Часть 24

Heavy, California

On the levee, can't afford you

They say heaven waitin' for you

So I'm headin' for California

      – А можно выключить радио?       Машина скользила по улицам одного из древнейших городов мира. Подумать только: история всей европейской цивилизации, да и не только европейской, зарождалась именно здесь. Это не важно, да и мало волнует меня в принципе, потому что прямо сейчас я собираюсь разрушить жизнь любимому человеку.       Я прокручивал наш последний диалог у себя в голове снова и снова и сходил с ума. Как можно так громко кричать от удовольствия, а после ещё громче кричать, что это было ошибкой?       Трудно жить прошлым, невыносимо жить настоящим, но благо в будущем жить невозможно. Прошлое обманчиво, будущего не существует, а реальная жизнь бьет меня по лицу изо дня в день с момента нашей встречи. Больно существовать.       Жизнь никогда не была и не будет лёгкой, однако это лишь потому, что все люди — идиоты, усложняют абсолютно всё. Мы так устроены. И я не являюсь исключением, не является им и Амалия, которая в попытках помочь всем потеряла себя. Она может построить ошеломительную карьеру, уверять себя и всех, что это предел её мечтаний, но та Амалия, которая с невыносимым желанием целовала меня ещё пару дней назад, никогда не обманет меня. Я как будто снова вспомнил её в тот вечер. До него она была как смутное воспоминание о юности, но стоило коснуться её, впервые по-настоящему, как каждая клеточка души оживала, вырываясь из долгого и глубокого сна. Цвета становились ярче и теплее. Её тело, податливое каждой моей молчаливой просьбе, нежная кожа, что пахла шоколадом, глаза, полные любви, совсем как в моих воспоминаниях, только теперь это не в моей голове, а здесь, прямо передо мной. Я чувствовал тепло солнечного света, запахи, прикосновения, покрывал каждый сантиметр её тела поцелуями, не веря самому себе.       Я вспоминал, как дышать.       Всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой или продлиться слишком долго. Чувство пустоты накрыло меня так же быстро, как и чувство абсолютного счастья покидало меня.       — Вряд ли таксист понимает голландский, — тихо напомнил Танту.       В его руках зашуршала оберточная бумага большого букета цветов. Продюсер остановил машину пару кварталов назад, дабы купить их в любимом цветочном Амалии. Он знал даже это! Это злило, до боли и ужаса выводило из себя: за каких-то несколько дней рядом с моей любимой девушкой он узнал о ней всё. Её любимое блюдо, цвет, как она проводит время вне работы, что она предпочитает провести день, гуляя по новым местам, какие книги читает, и её любимый фильм, даже имя котёнка, что был у неё в детстве. И всё это он рассказывал мне. Мне никогда не приходило в голову спросить об этом, повода не было. Я злился на Танту.       — Не смотри на меня так, — фыркнул Танту, — не моя вина, что у вас проблемы.       Друг не спрашивал меня о произошедшем, хотя подозревал, что всё прошло не так, как должно было. Говорила ли ему Амалия, я не знал. Скорее всего, нет, ведь уже под вечер её истории пестрели фотографиями из галереи, где будет проходить выставка.       Так ко мне пришла идея приехать.       — Никаких проблем, дружище, — пробормотал я.       Ко всем прочим чувствам примешивалась жгучая ревность. С одной стороны, я прекрасно понимал, что моя паранойя беспочвенна: Танту дал мне знать сразу о своём нежелании мешать, а Амалия, если бы их действительно связывало что-то кроме дружбы, рассказала бы тут же, и в таком случае мы бы не переспали.       Вместе с тем я в первых рядах наблюдал за их взаимоотношениями, чистыми и добрыми. Они относятся друг к другу с уважением, без умолку могут говорить на любые темы, им никогда не скучно вместе. Но самое главное: я вижу, с какими горящими глазами смотрит на неё мой друг, сколько бы он ни отрицал симпатии к ней. И я вижу улыбку Амалии в ответ на эти взгляды.       И виноват вовсе не Танту и не Амалия, а я. Что мешало мне засунуть в задницу свою обиду и хоть раз, наконец, вести себя как мудак? Я мог тысячу раз прервать наше молчание и просто попытаться спросить у неё, что случилось на самом деле.       Машина притормозила у нужного здания. Зашуршала оберточная бумага букета в руках у Танту. Пора идти.       Ступеньки, ведущие ко входу, казалось, тянулись вечно. В голове слова никак не могли собраться воедино. Страшно хотелось курить, но я заставлял себя не доставать пачку из кармана – не время, не хочу ждать ни секунды, чтобы прекратить свой кошмар.       Множество людей вокруг сновали через залы, переговаривались, смеялись, восхищенно рассматривали работы моей возлюбленной. На входе слева, во всю высоту стены, была фотография самой Амалии, её имя большими буквами, биография. С портрета прямо в душу застыла серьезная девушка, влажные губы чуть приоткрыты, в глазах не отражалось ни капли света. Немного пугающая, но тем и завораживающая.       Сквозь толпы людей, в самой гуще событий, была она, уже настоящая. Амалия стояла с небольшой компанией людей и оживленно рассказывала им что-то, указывая на свои работы. Она широко улыбалась и выглядела счастливой. Девушка проводила их к следующим картинам, уже другие люди тянулись к ней, как к самому интересному во всём огромном помещении. Тянулся и я.       Яркая улыбка девушки спала в ту же секунду, как она увидела меня. Мы двинулись к ней навстречу.       — Привет! — начала она.       От разочарования при виде меня не осталось и следа, она просто не смотрела в мою сторону, полностью концентрируя внимание на Танту. Я сжимал и разжимал кулаки. Почему она никогда не улыбается мне?! Это сводит с ума, не знать, о чем Амалия думает, как относится к нам, к нашим взаимоотношениям.       — Это тебе, — Танту протянул моей любимой цветы. Она вновь просияла, принимая их и радуясь, как ребёнок.       — Спасибо, — засмущавшись, поблагодарила она Танту.       — Привет…       Ко мне подошли сзади, и я почувствовал, как кто-то берет меня за руку, переплетая наши пальцы вместе. Джиа.       Мне стало так противно от этого прикосновения, что я еле сдержался, чтобы не отдернуться. Тем временем она встала рядом, улыбаясь немного напуганно и виновато. Между нами всеми повисло неловкое молчание, которого не замечала только Джиа: Амалия отвела взгляд в сторону, Танту хмуро смотрел на меня, а я с силой сжимал челюсти, пытаясь не кричать на Джию за то, что та слегка сжимала мою ладонь. Мы делали так раньше, чтобы дать понять друг другу, что соскучились.       Вместе со злостью я испытывал стыд. Я поступил ужасно по отношению к некогда любимой девушке и разом забрал у неё и себя, и её подругу. Проблема в том, что я стал к ней относиться хуже намного раньше, чем фактическая измена произошла. А она терпела. Писала, пытаясь понять, что случилось, звонила, чтобы поговорить, предлагала встретиться. Возможно, сейчас она думает, что добилась своего, только не знает, что приехал я сюда вовсе не к ней.       — Здесь так много людей, с которыми мне бы хотелось познакомиться. Вы не будете против, если я оставлю вас?       Первой пришла в себя Амалия. Букет в её руках уже успел исчезнуть, улыбка была всё такой же широкой, на меня всё так же не смотрели. По сути, она спрашивала только Танту, ведь наверняка знала, что Джиа попытается меня утащить. Да и вряд ли она вообще хочет со мной говорить…       Амалию тут же утащили люди в строгих костюмах. Своим счастьем она освещала помещения огромной галереи. Её смех заражал людей вокруг, её энтузиазм трудно было не подхватить. Она ярко жестикулировала, подходя к новой работе, говоря о ней с предыханием, так, что проникался каждый. И снова это чувство – её призрачный взгляд, который ты чувствуешь, но никогда не словишь.       Я не заметил, как Танту исчез, со мной осталось лишь бесящее чувство, когда ты не хочешь никакого тактильного контакта, но отказаться от него было бы слишком странно. Ты терпишь сквозь зубы, готов взорваться, но выхода нет.       Джиа была необычайно притихшая, обычно при встрече она сразу же начинала болтать. Мне искренне нравилось это, её жизненной энергии хватало на нас двоих. Раньше она делала меня счастливым, а теперь… Какой бы она красивой ни была в этот вечер, её напуганное лицо и осунувшееся тело отталкивали. Сегодня в ней не было ничего от той самоуверенной девушки, что когда-то мне понравилась. И как бы сильно она ни старалась замаскировать это, я видел красные глаза и немного потёкшую тушь. Девушка по дороге сюда плакала не напрасно: она знает. И знаю я. Зачем тянуть?       — Поговорим? — серьезно спросил я, обернувшись на неё.       — Да, — её подбородок задрожал, изо всех сил она старалась не заплакать прямо сейчас. — Пойдём, посмотрим работы. Здесь есть даже мы.       Галерея представляла собой большое количество проходных залов, связанных между собой открытым и широким проходом. Так, стоя в самом начале, ты мог видеть самую последнюю её стену, а чтобы посмотреть каждую работу, следовало сворачивать с прохода в небольшую часть зала, а потом в другую, минуя поток людей.       Каждый зал был посвящен одной определенной теме, но, не посмотрев все, Джиа потащила меня сразу в пятый, именуемый просто «Сицилия». Где-то там, между толпой студентов и пожилой парой, остановились и мы, всматриваясь в собственные счастливые лица. Я даже не видел, как Амалия сделала эту фотографию, она её не показала мне среди прочих тогда, в Амстердаме. На ней мы выглядели действительно счастливыми: я влюбленно смотрел на Джию, приобнимая её за плечи, а она смотрела куда-то в сторону и улыбалась. Сделана она была сквозь стекло, и в нём, еле заметно, виднелся силуэт самой Амалии и объектива фотокамеры. Значит, это было во время какой-то из вылазок в город.       — Хорошая фотография, — начал я.       — Да, мне тоже нравится… — шмыгнула носом Джиа.       Смех снова наполнил пространство. Его центром была Амалия, вокруг неё — люди. Они все зашли в противоположную часть зала, и все, кто был рядом, обернулись на её голос, включая и меня.       — Ты сказал по телефону, что нам нужно поговорить, — мягко напомнила мне Джиа, которая никак не поддавалась чарам своей подруги. Она мягко провела от самого моего плеча до запястья, пытаясь уловить мой взгляд.       — Да, — говорил я, не отрывая взгляда от противоположной стороны зала, — мне нужно признаться тебе…       Замираю на полслова: черные глаза напротив смотрят прямо мне в глаза, быстро бросают взгляд на Джию, снова возвращаются ко мне. И никуда больше не смотрят. Только на меня. Умоляюще, напуганно. Амалия прикусывает нижнюю губу, ожидает. Значит, знает, что я собираюсь сделать.       Я готов смотреть на неё всю жизнь. Хочу видеть и дальше её улыбку, даже если она не адресована мне. Под взглядом её глаз я понимаю, что готов терпеть что угодно. Только не её исчезновение.       — Я хотел сказать, что очень соскучился по тебе, — на выдохе произношу я.       Перестаю смотреть на Амалию — нехотя, но так нужно для убедительности. Притягиваю к себе Джию, обнимаю, не чувствуя ничего, кроме отвращения. Соврал. Не признался и вынужден держаться — всё это ради того, чтобы наконец увидеть её первую улыбку, адресованную мне. Искреннюю, ненатянутую, красивую. Она нервно кивает головой, запрокидывая голову и утирая слезы. И все самые злые глубинные чувства вдруг освещаются этой эмоцией: пускай мой поступок отвратителен, а я ненавижу сам себя, но Амалию он порадовал.       У неё есть ещё один счастливый вечер ценой моей собственной свободы. И пусть.       Джиа мило целует меня в щеку, я чувствую, как быстро бьётся её сердце, а сбивчивое дыхание обжигает кожу; она борется с тем, чтобы не расплакаться.       — Ты чего, солнце? — отрываюсь от неё, чтобы заглянуть в глаза, полные слез.       Я успокаиваю её не потому, что мне жаль, а потому, что стыдно. Свободы жить больше нет не только у меня, но и у неё. Она не знает этого, мы провернули всё за её спиной, во всех смыслах.       — Я думала, ты хочешь бросить меня прямо здесь, — затараторила Джиа, — думала, это конец…       Вытирать слёзы девушке, которую ты предал, и при этом делать вид, что всё в порядке — крайне трудно. При этом нужно не забывать прятать раздражение. Судя по всему, я справлялся, ведь Джиа снова тянулась в объятия, целовала меня, не обращая внимания на людей, а когда совсем убедилась, что я ей не скажу правды, абсолютно серьёзным, деловым тоном выдала:       — Ты же помнишь, что у нас съёмка для журнала на следующей неделе? — я молча кивнул, немного в шоке от её перепадов настроения, на что она улыбнулась, захлопала глазами и ответила: — Вот и отлично. Пройдёмся?       Всё, что мне оставалось, — изредка и украдкой смотреть на Амалию, если мы внезапно оказывались в одном и том же зале. Больше она не смотрела на меня, хотя один раз, когда мы оказались слишком близко, она подмигнула Джие, а наши плечи случайно соприкоснулись.       — Она сегодня такая счастливая, — глядя ей вслед произнесла Джиа. — Тебе, кстати, стоит её поблагодарить. Целый вечер убеждала меня, что ты не собираешься меня бросать. Я ей не верила…       Я сжал губы. Неужели она прекрасно понимала всё? И слёзы были просто холодным расчётом?       — Вообще жаль, что вы так опоздали, — добивала Джиа, — Амалия произнесла очень трогательную речь. Про дружбу, любовь…       Я не слушал свою девушку.       В прошлом был один особый момент, который никогда не выходил у меня из головы, оставался неразгаданной загадкой, грузом, что проносят сквозь жизнь, так и не дождавшись ответа. Ещё труднее, когда тот, кто знает все ответы, находится совсем близко, но спросить ты не сможешь уже никогда.       Так я и думал весь вечер, уже в одиночку снуя по залам в тысячный раз, в поисках несуществующего ответа. Людей постепенно становилось всё меньше, скоро зал должен был закрыться, как вдруг я заметил, что упустил целый мир перед глазами.       В небольшом углублении в самой дальней от выхода стене висела огромная, на всю стену фотография. Та самая, что понравилась мне больше остальных. Такая огромная, она ещё больше производила впечатление. Казалось бы, ничего в ней особенного нет: старик сидел на обрыве, а фоном к нему выступало море. Огромное, занимающее всё пространство фотографии. Ничто так не открывает глаза на давящее одиночество, как эта фотография. От собственного бессилия хотелось кричать перед ней, но я понимал: никто не ответит. И со своими проблемами я один на один, как и старик на фотографии.       — Я знала, что найду тебя здесь.       Тихий женский голос. Я обернулся. Опираясь на стену, с развязанной бабочкой и расстёгнутыми верхними пуговицами рубашки, с распущенными растрёпанными волосами и с уставшим, но счастливым взглядом на меня смотрела Амалия.       — Мне она тоже нравится, — девушка подошла ближе с этими словами, встала рядом, — поэтому она висит отдельно.       Наши плечи почти соприкасались, настолько она была близко. Её парфюм снова дурманил меня, накрывая воспоминаниями о нашей последней встрече.       — Спасибо, что не сказал ничего Джие.       — Не уезжай, пожалуйста…       — Не могу. Мы всё испортим.       — Всё уже плохо. Не нужно усугублять.       — Скажи мне, куда поедешь. Расстанусь с Джией, приеду к тебе.       — Зачем?       Мы разговаривали шёпотом, едва слышно, и почти не дышали. Только вот Амалия говорила скорее как робот, холодно, отрывисто. Я сжал кулаки.       — Потому что я люблю тебя. Потому что я хочу быть с тобой. И не ври, что ты не испытываешь того же.       — Нет, не испытываю.       На секунду прикрываю глаза. Не хочу, не могу в это поверить. Так не бывает. Я тихо ладонью тянусь к её ладони.       — Тогда, два года назад, — говорил я, стараясь держаться от своих эмоций подальше. Это удавалось с трудом, с учётом физической близости к своей любви и невозможности докричаться до её охладевшего сердца, — когда я выходил из больницы после передоза, скажи, что мне показалось, что я видел тебя, стоящую за углом. Скажи мне, что я всё это придумал. Скажи, что между нами нет ничего.       В тишине были слышны только далёкие шаги, эхом отскакивающие от стен, нагнетающие, пугающие, и её вздох — усталый и тяжёлый.       — Не показалось.       Я хватаю её за руку тут же, крепко сжимаю, а на её лице второй раз за вечер — слёзы.       — Я никогда не хотела бросать тебя. Я думаю о тебе каждый день. Боже, Йост…       Мы оба тяжело дышали, чувства распирали нас. Я знал, чувствовал всем своим нутром: она тоже любит. Не разлюбила.       — Давай сбежим вместе. Прямо сейчас. Что нам мешает?       Она трясла головой из стороны в сторону, изо всех сил сдерживая рыдания. Мне хотелось обнять её, увести из галереи, из города, украсть и спрятать, но стоило только подумать об этом…       — О, вот вы где, — Джиа появилась из ниоткуда, как ни в чём не бывало улыбаясь. Амалия, только услышав голос подруги, тут же вырвала свою руку из моей, однако слёзы так быстро спрятать ей не удалось. — У самой скучной твоей работы.       Джиа, казалось, ничего не заметила и была разочарована лишь фактом того, что ей пришлось идти до самого конца длинной галереи, лишь бы найти нас.       — А мне нравится, — пожал плечами я. Оставаться рядом с любимой больше нельзя, потому я подошёл к Джие, стараясь искренне радоваться ей. — Она такая спокойная, но при этом в ней что-то гнетущее. Ну же, присмотрись.       Амалия отвернулась от нас, делала вид, что усиленно высматривает кого-то в проходе галереи. Тем временем я стоял за спиной Джии, нежно касался её открытых плеч, шептал глупости ей на ухо, лишь бы та не всматривалась в нас, не задумывалась, почему на глазах у подруги слёзы, а её парень непозволительно близко к другой.       — Вы такие наивные, — громкий и немного раздражённый голос Джии разрывал тишину пространства. — Вам кажется, что это красиво, спокойно, но я знаю этого старика с детства. В молодости он не смог признаться одной девушке, что любит её. Так и живёт один по сей день. Жалкий, старый и одинокий.       Шпильки девушки зацокали по глянцевому полу. Джиа держала, вела меня за руку в другой зал. Амалия осталась стоять на месте, она практически не шевелилась с момента, как её подруга чуть не застукала нас.       В этот же момент навстречу нам шёл молодой парень в форме доставщика и через длинный широкий проход галереи тащил огромную корзину ярко-жёлтых подсолнухов.       — Мисс Ван Дер Роэ, — я видел, как Амалия оживилась, подняла глаза на парня, затем заметила огромную корзину, — вам цветы.       Джиа остановилась, перестала тянуть меня куда-то, с любопытством смотрела на подругу. Надо сказать, цветов сегодня было предостаточно: яркими красками они разбавляли серость залов и контрастные чёрно-белые снимки на стенах. Розы, лилии, гортензии, тюльпаны, георгины — их было не счесть. Они появлялись в руках Амалии постоянно, через минуту исчезали, а вместо них появлялись новые. Однако этот был особенным. Его трудно было назвать букетом – скорее, небольшая клумба. И, несмотря на то, что парень, тащивший её сюда, был вовсе не из щуплых, он запыхался, когда корзина наконец оказалась перед Амалией.       Не сводя с них настороженного взгляда, Амалия расписалась на бумажке, которую протягивал доставщик, задумчиво проговорила:       — Могли бы и около входа оставить…       — Нельзя, — отрезал парень. — Отправитель пожелал, чтобы вам его вручили лично. Там есть записка.       — Почему бы не доставить его домой…       Но доставщик уже не ответил — выполнив свою работу, он широким шагом направлялся к выходу, не оборачиваясь по сторонам. Амалия бросила короткий взгляд в нашу сторону, наклонилась к корзине и вытащила из неё небольшую бумажку. Джиа тут же высвободила мою руку и тихонько, как кошка, стала приближаться к подруге, позабыв обо мне. Я тоже стал приближаться, хотя и не так быстро и тихо, как моя девушка.       Амалия, со сдвинутыми к переносице бровями, читала содержимое записки, хмурилась, прикусывала нижнюю губу и снова принималась перечитывать.       — Кто это?! — Джиа подкралась достаточно близко, чтобы прочесть слова на бумаге, но была недостаточно терпеливой, чтобы сделать это. Своим звучным и восторженным голосом она до чёртиков напугала Амалию, с силой смявшую записку в руках, как только поняла, кто именно рядом с ней. — Восторженный поклонник твоего творчества?! Покупатель?! А может… — Покупатели не дарят цветов, ты же знаешь, — Амалия мягко улыбнулась подруге, протянула смятую записку. — И тем более, не пишут таких записок.       С таким же задумчивым лицом, как и у её подруги минуту назад, Джиа прочла написанное. И подняла пристальный взгляд на меня, от которого вмиг оледенело тело.       — Странно, — сменив выражение лица на более спокойное, вернула смятую бумагу подруге. — Уверена, что это не… — Уверена. Они бы точно не стали. Клочок бумаги отправился в нагрудный карман пиджака Амалии. Она снова смотрела на клумбу с тревогой и грустью. Вздохнув, она подозвала кого-то из работников, жестом указала на большое жёлтое пятно посреди помещения, и несколько мужчин принялись уносить его в тёмные глубины галереи.       — Ты где Танту потеряла? — с шутливым наездом спросила Амалию Джиа.       Любимая никак не могла прийти в себя, продолжая сверлить место, где только что стоял букет цветов. Она теребила пальцами воротник своей белоснежной и слегка мятой рубашки, громко дышала, прикусив губу.       — Не знаю, — на выдохе, пожав плечами, ответила Амалия. — Мы виделись только в самом начале, когда вы пришли.       — Ясно, — коротко произнесла Джиа. Она подошла ближе к своей подруге, приобняла за плечи.       Может, местами она была взбалмошной и чересчур самовлюблённой, однако она точно чувствовала, в какой именно момент она должна взять всё в свои руки и поддержать подругу. И каждый раз, глядя на них, я всё больше ненавидел себя.       — Предлагаю отыскать Танту и отправиться всем вместе на ужин праздновать.       Амалия покачала головой.       И всё же, через полчаса мы уже были в небольшом ресторанчике, выбранном Джией. Ужин, несмотря на все старания поваров, проходил не в самом лучшем настроении. Амалия, которая сияла, как самая яркая звезда, совсем потухла под конец. Танту, сидевший рядом с ней, пытался хоть как-то растормошить девушку, однако безуспешно. Замечание Джии о том, что здесь самое вкусное мороженое во всей Италии, тоже никак не порадовали девушку.       На экране моего телефона появилось новое уведомление. Джиа тут же обратила на него внимание, но я успел взять телефон прежде, чем она смогла прочитать что-либо.       «Твоих рук дело?»       Сообщение было от Танту, осуждающе глядевшего на меня через стол. Я убрал телефон в карман джинсов.       — Ладно, — Джиа немного отпила шампанского и, ставя бокал с едва слышным звоном, оповестила: — У меня есть одна новость.