Часть 27

      Джиа захлебывалась в собственных слезах и новооткрывшейся правде. Её тяжёлые всхлипы разрывали повисшее после признания Йоста молчание. Было страшно пошевелиться, страшно вдохнуть чуть глубже – казалось, самое маленькое движение разорвёт последние ниточки, связывавшие нас троих.       Я по-прежнему стояла за ним, выглядывала на подругу из-за его плеча, судорожно соображая. Нужно что-то сказать. Но что? Любое слово в этой ситуации губительно, любой мой ход заведомо проигрышный, и что бы я ни сделала сейчас – партия проиграна, и комбинаций, ведущих хотя бы к ничьей, нет. Однако ход сделать всё равно придётся, ведь только так можно закончить лживую игру.       – Джиа, – впервые с момента, как я переспала с Йостом, я набралась храбрости, сделала несколько маленьких шагов навстречу ей. – Прости меня.       Тушь стекала по её щекам чёрными дорожками, делая из девушки пугающе-завораживающий образ. Не будь эта ситуация о нас троих, я бы обязательно сделала пару кадров. Жаль, но сегодня это неэтично. Её глаза медленно поднимаются на меня. Полные обиды, ярости, гнева. Страданий и боли в них сейчас больше. Это читается в раскрасневшихся сосудах глаз, каждом рваном вдохе. Под ногами осколки бутылки, и ещё шипит пролитое шампанское.       За каких-то пару минут жизнь превратилась в кошмар под безжалостным солнцем. В ней нет монстров, кроме себя самого. Ты не только актёр этой кошмарной киноплёнки – ты сценарист, режиссёр, постановщик. Нет, ты вовсе не актёр и точно не заложник. Чувство ненависти к самой себе с новой силой накрывает меня. Мне хочется содрать с себя кожу, разобрать каждую часть ненавистного мне тела, чтобы найти наконец источник гниения и понять, как я превратилась в чудовище.       Резко, с новым хлипом, Джиа срывается с места. Это было так неожиданно, что мы с Йостом подпрыгнули на месте. Опомнившись, я пошла за подругой, ещё отгоняя от себя мысль о конце нашей дружбы.       – Пожалуйста, дай всё объяснить, – задыхаясь от поднявшейся пыли, – всё не так, как сказал Йост…       Я была так близко к ней, настолько, что набралась смелости коснуться её плеча. Горячая кожа тут же ускользнула из-под пальцев, грубо убирая их, отмахиваясь, как от назойливой мухи.       – Я увидела достаточно, – иронично и громко ответила девушка, – предлагаешь не верить глазам?       Вопрос был риторическим, я потупила взгляд, страшно желая опустить голову вниз. Мы стояли у самого выхода, где были припаркованы две чёрные машины. Их водители, в чёрной плотной форме, мирно беседовали о чём-то, пока не увидели Джию, злую и в слезах, тут же напряглись.       – Досадно, что я оказалась не другом, а препятствием, но ты не расстраивайся. Теперь вам ничто не мешает, так ведь?       И снова я промолчала. Девушка же, воспользовавшись моментом, прыгнула в одну из машин, громко хлопнула дверью, и один из мужчин тут же подскочил к машине. Я продолжала стоять молча в облаке пыли и выхлопа, глядя, как единственный близкий человек оставляет меня, не выслушав.       Вторая машина тоже задерживаться не стала – мужчина сочувствующе посмотрел на меня, прежде чем занять своё место и поднять в воздух ещё больше песка. Его лицо показалось мне смутно знакомым. Это не тот человек, с которым бы я обсуждала погоду или кино. Однако я точно видела это лицо раньше и не раз, а судя по его форме и машине…       Это было вовсе не такси. Сжав губы и прикрыв глаза, на пятках я развернулась в другую сторону и решительным шагом пошла прочь от ворот. Ногти впивались в кожу ладони, зубы стиснуты, что, кажется, вот-вот и треснет челюсть. Безумие произошедшего начало охватывать меня, хотя ещё не все последствия показали себя. И я шла для того, чтобы ситуация стала ещё хуже, но от накрывшей меня злости об этом вообще не думалось.       Я нашла Йоста в окружении съёмочной группы – весёлый, шутит, заигрывает, о чём-то рассказывает, и, как обычно, все вокруг очарованы. Чему удивляться? Ничего не сменилось с тех пор, как мы познакомились. Он выглядел так, словно ничего не случилось, словно это не серьёзная проблема – изменить девушке.       Стоило только подойти, как все затихли, уставившись в мою сторону. Смотреть было на что: растрёпанная, в пыли, злая. Только что они все узнали обо мне кое-что новое, о чём и не могли догадываться. Ещё с утра доброжелательные лица смотрели ехидно, с презрением и с нескрываемым интересом, что же будет дальше.       Этого всего я не видела. Передо мной, как красная тряпка перед быком, была только одна раздражающая цель. Улыбающаяся, глядя на меня. Вызывающая те эмоции, о которых я даже не догадывалась, хотя в тот момент абсолютно точно всё затмевала ненависть, только теперь не к самой себе.       На ходу я замахнулась рукой, вложив в тяжёлую пощёчину всё, что я думаю о её получателе. Тихий вздох разошёлся по тенистой поляне. Не теряя времени, я вцепилась одной рукой в ворот не до конца застёгнутой рубашки, другая рука наносила пощёчину по второй щеке. Улыбка с его лица мигом исчезла, очки с его переносицы после второго удара слетели куда-то в траву. Я бы абсолютно точно перешла на кулаки, если бы он вовремя не сообразив, перехватил мою руку, уже крепко сжатую.       – Ты знал, – шипела я. От гнева трясло. Моя вторая рука была так же больно обхвачена за запястье, настолько сильно, что сил держать его за грудки не оставалось, пальцы невольно расцеплялись, что злило только больше.       – Отойдём, – удерживать меня ему явно было трудно, и всё же мне не удавалось вырваться. Напирая, Йост заставлял моё тело пятиться, невольно подчиняя его своему решению. – Ты же не хочешь всё усугубить? При всём пиздеце ситуации, он оставался спокоен. Даже слишком. Нарочито улыбаясь, он всё дальше отводил меня от людей, продолжая крепко держать мои руки. Новые багровые следы от рук будут ещё неделю напоминать о его касаниях. И о том, при каких обстоятельствах они были оставлены.       – Мне уже плевать, – говорю сквозь зубы. Ненавижу. Ненавижу его. Готова убить прямо сейчас, голыми руками задушить, а труп спрятать на дне этого дурацкого озера. Ненавижу. Пальцы побелели, всё меньше они ощущались частью меня. Я отчаянно продолжала вырываться из его хватки, когда мы наконец остались вместе, и когда у меня получилось, ослабшие кисти меня подвели. А он, глядя на мои попытки, лишь смеялся.       – Это всё ты! Я догадалась ударить его локтем прямо между рёбер, посередине, но тут же вновь оказалась схвачена и с ещё большей, ужасающей со стороны неудержимостью начала вырываться. В ход шли ноги, зубы, я пыталась бить головой, при этом больше не сдерживая своих криков и обвинений, постоянно повторяя одно и то же.       – Ты знал, что она там! Знал! Зубы больно вцепились в его шею, силы на укус я не щадила. И если на моих запястьях следы от его рук, то чуть ниже, ближе к ключице, на его коже будет след моих зубов.       Йост не издал ни звука, пока зубы пытались добраться до плоти, лишь громко и жалобно вздохнув; на миг он расцепил свою хватку, чтобы оторвать меня от себя. Стоило только это сделать, как его пальцы переместились выше, к плечам, встряхнув меня.       – Если я скажу, что знал, ты успокоишься?! – Заглядывал он ко мне в глаза. Его нервы на пределе, как и мои. Только сейчас я это понимаю, стоя перед ним в попытках переварить его слова. Мы тяжело дышим, глаза блуждают где угодно, только бы друг на друга не смотреть.       – Да, я прекрасно знал, что Джиа будет здесь с минуты на минуту, – признался он.       – Почему именно сейчас?! Как ты можешь быть таким мерзким?! Толкаю. За его спиной – вода. За мной – отчаяние. Ещё пара шагов, и он лишится кислорода, только даже так мою злость не успокоить. Внутри ходило кругами одно и то же слово: “Почему, почему почему почему?!”       – А как ты можешь быть такой злой на меня?! Амалия, это не только моя вина. Но в отличие от тебя, у меня хотя бы есть силы признать это. Ты правда не понимаешь, почему я так поступил?! Он сделал шаг навстречу, почти вплотную вставая рядом, заглянул в глаза. В них не было злости, только боль и усталость. Он ласково дотронулся до плеча, за которое пару минут назад хватался со всей силы, чуть склонил голову в бок. Из последних сил Йост попытался улыбнуться. Его рука проскользила к лопатке, кистью парень хотел подтолкнуть меня в объятия.       – Потому что ты любишь портить мне жизнь! Теперь уже двумя окрепшими кулаками я ударила ему в грудь, чего Йост явно не ожидал. Он отшатнулся, вздохнул с отчаянием.       – Ненавижу тебя! Ненавижу! Я била его, царапала, трясла и давала пощёчины. Я больно щипала его, и мне не хватало всех тех способов причинить ему боль, которые я использовала. Мне хотелось сделать ему по-настоящему больно, так, как сейчас мне.       – Я жалею, что встретила тебя, – мой голос почти сорван, руки ноют от боли, однако остановиться уже не могла, – жалею, что ты существуешь. И пока я продолжала кричать и наносить хаотичные удары, пока я проклинала и желала всего самого худшего, он молча стоял, стойко выдерживая любую выходку. Его дыхание ровное, несмотря на все удары по рёбрам. Его непоколебимость злила меня ещё сильнее.       Сколько длилось это насилие, точно не помню. Но когда измученная и потерянная я выбегала за ворота сада, то не встретила ни одного человека со своей работы, а когда на полпути к Риму меня подобрала у обочины машина, солнце спускалось к горизонту, окрашивая всё на своём пути в яркий оранжевый цвет. Мимо моих глаз пролетали равнины ещё не убранных полей, слепящие своим золотом на фоне холодного и чистого неба. Поток воздуха из открытого окна трепал мою макушку, и жизнь в этот миг казалась нереальным, сюрреалистичным сном.       Спасибо молодой паре, что подобрала меня. Наверное, видели, в каком я состоянии. Бледная рука девушки тянулась к руке мужчины за рулём. Они едва касались друг друга, но в тех мимолётных движениях любви было больше, чем когда-либо в моей жизни. Я вновь отвернулась к пейзажу за окном.       Сколько бы я ни пыталась, мне не удавалось расплакаться. Ни в самом начале, когда Джиа нас только увидела, ни когда она уезжала, навсегда меня покидая, ни даже тогда, когда до меня наконец дошло: прежней жизни конец, и агония её куда хуже, чем я могла себе представить. Но… Слёз не было. Было ощущение, словно от впадинки между ключиц и до самого конца живота сделали глубокий ровный надрез, вытащили всё, что было внутри меня, заодно прихватив мою душу и так и оставили.       Молча проходя в убогую комнатку на втором этаже старого дома, не снимая грязную одежду и не развязывая шнурки на кроссовках, я рухнула на кровать, повернулась лицом к стене. Ни голода, ни жажды, ни боли, ни злости не осталось ничего. Только огромная пустота, с которой как-то следовало справляться. Каждая трещина на голой стене изучена, провожу по ним руками. Под пальцами шершавый бетон крошится и падает на голый матрас кровати.       Здесь не всегда было… так. Просто теперь нет смысла в чистом постельном или замазывании новых трещин. Шкаф пуст. В единственное окно попадает слабый свет, как и в любое другое время суток. Здесь всегда было сыро и мрачно, я просто умела с этим жить. В углу, в тени, едва заметный стоял большой чемодан. Сверху рюкзак. Мне казалось, там и есть вся моя жизнь. До сегодня. Заунывным, басистым голосом разносится по улочке песня. Это хозяйка дома – должно быть, снимает или развешивает бельё. За два года жизни здесь я так привыкла к этому голосу, к песням, они для меня как колыбельные любящей матери, которых я никогда не слышала. И я почти засыпаю, когда её голос стихает, и она говорит с кем-то на улице.       Из полудрёмы меня вырывает скрип двери в мою комнату. Нетипичный, слишком медленный, словно кто-то хотел попасть сюда и остаться незамеченным, не зная, что эта дверь умеет говорить. Кто-то прямо сейчас, посторонний, незнакомый, пробирается в моё укрытие, а я даже не хочу шевелиться. Может, это грабитель, маньяк или убийца – какая разница? Самое главное я отобрала у себя сама.       Скрип прекратился, кажется, дверь открыта. Больше ни звука, кроме голоса хозяйки итальянки на крыльце дома. От открытой двери сквозняк, а укрыться нечем, потому я подтягиваю колени к себе, пытаюсь свернуться в клубочек.       – Амалия… Больше в сон не клонило. Пришлось выпрямиться, сесть на кровати и всмотреться в темноту, дабы убедиться, что мой слух меня не подводил. И если честно, в ту минуту мне меньше всего хотелось видеть кого-либо в принципе, а тем более Йоста, осторожно подбирающегося к голой кровати.       – Так вот почему Джиа называла твой дом крысиной норой… Он стоял под окном крыши, освещаемый светом тусклого уличного фонаря и пару минут молча смотрел куда-то вверх.       – Не хватило утренних побоев? Холодно и саркастично раздался мой голос в повисшей тишине. Я точно знаю, что он сейчас скажет что-то вроде «Теперь нам ничего не мешает» и прочей чепухи. Я совершенно не понимала его невозможного желания воссоединиться, ведь каждый раз, стоит просто посмотреть друг на друга, происходят идиотские вещи. Ну, правда ведь. Ещё ни разу наши столкновения не закончились счастливо, и после стольких попыток думать, что всё когда-нибудь наладится, значило быть слетевшим с катушек идиотом, не умеющим признавать проблему и её нерешаемость.       – Не хочешь спросить, как я тебя нашёл? – встречный вопрос от него. Он повернулся на меня, и в темноте казалось, будто глаза его светятся. Ему шёл блёклый свет – его скулы становились острее, точнее становился контур красивых пухлых губ. И никаких эмоций, и даже голос не выдавал намерений. Хотя лицо было непроницаемым, тело его выдавало: в медленных шагах скрывалось желание резко подлеть, подобраться ближе и не испугать.       В ответ на вопрос я только покачала головой из стороны в сторону. Вариантов не так уж и много, и все они сводятся к моей подруге.       – Уходи. Он прекрасно услышал меня, а я не рассчитывала на то, что на него моя просьба подействует. Йост ходил по комнате медленно, будто рассматривает каждую трещинку и прислушивается к скрипу деревянных половиц. Не подходил, кружа как хищная птица над измученной добычей. И всё, что я могла, – лишь произнести слабую просьбу. – Это произошло вовсе не потому, что я хотел тебя подставить или испортить жизнь, – снова оправдания. Я шумно выдохнула, отворачиваясь к стене. Я руками обнимаю свои колени, кладу голову на них. Не хочу слышать и слушать его, но он продолжает издеваться: – Я… я просто не удержался. Ну, Амалия, сколько ещё раз мне нужно сказать, что я люблю тебя?       – Нисколько. Просто уходи.       Вздох. Йост садится на край кровати, рядом. Молчит какое-то время, после чего я чувствую на своём плече касание. Рефлекторно оборачиваюсь в темноту, где совсем близко был он. – Мне тоже больно.       Что-то внутри после этих слов оборвалось, треснуло. Всё началось с одной неосторожной слезинки, сочившейся словно из трещины в дамбе, удерживавшей тонны воды. С неровного вздоха – маленький ветерок, когда бури ещё не ждёшь. Как стремительный поток воды, слёзы покатились из глаз непрерывным потоком, остановить который невозможно, только пережить.       Понявший всё без слов, Йост пересел поближе, притянул меня к себе. Меньше всего мне хотелось разговоров, и он это прекрасно знал. Он укачивал меня в своих заботливых объятиях в попытке успокоить рыдания. Я была счастлива и одновременно раздавлена: всё настолько плохо, что даже хорошо, настолько страшно, что больше ничего не страшно, что бы ты ни делал и куда бы ни пошёл. Абсурдно до ужаса, но ты примиряешься.       Пока он устраивался на кровати рядом со мной, я почувствовала укол страха, будто больше никогда не обнимет меня, но тут же я снова оказалась притянута к тёплому телу. Уткнувшись ему в грудь, я продолжала плакать, а он продолжал молчать, поправляя пряди моих волос у лица в те моменты, когда мне нужно было отдышаться.       Мне хотелось видеть его лицо сейчас, но сколько бы я ни всматривалась в темноту, слёзы застилали глаза, и попытки становились бессмысленными. Столько пережито и пройдено, чтобы в итоге понять, что ты вновь смотришь в глаза неизвестности. И что будет дальше, неясно.       Горячие губы касаются моих мокрых щёк, подбородка, лба, снова опускаются ниже, затем ещё ниже, к шее. Руки мужчины блуждают по моей спине. Я вжимаю голову в плечи и немного отстраняюсь, придерживая его за плечи.              – Я не хочу… Он остановился сразу же, но прижимать к себе не прекращал.       – Не хочешь, чтобы я тебя целовал? Я молчала, в надежде, что он снова прочтёт мои мысли. Он негромко рассмеялся, и ещё один поцелуй оставил на моей макушке.       – У нас теперь много времени впереди, я просто ещё не могу поверить в это…       Йост гладил меня по волосам. Странно, но именно после этой фразы я больше не проронила слёзы. Прикосновение моих губ к его коже вряд ли можно считать поцелуем, но это действия как бы подтверждало его слова, и я больше не возражала, когда очередная волна мягких поцелуев покрывала моё лицо.       – Ты не представляешь, как сильно я хочу быть рядом.       Кисти моих рук стали покрываться поцелуями. Он прижимал мои ладони к своим щекам, гладил тонкую кожу.       – Хочешь, уедем к морю? Только ты и я. Будем греться на солнце, говорить, смеяться. Просто будем вместе…       Я беззвучно рассмеялась.       – Мне хватило предыдущей поездки к морю.       – А эта будет намного лучше, потому что никто не помешает. Или ты не хочешь к морю? А куда бы хотела?       – Йост…       – Я всё сделаю, только скажи. Что угодно, чтобы тебе стало лучше, – серьёзным тоном говорил Йост. Он приподнялся на локте, выпуская меня из объятий, и чуть склонившись, шёпотом продолжил: – я больше не заставлю тебя плакать, обещаю.       – А если это будут слёзы счастья? – хихикнула я.       Он промолчал, снова ложась рядом. Какое-то время тишину прерывал только скрип незакрытой двери. Наши руки сплетались где-то между нами, мы оба уставились в потолок.       – Знаешь, я никуда тебя не отпущу.       Это меня позабавило. Я повернулась к нему, закидывая одну ногу на него и опуская подбородок к нему на плечо.       – А я и не ухожу.       И я была уверена, что он улыбается и счастлив до ужаса, ведь в ту же секунду он сжал меня так крепко, что, казалось, рёбра треснут.       – Сказала же, не уйду никуда… – сдавленным голосом протянула я.       – И первый, настоящий за эту ночь поцелуй. Долгий и нежный, и говорить уже было не о чем – всё ясно и без них. Так, мы засыпали вместе, в этой голой комнате, наполненные любовью и решимостью встретить новый день. Нет ни одного препятствия на пути к нашему счастью, и ничто больше им не станет.       В его глазах.       Когда проснётся, меня не найдёт. В последний раз я посмотрела на него, и дверь осталась не закрыта.