ключицы, будто собирал её из осколков. В каждом его движении была бережность: он не торопился, не требовал. Он просто был рядом. Когда одежда была сброшена, их тела не спешили. Это было не желание, а жажда принадлежности. Он наклонился к ней, губами касаясь века, щеки, изгиба челюсти — будто так учил её заново чувствовать. В ответ она прижималась ближе, впитывая его запах. Тисс не сдерживала стонов — они были не от боли и не от похоти. Это были стоны той, кто слишком долго копил все в себе. Фоэльх будто слышал в них то, что она не могла сказать словами. Его движения были не требовательны, а бесконечно нежны, наполнены терпением, он был здесь только для неё, чтобы помочь ей заново собрать себя из пепла. В этот момент не было ни империи, ни долга, ни прошлого. Только двое. Он — тот, кто по воле судьбы должен был сломать её. Она — та, кого он и не должен был полюбить. Но вместо этого они нашли друг друга в самой глубокой уязвимости.