Часть 28

      Дорогая Амалия!       Я счастлива знать, что ты не находишься под влиянием снобов, тащащих на дно. К сожалению, не смогла прибыть лично на выставку, но буду рада, если ты захочешь увидеться. Мой адрес… Мадлен.       Прочитав записку из клумбы с подсолнухами впервые, я подумала, что это чья-то глупая шутка. Ни одной Мадлен в своей жизни я никогда не знала. С чего бы ей присылать мне цветы, и с чего бы ей жалеть о том, что она не смогла присутствовать лично, если мы даже не знакомы друг с другом?       Под снобами, как я поняла, перечитав записку в десятый раз, подразумевались мои родители. И если блестящая карьера, которую желали для меня родители, была «дном» для незнакомки, написавшей записку, то она явно была ближе, чем я вообще могла представить. И это пугало. К двадцатому перечитыванию я наизусть знала содержимое послания, оно крутилось в голове, не давая покоя.       На ужине после открытия выставки мне не лез кусок в горло, настолько эта «клумба» заполонила моё сознание. А ещё ситуация с Йостом и Джией… Ревность одолевала меня каждый раз, когда полные любви глаза мужчины смотрели не на меня, а на мою подругу. Но, к счастью, в моей жизни появилась загадка в виде подсолнухов и загадочной Мадлен.       На языке цветов подсолнух – верность, преданность, восхищение. И ничего, что вело бы к разгадке, в этом нет. Я просидела у букета пол-ночи в закрытой галерее в надежде на ещё одну записку, на следующий день обзванивала цветочные, и когда я наконец нашла магазин, доставивший мне цветы, его представители отказались дать какую-либо информацию об отправителе, но из тонкого намека девушки по ту сторону провода стало ясно – никакая Мадлен его не заказывала, заказ вообще не принадлежал женщине.       Я оказалась в тупике. Ситуация более чем идиотская: кому вообще понадобилось присылать букет, да ещё и таких размеров, под чужим именем? Мысленный перебор всех знакомых мужчин ни к чему не привел, их практически не было в моём окружении, а те, кто были, быстро оказывались вне подозрений: Танту подарил цветы прямо мне в руки, Паоло, мой босс, вряд ли бы стал это делать вообще, а если бы и стал, то это был бы скорее сушёный веник, а записка была бы в духе «я рад, что всё не настолько плохо», остальные коллеги на работе либо тюфяки, либо геи, почти все были там и поздравили лично, и им тоже незачем представляться женским именем! Всё время, что я живу в Риме, никаких интрижек или даже намека на них. Так кто же это тогда?!       В ход шли невозможные варианты. Отец? Горько усмехаюсь от такой мысли. Он меня и под своим именем знать не хочет, а тут вдруг. Глупость. Йост? Тоже глупо. Зачем представляться женским именем?       В сердце что-то ёкнуло. Мне никогда не дарили цветы просто так. Их присылали, когда я болела, закладывали за ухо красивый полевой цветок на редких прогулках где-то на природе, дарили на выставках. И никогда это не происходило просто так, потому что, глядя на белые тюльпаны или розовые розы или бордовые хризантемы, вспоминалась я.       Может, со мной что-то не так?       С жалобным стоном я отставляю ноут в очередной раз и запрокидываю голову к потолку. Глупый поиск отправителя затрагивал глубже всех не его, а меня и мою боль. Замызганная и почти порванная записка оказалась скомкана, отлетела в другой угол комнаты, где стояло зеркало. Кулаками больно бью себя по коленям. Не хочу думать об этом, не хочу признавать, что что-то действительно идет не так и я качусь с огромной скоростью в пропасть.       Вопрос стоял не в самих цветах, а в отправителе. Признаваться не хочется, но придётся: мне жаль, что из всех цветов не было ни одного, даже самого мелкого и захудалого, от человека, которого я люблю.       Мне просто искренне хотелось думать, что за подсолнухами мог быть он.       Логичная, но заторможенная мысль пронеслась в голове.       Там же есть адрес!       Я метнулась к темному углу, чтобы смятую бумажку и в очередной раз перечитать содержимое, которое и так врезалось в сознание, вновь ставлю на колени ноутбук, вбиваю адрес на картах.       Мгновенно из легких выходит весь воздух.       Не то чтобы я тянулась к своей семье, вообще нет. На протяжении всей своей сознательной жизни я была уверена: кроме отстраненных отца и матери, родни у меня нет. Были бабушка с дедушкой – родители отца. Но и их я почти не помню: холодное лето, что я проводила у них на ферме, сменились на не менее отвратительное лето где-то на севере Англии, когда меня не забирали на каникулы домой.       Своё детство я не помню. Вообще. Никогда не задумывалась и вспоминать его не пыталась. Фотографий маленькой меня дома не было, вряд ли родители их делали вообще. Да и зачем вспоминать что-то, чего не вернуть? Это всё равно что разодрать застарелый шрам, чтобы понять, почему он появился.       Но глядя на фотографию дома на гугл-картах, какая-то часть моей памяти дала о себе знать. Не желая разбираться, я захлопнула крышку ноутбука и отправилась на улицу, выкурить пару сигарет перед сном.       Так бы эта загадка и осталась нераскрытой, если бы на этой неделе моя жизнь не пошла по одному месту.       Уехать из Рима не удалось в тот же вечер, и это стоило мне дорого. Депозит на квартиру, уже второй, сгорел, и моя небольшая хижина под горячим солнцем Калифорнии отошла кому-то другому. Самолет в недосягаемый штат улетел без меня, а остальная часть моих скромных накоплений ушла на оплату штрафа за сорванную съёмку. Надо ли говорить, что с работы меня уволили тут же?       Последняя сотня евро ушла на такси до аэропорта и билет на самолет. В этот раз ничто не помешало совершить злосчастный перелет, однако, если бы где-то посередине, пролетая небольшую деревеньку, наш самолет по непонятным причинам развернулся, я бы уже не удивилась.       Новый город встречал меня холодным промозглым дождем. Два часа пришлось ждать автобуса до города и ещё час идти пешком по улицам незнакомого, тёмного города. Зубы стучали, живот скручивало от голода, даже сигареты в пачке и те намокли, не желая поджигаться. Продрогшая до костей, уставшая, я была готова сдаться, взвыть, бросить тяжелый чемодан, осесть на бордюр и в голос зарыдать.       Всю улицу озарило ярким мерцающим светом, на который невозможно было не обернуться. Стоило этому свету озарить мокрый тротуар и дома, как я оказалась не в сыром и безумном городе, живущем по своим неведомым законам, а на картинах знаменитых художников. Ренуар, Дега, Ван Гог. Свет объединял между собой холодный город и людей, увлекал за собой и меня, поселяя внутри частичку себя, огонёк, с которым хочется продолжать идти дальше.       Говорят, этот город – блеск и нищета. Город-праздник. Зависть для тех, кто его не видел. Счастье или несчастье, смотря как повезёт, для тех, кто в нем живёт. И всегда огорчение для тех, кто вынужден его покинуть.       Стоя посреди улицы, я думала: как же это избито, банально и пошло. Но я не могла не смотреть на сияние. Это же, мать вашу, Эйфелева башня! И я, как и всякий приезжий, просто не смогла устоять. А что, если это знак? И всё будет хорошо.       Наивной веры во всё самое хорошее хватило ровно на десять шагов, с каждым последующим я превращалась в невротичку. Приехала в незнакомый город, непонятно к кому, без гроша в кармане и плана. На что я вообще надеюсь?       Стоя у дверей дома, я выявила для себя два пути: либо я прямо сейчас стучу в дверь одного из самых роскошных домов на этой улице, адрес которого я постоянно сверяла с написанным на бумажке, либо остаюсь бездомной в Париже. И так всегда: либо я бездомная, либо мне приходится полагаться на других людей. Воспаление лёгких не очень хотелось, так что я подошла к двери и нажала на кнопку звонка, спешно смахивая с лица слёзы. Насколько я помню, никто в моей семье не жаловал слёз, и вообще намека на существование души.       Дверь открыли далеко не сразу, и я успела тысячу раз пожалеть, что вообще затеяла всё это. С благородным скрипом, старинная дверь открылась, на пороге стоял немолодой мужчина, седовласый, ухоженный, чуть сгорбленный от многих прожитых лет. Из-за двери светил тёплый яркий свет красивых настенных светильников, он слепил уже привыкшие к темноте глаза. Я пыталась всмотреться в выцветшее лицо мужчины.       — Здравствуйте, — неловко произношу, переминаясь с ноги на ногу. По старику не скажешь, о чём он в этот момент думает. Совершенно безэмоциональный, он ждал, пока я продолжу. — Я Амалия вандер Роэ. Внучка Мадлен Ребель.       Он окинул меня с ног до головы, пока я стояла под проливным дождем, продрогшая от холода. И так же, без тени единой эмоции, чуть отошёл от двери, произнеся на чистом французском:       — Мадам Ребель говорила, что вы приедете.       Я криво улыбнулась, стуча зубами, втащила чемодан в прихожую. Только поставив его рядом, я смогла выдохнуть. Ручьями с меня стекала вода на небольшой коврик у двери, кроссовки грязные, от макияжа вряд ли что-то осталось. Тем временем мужчина, встречавший меня, кричал на кого-то в другом конце прихожей. Как бы я ни старалась, увидеть, кто оказался под горячей рукой старика, так и не удалось.       Но дом, казалось, ожил. Вдалеке послышалось, как на стол с глухим звуком ставят посуду, звенели столовые приборы, слышался шепот, будто говорил сам дом. За эти несколько минут в доме я услышала так много французской речи, сколько не слышала за всю жизнь. И казалась она такой родной, знакомой, своей, хотя большую часть своей жизни я говорила на голландском.       — Возьмите, — в руках мужчины было большое махровое полотенце, — пройдемте со мной.       За его спиной стоял молодой парень, высокий, крепкий, его изучающий взгляд скользил по моей сгорбленной от холода фигуре, и, клянусь, он сдерживался от смеха, презренного и циничного. Тем не менее, он не смеялся, а по одному жесту старика он подлетел к чемодану, быстро унося его в лабиринты дома, я даже не успела возразить.       — Я проведу вас в гостиную, — не успела я отойти от кражи чемодана, как старик, тоже жестом, приказывал идти за ним.       Мне не осталось ничего, кроме как идти за ним. Я постоянно смотрела по сторонам: в этом доме было нечто сводящее с ума. Когда идешь по незнакомым местам, но оглядываясь, ощущаешь себя так, словно был там миллионы раз. Всё равно что видеть его во сне и наконец найти наяву. Рассмотреть толком ничего не удавалось, мы шли быстро, и я старалась не глазеть – это просто неприлично. Но смотреть и рассматривать жутко хотелось, из-за ощущения… дома. Про себя я усмехнулась. Какой же это дом, если меня из него вышвырнут через пару минут.       И если я хорошо знала строгих родителей отца, то родителей мамы я не знала вообще. Или не помнила. Я знала, что бабушку, мамину маму, зовут Мадлен, а дедушка, кажется, Бернард. Мама с неохотой вспоминала о них, и я быстро поняла: спрашивать нет смысла. Только тогда своим детским мозгом я думала, что она, тяжело вздыхая, не хочет вспоминать о них, потому что те её обижали. Может, даже совсем как родители обижают меня.       И вдруг как-то стало не по себе: возможно, сейчас я встречусь с ещё большим злом, чем мои родители и родители отца вместе взятые. За свою жизнь я точно понимала, что от хороших родителей не бегут навстречу бедной неизвестности в надежде, что всё будет лучше там, где-то далеко, точно не рядом с теми, кто ответственен за твоё существование.       — Мадам Ребель скоро спустится к вам, — снисходительно говорил слуга.       Такое отношение начинало напрягать, показывало, что здесь я явно лишняя. Хотелось сказать ему: «Да-да, я тоже это знаю. У меня просто нет выхода». Ещё я не понимала, почему это презрение сквозило у каждого здесь. Это национальная особенность или это просто я?       — Благодарю, — я мягко кивнула головой, проходя в роскошно обставленную гостиную. — Как ваше имя?       — Пьер, мадемуазель.       — Просто Амалия.       — Конечно.       Снова этот высокомерный тон! Пьер даже позволил себе усмехнуться, оставляя меня одну в до безумия огромной комнате. Здесь уже я сдержаться не смогла, крутясь вокруг своей оси и стараясь рассмотреть как можно больше. Тяжёлые портьеры закрывали три огромных, от пола до потолка окна. Между окнами на стенах висели картины, настоящие, в потёртых от времени рамах. Здесь же стоял рояль, на крышке в беспорядке нотные листы, чуть поодаль два диванчика друг напротив друга, столик между ними, рядом камин. По обеим сторонам от камина массивные светильники, над ним ещё одна огромная картина – женщина и мужчина на фоне пейзажа смотрят прямо на меня. Женщина, с тёмными волосами и чёрными глазами, бледная, тонкая, эфемерная, в её взгляде нечто хищное, пугающее, что заставляет не верить внешней хрупкости. Что, если это…       Дверь позади меня распахнулась, от неожиданности подпрыгиваю на месте. Теперь эти хищные глаза смотрят на меня вживую, пристально, оценивающе. Я оцепенела. Этого-то я и боялась, когда увидела портрет. Мы стоим молча ещё с минуту, моё сердце готово выпрыгнуть в любую минуту, да и я тоже, с радостью бы выпрыгнула в окно.       — Амалия, дорогая! — взгляд женщины меняется в мгновение, теперь он смотрит с теплом и радостью, на тонких губах приятная улыбка. Она стремительно направляется ко мне с раскрытыми руками, — Как я тебе рада!       Бабушка обнимает моё остолбенелое тело. Я слышу пудровый запах духов, и первые воспоминания об этом доме накрывают меня стремительной лавиной. Совсем такой же, как когда я была совсем маленькой, возникают отрывки из прошлого, где я, ещё совсем малышка, в красивом пышном платьице сижу на коленях у бабушки, в этой самой комнате. Людей было так много, все красиво одетые и говорят о чём-то непонятном. Кажется, это был какой-то праздник.       — З-здравствуйте, — напуганная, я выдавила из себя улыбку. Я похлопала глазами, не в состоянии придумать путного ответа, не понимая, как я должна себя вести. — Я… промокла под дождём.       Только тогда бабушка от меня отошла. На мне всё ещё было большое полотенце, а вода стекала с моей одежды прямо на ковёр. И тогда же я смогла рассмотреть её не сквозь пелену страха, хотя он всё ещё присутствовал.       Высокая и статная женщина, с чёрными живыми глазами. Нос с горбинкой, тонкие губы, тёмные волосы стянуты в тугой низкий пучок. Она вся была в чёрном, начиная от дорогого костюма, заканчивая чёрной шёлковой шалью на плечах. Даже дома, как я уже потом замечала, бабушка носила невысокий каблук. И, даже несмотря на это, всегда подкрадывалась незаметно.       Я будто смотрела в зеркало, только оно показывало меня спустя долгие десятилетия.       — Ох, мой ковёр, — в изящном жесте женщина свела ладони вместе, недовольно поджала губы.       — Простите… — я неловко дернулась в сторону, желая переступить с ковра на лакированный паркет.       — Можешь обращаться ко мне на «ты», — женщина обхватила мои плечи руками, — я не настолько стара, хоть и твоя бабушка.       За неловким знакомством, неуютной огромной ванной комнатой, где я пришла в себя, последовало такое же неловкое и неуютное чаепитие. Мы много молчали, много курили, обе, а мой желудок урчал, казалось, на весь дом. О приватности тоже и речи не шло: сновали горничные и тот старик, что встретил меня. Мы сидели по разные стороны огромного стола, изредка пересекаясь взглядами.       Толчком к более основательному разговору стало внезапное, резкое, как удар тока, воспоминание.       — Вы… То есть ты, — начала я неуверенно, — ты же бывшая балерина? Разве балерины курят?       Я вспомнила длинные залы академии танца, где ещё совсем крошкой брала первые уроки у своей знаменитой бабушки. Длинные залы, изобилие зеркал и высокие потолки. Танцы, вроде, меня интересовали мало.       — Во-первых, я не просто балерина, а прима, — величаво, задрав подбородок, произносила каждое слово бабушка, — во-вторых, да, курят.       Многозначительно покивав головой, я посмотрела в дно маленькой чайной чашечки.       Мадлен действительно свой короткий профессиональный век пробыла примой балетной труппы Парижской оперы, да ещё какой! Это уже я потом осознала: моя бабушка была музой для множества известных творцов – музыканты, художники, дизайнеры. Вокруг себя она собирала весь свет мирового искусства, ей на поклон шли молодые артисты, учиться у неё – честь, быть под её покровительством – чуть ли не дар божий. И я сама стала невольной частью этого покровительства. Но не сейчас.       — О боже, Амалия, — я не была уверена, но когда женщина, с сигаретой в руках, проплыла ближе ко мне и села рядом, я заметила слезу, — я так скучала, а веду себя, будто мы совсем незнакомые люди! А я ведь следила за твоим творчеством!       — П-по сути, мы и вправду незнакомые люди, — робко проронила я, сгорбившись, исподлобья глядя на женщину, от грусти в глазах которой не осталось и следа, — но это поправимо…       — Расскажи мне всё, — она стряхнула пепел с сигареты, затянулась снова.       И хотя мне всё ещё было страшно, я стала рассказывать. От начала до конца. Без тайн и умалчивания, начиная от родительского террора длиной в двадцать лет, до ошибок молодости в лице Йоста и наркоты, боли, передряг.       И самого страшного – потери единственной подруги.       Внимательно, почти не мигая, бабушка выслушала мой рассказ. На лице ни тени эмоций, лишь сухая заинтересованность. И прагматичность.       — Физическая измена ещё не измена, — отрезала она, потушив сигарету. — Как долго ты не принимаешь наркотики?       — Два года и три месяца.       — Что принимала?       — Кокаин, экстази, ЛСД, траву курила, — я прикусила губу, — если совсем плохо было, антидепрессанты или седативные.       — Впечатляет, — Мадлен сверлила меня глазами, — что ты неплохо выглядишь после такого-то списка. Ещё какие-то зависимости?       — Только сигареты.       — Алкоголь?       — Могу выпить, но не люблю.       После короткой паузы, ещё одного пристального сканирования, бабушка продолжила.       — Раз уж ты теперь живёшь здесь, я настаиваю на походах в анонимную группу. Я даже помогу с поиском наиболее приличной.       О, она прекрасно понимала, что идти мне некуда.       Разошлись мы в тот вечер далеко за полночь, что, как сказала бабушка несколько раз, совершенно не соответствовало её распорядку дня, но она даже не возражает. Из разговора, например, я узнала, что она всё ещё преподает в академии, что устраивает вечера для своих воспитанников, что Мадлен – активная участница светской жизни Парижа, и что я должна быть готова ко всему. А ещё, что у неё ломит суставы (хотя она не призналась) и что дедушка умер полгода назад (я сжала челюсти). Так, под наш громкий хохот, мы дошли до двери на третьем этаже дома.       — Твоя комната. Пока мы болтали, Пьер обо всём позаботился. Доброй ночи.       Я смотрела, как она исчезает за поворотом длинного коридора, не решаясь открыть дверь. Новая жизнь настигала меня намного быстрее, я не успевала опомниться. И переступить порог этой комнаты – значило принять её, похоронив прошлое, не оплакивая его.       Не этого ли я искала?       И с момента, как я зашла в комнату, жизнь больше не была прежней.       Она была значительно меньше тех комнат, в которых я уже успела побывать в доме, но после римского чердака, который я полтора года называла домом, меня более чем устраивало моё новое пристанище. За ещё одной дверью была своя ванная, у дальней стены большая кровать и, самое главное, – такие же, как внизу, окна. В полный рост открывался вид на задний двор, за ним мерцал ночной Париж.       Я не стала включать свет, наощупь доползла до кровати и уснула без задних ног. Сон был неспокойный и тревожный, в нём из раза в раз я отталкивала возлюбленного.       Однако проснувшись на следующий день, разбитая, потерянная, я больше не думала о произошедшем.       Просто было некогда.       Жизнь рядом с самой энергичной женщиной во всем городе (хоть она это отрицала) не давала и минуты свободного времени, чтобы опомниться: праздничные ужины («не называй меня бабушкой при посторонних!»), благотворительные обеды, выставки и походы по музеям, волонтерская работа («о, дорогая, разве тебе нужны деньги?»), бесконечные знакомства и так по кругу, неделя за неделей.       В один из дней, вприпрыжку рассекая по дому, я чуть было не разбила нос на скользком ковре, когда впервые за месяц жизни здесь заметила то, что напрочь перевернуло представление о моей жизни последние пару лет.       — Бабушка!       Я громко закричала на весь этаж, а затем, чуть не сбив молодого парня, того, что в первый день утащил мой чемодан наверх. Он прыснул от смеха, глядя мне вслед, а я мысленно ударила себя по лицу.       — Амалия… — невозмутимо, с ноткой укора, женщина подняла на меня глаза, — ты отрываешь меня от чтения.       — Прости, — я поспешила избавиться от эмоций на лице, — но это правда важно.       Закутавшись в шаль посильнее, женщина встала с любимого кресла в гостиной и направилась за мной. Я шла чуть впереди, подгоняемая собственным волнением и невозможностью выплеснуть его.       — И? — дойдя до места, Мадлен скрестила руки на груди, глядя на стену перед собой, с совершенно незаинтересованным видом, продолжила: — Что тебя так взволновало?       — Это первые работы, которые мне удалось продать. А теперь я знаю покупателя лично.       Я робко улыбнулась и, не сдержавшись, крепко обняла бабушку, а когда всё же отпустила, то увидела замешательство, растерянность в её лице. Впрочем, она быстро пришла в себя.       — Да. Это была я. Я хотела поддержать свою внучку. И чтобы ты знала, — она подошла поближе ко мне, так, что в нос снова ударил запах парфюма, — каждый раз, когда кто-то приходил ко мне в гости, я показывала твои снимки. И ещё никто не уходил разочарованным.       Я улыбнулась и хотела снова обнять бабушку, только теперь она вовремя среагировала, выставив костистую ладонь передо мной.       — Ну-ну. Оставь, это ни к чему. А знаешь… — она опустила взгляд на мгновение, чтобы снова пронзить им меня с ног до головы, — я устрою в твою честь званый ужин. Отличная возможность для молодого фотографа обзавестись полезными связями.       Так стало ясно, что хоть и анонимно, но моя семья покровительствовала моему искусству. Первой же мыслью в голове возникла мысль о том, как это неправильно: множество молодых людей не имеют такой поддержки, как я, и как это неправильно. Затем я осознала, что была одной из таковых. И сильный прилив нового, неизведанного ощущения накрыл меня: найти непросто семью, а человека, близкого, родного, который молчаливо поддерживал тебя и помогал, который верит в тебя – было необычайно радостно.       И жизнь снова закрутила в вихрях с огромной скоростью – я получила работу в главном модном издании, да ещё и в Париже. Меня сразу предупредили: работы много, и она будет трудной. Зарплата низкая, хоть и опыт имеется. Её едва бы хватало на комнату в неблагополучном районе, но разве теперь я нуждаюсь в деньгах?       И однажды этот вопрос встал ребром, неприятной костью в моём горле. Я знала, в какой семье родилась и откуда у нас есть деньги. Я примерно понимала, сколько на счетах матери и отца. Живя в роскошном доме бабушки, родной дом в Гааге мог показаться обычным, бедным домом.       Мой дед, на поздних портретах, седовласый и с серыми глазами мужчина, был успешным банкиром. О его успехе я могла судить по великолепно обустроенному дому, частной коллекции предметов искусства, бриллиантов, что носила Мадлен, и автопарку, что располагался в громадном гараже под домом. Она же, Мадлен, разбитая тем, что её дочь, вместо карьеры в искусстве, выбрала карьеру юриста, выходца из рабочего класса вместо миллионера, вместо сцены – зал заседаний, вместо блистательной светской жизни – размеренную и педантичную, убедила своего мужа в том, что оставлять наследство на такую непутевую дочь (а тем более на простолюдина, которого она зовёт мужем!) просто глупо. Дедушка, слишком любивший свою единственную дочь, хоть и был разочарован в ней, но также настоял, что в таком случае трастовый фонд будет увеличен почти вдвое. Состояние деда от этого не пострадало, а всё, что останется после смерти четы Ребель – пойдёт в фонды учебных заведений, музеев, общественных больниц. И так было, пока не родилась внучка.       А если точнее, две внучки.       И я бы всего этого не знала, если бы в один день Пьер не вошел в гостиную, где мы, друг напротив друга, проводили молчаливый субботний день. Из старого проигрывателя звучала такая же старая французская музыка. Она читала Бальзака, я – Уайльда.       — Мадам, к вам гостья.       Оторвавшись от книги, я посмотрела на дворецкого, затем на Мадлен. Да, как и обычно, никаких эмоций, даже от книги не оторвалась!       — Ты ждёшь кого-то?       Проигнорировав вопрос, женщина молчала ещё полминуты, глядя в книгу. Дворецкий ждал, не повторяя вопроса, не издавая никаких звуков и вообще не двигаясь. И только я ерзала и вертела головой, пока бабушка не отложила сборник в сторону, с укором посмотрела на меня, а затем, с лёгким кивком головы, произнесла:       — Пусть войдет.       Мужчина кивнул, спешно удаляясь из комнаты. Я перевела взгляд на бабушку. Ничего. Ровно ноль эмоций и, конечно, никаких ответов и объяснений. Пора было бы привыкнуть, но я вот всё никак…       — А вот и я!       Звонкий голос гостьи разносился по дому. Она стремительно шла в нашу сторону, и чем ближе она была, тем более знакомой она казалась мне. Идеально ровное каре, словно она сюда прямиком из салона, волосы светлые, глаза бледно-голубые, тонкие губы. Я точно её видела где-то, она смутно напоминала мне кого-то.       — Альма, рада тебя видеть. Спасибо, что приехала, — Мадлен едва улыбнулась, но было ясно, что она рада видеть женщину, и наоборот.       Альма…       — Рада быть здесь, рядом с тобой. Ты говорила о каком-то важном разговоре…       — Не сейчас, — отмахнулась Мадлен, — хочу услышать о твоих делах. Как продвигается работа на Ближнем Востоке?       — Ох, — женщина театрально окинула комнату взглядом, — огромной командой отговаривали одного шейха от глупой идеи. Представляешь, он хотел город-пирамиду…       Они разговаривали так, будто кроме них здесь никого не было. Светловолосая женщина рассказывала о своей работе архитектором, о путешествиях по этой самой работе, и ещё о работе и так до бесконечности. Бабушка внимательно вслушивалась в её слова, изредка вставляя свои комментарии. Обе держались почтительно и сдержанно, как старые знакомые, которых развела судьба.       Если бы они сейчас попытались заговорить со мной, я бы не связала и двух слов. Я всматривалась в тонкие черты лица незнакомки, гадая, почему мне кажется, будто мы уже виделись. Её тихая харизма притягивала, голос гипнотический, мог заворожить любого, что, собственно, происходило со мной в ту минуту. Вместе с тем в голове была чёткая мысль: я была под этим чарами и раньше.       Только где и когда?       — Я тебя знаю, — оторвалась от размышлений я, — ты… мы виделись с тобой два года назад в клубе… Ты сказала, что приехала в Роттердам по работе, а я сидела одна…       Женщины замолчали, обернулись на меня. В их взглядах читалось нечто снисходительное, словно я ребёнок, говорящий сплошь глупости. И чем дольше я видела эти улыбки, тем сильнее захотелось кричать и требовать объяснений. Живя в этом доме, такое не прокатит.       Улыбка женщины напоминала отцовскую. И глаза тоже. И нос.       И как я не догадалась об этом раньше?! Сходство потрясающее, будто она – его женская версия, и вот что так меня пугало и одновременно увлекало.       — Будем знакомы ещё раз, сестра, — спокойно произнесла Альма.       — Почему ты не сказала мне?! — вырвалось из меня.       — Не была уверена, что ты готова, — ответила она. — Ты, кажется, и сейчас не готова.       Конечно, Альма была права. Жить всю свою жизнь, не догадываясь о том, что у тебя есть родная сестра, а потом, по случайному стечению обстоятельств, встретиться в доме нашей бабушки…       — Спрошу прямо сейчас, — всё ещё шокированная, говорила я, — есть ещё какие-то родственники, о которых мне предстоит узнать? Братья? Ещё сестры?       — Нет, — усмехнулась Альма, — у нас нет больше братьев и сестёр. Только мы двое.       — Если они не решили завести третьего ребёнка, — мрачно подметила я.       — Вряд ли бы мама согласилась, — произнесла сестра.       — О, она так и после тебя говорила, — ответила бабушка. — Однако вот, у тебя есть сестра.       — Ну спасибо, — я обиженно скрестила руки, — теперь я ещё и знаю, что была нежеланным ребёнком.       — Да знаешь, не одна ты…       Повисло молчание. Старинные настенные часы пробили семь вечера.       — Я велю подавать ужин. И открыть бутылку вина. А лучше две.       Через полчаса мы так же молча приступили к ужину. Бокалы пустели, а мы всё так же не могли сказать и слова. Мне вспоминались мои родители. Ни разу за всю мою жизнь не упомянуть такую важную деталь, как наличие другого ребёнка. Просто выкинуть его из жизни, как старую заношенную вещь. Где-то глубоко внутри себя я надеялась, что они хотя бы иногда вспоминают меня, однако теперь, сидя напротив человека, пережившего опыт, подобный моему собственному, ещё раз убеждаюсь, что мои родители не люди, а бездушные роботы, желавшие вырастить себе подобных. Только что ими двигало, я не пойму никогда.       — Я была на твоей последней выставке, — Альма нарушила молчание первой. — Впечатляет.       — Спасибо, — чуть не удавившись куском баранины, произнесла я, и потянулась за бокалом, — твоих работ я ещё не видела.       Сестра кивнула головой. Молчание снова воцарилось. Люди убирали со стола пустые тарелки. Мы курили и допивали вино, изредка переглядываясь, но в основном мы смотрели в скатерть.       — Ох, фотографии! — восклицала бабушка, — принесите нам фотографии!       Кто-то удалился прочь. За месяц жизни привыкаешь не замечать передвижений, тогда не приходится ждать. Спустя пару минут на столе оказывается пыльная коробка с альбомами, старыми негативами и кассетами.       — У вашего деда было хобби – фотографировать, — Мадлен скорее объясняла мне, чем Альме. — Эти снимки делал он.       Ровными рядами на столе раскладывались фотографии разных периодов. Молодая бабушка в балетной пачке и с пышным букетом роз. Мама, ещё подросток, тощая и нескладная. Бабушка быстро убрала фотографию в коробку, как и все те, где она с дедушкой.       — Вот, — отдельная стопка фотографий оказалась на столе, — может быть, ты что-то вспомнишь…       На фотографии совсем маленький ребёнок, закутанный в пелёнки, в чепчике. Глазки чёрные и курносый, аккуратный носик. Рядом с малышом сидит девочка, внимательно смотрит прямо на зрителя. Самая обычная фотография, ничего примечательного.       На другой ребёнок уже чуть постарше. Младшая девочка в синем платьице, а более взрослая держит её на руках. Оба ребёнка улыбаются, ярко и беззаботно.       — Никогда не видела своих детских фотографий, — на выдохе говорю я, — будто никогда не была маленькой.       Я смотрела и не могла поверить, что маленькое темноволосое существо на снимках – я сама. Что девчонка рядом – моя сестра, теперь стоит рядом и с теплом смотрит на эти снимки.       — Совсем не помнишь? — спросила она.       — Не-а, вообще ничего.       — Ну, — пожала плечами она, — теперь у нас есть время для новых воспоминаний.       Альма приобняла меня за плечи, и я заметила, что она чуть выше меня. Вся в отца.       И характер, хоть и был мягче, но тоже во многом походил на отцовский. Я ощутила его на себе всего спустя неделю знакомства, когда наша бабушка, пригласив человека в костюме, усадила нас за длинный дубовый стол в кабинете деда. До этого момента я здесь не была ни разу, даже в голову не приходило, что здесь он работал.       — Исаак Штейнберг, распорядитель фондов семьи Ребель, — сухо начал мужчина. — Сегодня мы здесь для того, чтобы…       Слушать о чём говорят «взрослые» мне было мало интересно: за неделю, что Альма гостила у нас, все вдруг стали относиться ко мне как к ребёнку. Куда более интересным мне казалась полка с книгами за спиной мужчины. Она была огромной: из такого же тёмного дерева, как и стол, во всю длину и высоту стены, а рядом с ней стояла лесенка, совершенно не вписывающаяся в интерьер помещения. Повернув голову вбок и прищурившись, я читала названия книг на корешках, беззвучно шевеля губами. Никакой классической литературы здесь не было, только сухие книги о деньгах и о том, как быть ещё богаче. Некоторых названий я вовсе не понимала, тогда я склоняла голову в другую сторону и читала его заново. А когда название всё же оставалось для меня загадкой, я мысленно отмахивалась от него и шла к следующей книге. Так названия большинства книг остались для меня загадкой. Когда все буквы в досягаемой видимости были изучены, я развернулась к стене, которая всё это время была за моей спиной: на ней висела огромная картина – пейзаж начала XVII века, знаю потому, что видела её в учебнике искусств. Вряд ли оригинал. И как они только затащили такую громадину сквозь маленькую дверь? Наверное, через окно…       — Амалия, у тебя есть вопросы? — стальным голосом произнесла Альма. Никакой сестринской теплоты.       — Эта картина, — большим пальцем я указала на пейзаж за спиной, — это же репродукция?       Бабушка посмотрела испуганно, схватившись за сердце, сестра громко выдохнула, с осуждающим взглядом скрестила руки на груди, и только мужчина остался безэмоционален.       — Это оригинал, — ответил на мой вопрос он, — любимая картина мистера Ребеля из коллекции вашей семьи.       — Да, — кивнула Альма, — я уступаю её тебе, а ты уступишь мне фамильную коллекцию драгоценностей.       — Картину? Она разве не бабушкина?       — Коллекцию, Амалия, — едва сдерживаясь, процедила сестра. Её ноздри то и дело расширялись, а свои тонкие губы она сжимала в едва видимую полоску. — Ты вообще понимаешь, что сейчас происходит?       — Нет, — пожала плечами я.       — Мистер Штейнберг, прошу прощения, повторите ещё раз, — стараясь сгладить злобу Альмы, мягко произнесла бабушка.       — Конечно, — всё так же холодно произнёс Штейнберг, только теперь он открыл кожаную папку перед собой, передавая через стол стопку бумаг и фотографий. — Согласно последней воле месье Ребеля, вашего деда, остаток его активов должен быть передан на пополнение ваших с сестрой текущих трастовых фондов. Но только при условии, что вы обе придёте к мирному решению по этому вопросу.       Молча я смотрела на мужчину. Честно говоря, он мог и не повторять – разницы никакой.       — Проще говоря, к вашему текущему трастовому фонду добавятся ещё некоторые активы, только нужно договориться, какие кому достанутся.       — Послушайте, — я усмехнулась, — у меня нет трастового фонда. Его закрыли ещё два года назад мои родители, так что…       Я услышала тяжёлый вздох бабушки, она закрывала лицо изящными пальцами. Альма смотрела на меня как на идиотку, и на долю секунды мне показалось, что «семейный адвокат» тоже выйдет из себя.       — Они не могли «закрыть» его, — женщина показала кавычки, — у них нет таких полномочий.       — Конечно нет. И вообще, — Мадлен оживилась, — ты правда считаешь, что твой отец сделал бы подобное для вас? Ха-ха-ха. Он богат только за счёт вашей матери.       — Но он подарил мне машину, — парировала я, — на поступление.       — Какую?       — Чёрный McLaren. Кастомный! Я сама выбирала цвет салона и всё такое…       Женщины переглянулись.       — Это был подарок твоего деда. На совершеннолетие. Просто так.       Я похлопала глазами.       — Ладно, это неважно, — поднимая ладони перед собой, произнесла я, — факт в том, что денег-то у меня не было! Они мне карту заблокировали. Так что фонда нет.       — Ты вообще знаешь, что это такое?! — не выдержала Альма. — Очнись, ты принадлежишь к одной из самых богатых семей, и ты правда думаешь, что наш папаша из семьи фермеров мог просто перекрыть доступ к огромной, многомиллионной системе?!       — О, ну прости, что я такая неосведомлённая! — начала злиться я.       — Девушки! — прикрикнула Мадлен.       — Назначить встречу в банке для мисс Ван дер Роэ?       — Да, пожалуйста, — мягко улыбнулась бабушка.       Мужчина кивнул, делая пометку в своём ежедневнике.       — Тогда продолжим. Мисс Ван дер Роэ, нам нужно поделить состояние семьи поровну с вашей сестрой. Если одна из сторон не будет удовлетворена, всё состояние пойдёт на благотворительность.       И только тут до меня дошло.       — Мы типа делим деньги дедушки? При живой бабушке?       — Это не навсегда, хоть я и не собираюсь умирать ещё долгие годы. Но и я, и ваш дед хотим, чтобы после нашей смерти вы были в безопасности. Это нормальная процедура в таких семьях.       В стопке документов были фотографии. Сотни фотографий домов, квартир, украшений, картин, машин и других вещей, представляющих материальную ценность. Настолько много, что можно было сойти с ума. Я пожирала снимки глазами, пока в какой-то момент, обезумевшая, не отбросила их все в сторону.       — Нет, — мой голос разорвал тишину, — мне это не нужно.       — Амалия, не будь ребёнком, — отмахнулась Альма.       «Не будь ребёнком». Так говорил отец. Всегда. С момента, сколько я себя помню. Когда никто не объяснял, как ребёнком не быть, когда ты попросту не можешь не быть ребёнком – это твоя природа, когда мир слишком велик, и даже самые близкие тебя не защищают, а скорее, наоборот, выставляют как щит перед собой и говорят быть тем, кем ты ещё не скоро станешь.       И когда мне казалось, что я наконец избавилась от страха, он вернулся ко мне снова. Только передо мной был не отец, и это сыграло свою роль. Я неправильно выразилась. Если бы здесь вместо Альмы сидел мой отец, то, возможно, действительно я бы испугалась. Но это сказала, по сути, незнакомка, до жути похожая на отца.       — Я не ребёнок, — сухо ответила я, — прекрати так со мной обращаться, иначе…       — Что? — зло улыбнулась женщина.       — Иначе твоя драгоценная коллекция драгоценностей достанется не тебе. — я скривилась.       — Твои ультиматумы в очередной раз доказывают, что ты ребёнок. Прекрати этот цирк и давай просто закончим побыстрее.       — Нет, — коротко ответила я.       — Амалия…       — Что?! Я двадцать два года жила, думая, что у меня нет семьи, — выкрикивала я, выделяя каждое слово, — и тут, когда мне показалось, что у меня есть хотя бы один близкий человек, мне в лоб говорят «разграбить» этого человека.       — Ты не можешь украсть то, что и так принадлежит тебе…       — Это всё не принадлежит мне. И тебе, кстати, тоже. Но ты сидишь здесь и распоряжаешься так, будто всё это, — я обвела пальцем комнату, — уже твоё. Знаешь, забирай всё себе, и деньги с моего счёта прихвати тоже. Мне наплевать. Счастливо тебе подохнуть на этой куче денег, сестрёнка.       Не оборачиваясь на Мадлен, я вышла из кабинета, громко хлопнув дверью. Бабушка была сегодня необычайно тихая и смиренная, и мне было отчасти стыдно за этот скандал перед ней, но и сдержаться я не могла. И как она не видит этой ужасающей прагматичности в собственной внучке? Она воспитывала её с шестнадцати лет и не замечает схожести с тем, кого так ненавидит… Или предпочитает не замечать?       Несясь по длинному коридору, я проигнорировала Пьера, с улыбкой о чём-то спросившего, сбила с ног молоденькую горничную, толкнула в плечо водителя, прикрикнув на него. Я направлялась прямиком к выходу из дома, в свитере и джинсах, только впопыхах натянула потрёпанные кроссовки и пулей вылетела из дома.       Париж погодой не радовал: последние несколько дней не переставал лить дождь. Он не заканчивался ни на час, и я быстро пожалела, что не прихватила зонтик и пальто. Обняв себя за плечи, я шла прочь от роскошного дома, куда глаза глядят, пока не, промокшая насквозь, не прибилась к какому-то кафе и, не желая больше мокнуть под дождем, зашла внутрь. Помещение было наполнено людьми, ожидающими смены погоды. Меня провели к самому маленькому столику у окна и, наконец, оставили в покое. Кофе был горячим, согревающим, и приторно-сладкое пирожное притупило злобу.       Мне нравилась эта жизнь. Без забот, почти без тревог, ночные кошмары посещали всё реже. Я снова занималась спортом, работала, однако всё это смело можно отбросить, потому что главное – я нашла семью. Пусть только в лице холодной бабушки-сноба, тепла в ней было куда больше, чем от отца и матери. И хотя изначально я приехала сюда не в поисках родственных связей, а скорее от безысходности, в надежде исправить финансовые трудности и снова укатить куда глаза глядят, когда я получила в итоге то, в чём так нуждалась, то пришло важное осознание: не нужны мне никакие деньги. Как же это парадоксально – жить всю жизнь, опираясь на мысль о важности денег, упуская действительно стоящие вещи. Можно сказать, что у меня не было возможности убедиться в обратном раньше, и из-за этого я ненавидела родителей ещё больше. Что ими двигало при воспитании? Неужели жить в вечном холоде и страхе намного лучше, по их мнению, чем дать тепло и любовь собственному ребёнку. Сестрица тоже хороша. Несмотря на то, что прожила она с ними меньше, чем я, во всех её словах, действиях, образе мышления сквозило это мерзкое сходство с суждениями родителей. Она всячески отрицала и игнорировала эту причастность, я чётко ощущала её, как и её отчаянное желание сбежать от сравнения.       — Могу я присесть? — знакомый женский голос прозвенел над ухом.       Вот и вспоминай людей. Альма стояла надо мной, в сухой одежде. Ну конечно – за окном машина из автопарка деда, чёрная и длинная. Я сжала челюсти. Пока что особой радости знакомство с сестрой у меня не вызывало, по выше названным причинам.       — Ты что, следила за мной? — неприветливо ответила я.       Проигнорировав, Альма расположилась напротив меня. Могло даже показаться, что она чувствовала себя виноватой, во что верилось с огромным трудом.       — Сестринская чуйка, — усмехнулась женщина, на что я закатила глаза.       — Я тебе сказала, — сквозь зубы говорила я, — мне не нужно ничего, отвали.       Альма вздохнула.       — Давай оставим это, — она склонила голову. — Я хочу просто поговорить. Мне жаль, что наше знакомство началось вот так.       — Я не хочу говорить. — после короткой паузы я добавила: — С тобой.       — Хорошо. Тогда буду говорить я, — женщине принесли кофе, кивком она поблагодарила официанта, и после того, как он удалился, женщина продолжила: — Моё желание разобраться с завещанием не продиктовано намерением нажиться на Мадлен. Деда не стало сравнительно недавно, и для неё эта тема… Крайне болезненная. Представь, каково потерять любимого человека спустя полвека вместе? И не просто расстаться, зная, что он ушёл к другой, а навсегда? Как бы сильно она старалась создавать видимость безразличия, Мадлен разбита. А тут приехала ты, и мы решили, что месяца тебе будет достаточно, чтобы привыкнуть. Очевидно, это не так.       — Ты такая проницательная, — сухо ответила я, — долго доходило?       — Амалия, — кажется, женщина была действительно расстроена, — ты имеешь право злиться. Я повела себя как… Как…       — Как отец, — заключила я. — Посчитала, что можешь решить все проблемы напролом, не посчитавшись с чужими чувствами. Это так вам свойственно. О, я не просто злюсь. Я в ярости.       — Я понимаю тебя, и…       — Ты ушла из дома, когда мне было четыре, — перебила Альму я. — Никаких фотографий, никаких рассказов о семье, о старшей сестре, ничего. Я обучалась на дому до начала средней школы, потом – закрытый пансионат в богом забытой местности, где не было никакой связи с миром. Наши с тобой родители заставили меня поступить на юриста под угрозами отказа от меня. Мне не было восемнадцати. Альтернативой деспотам-родителям у меня была не сытая жизнь у дедушки-миллионера, а улица, где я, собственно, в итоге и оказалась. Последние два года я жила на плесневелом чердаке без отопления. А где же жила ты в свои двадцать, сестрица? Уверена ли в том, что понимаешь меня?       Альма молчала, опустив голову.       — Прости за то, что не знаю, как работает мир, в котором я никогда не жила.       Сказав это, я поднимаюсь со своего места, достаю из мокрого кармана помятую купюру, кидаю на стол и ухожу прочь. День был испорчен. На улице всё ещё шёл дождь, и я не решалась ступить из-под козырька крыши.       — Я уговорю Мадлен и Штейнберга повременить с завещанием. Прости меня за давление.       Молчу, выжидающе глядя на «сестру». Женщина выглядела расстроенной, однако я ей не верила. Типичный приём для таких, как она и мой отец. Даже жутко как-то.       — Поехали домой, нам нужно спасать Мадлен, — я нахмурилась, глядя на женщину. — Она впустила домой какого-то бродягу и болтает с ним без остановки. Даже про нас забыла!       — Это её дом, кого хочет, того и впускает, — я закатила глаза. Дружелюбие женщины выводило из себя. — Сама едь.       Я вышла под проливной дождь, лишь бы больше не выносить её. Злость кипела внутри меня, и нет ничего лучше прогулки в одиночестве в такие моменты. Только вот рядом, медленно, ехал чёрный лимузин, в котором сидела моя сестра на заднем сиденье и что-то пыталась донести до меня. И если от её голоса я смогла абстрагироваться, то от ужасного чёрного катафалка, в котором она ехала, я не могла, потому что его мелькание просто раздражало. И я сдалась.       Переступив порог дома, можно было услышать заливистый смех двух голосов – женского и мужского. До меня далеко не сразу дошло, что женский хохот принадлежит моей сдержанной бабушке, ведь до этого я не слышала его ни разу. Второй, по словам Альмы – бродяга.       Не дожидаясь, пока Альма снимет пальто, я бесшумно кралась к гостиной. С каждым шагом голоса становились отчётливее, а стук сердца – чаще: узнать человека, что смог рассмешить бабушку, было волнительно.       — Ах, отели Парижа так испортились за последние пару лет… Где вы остановились?       Бабушка говорила на английском! Даже когда я только приехала и вспоминала французский, все мои изъяснения на других языках игнорировались! А тут…       — Не вспомню названия, но где-то рядом с Елисейскими Полями.       — Там все отели ужасны, — я представила, как бабушка изящно стряхнула пепел с сигареты и бросила на собеседника пронзительный взгляд чёрных глаз, — даже не сопротивляйтесь, мой юный друг. Вы остаётесь у меня.       — Это не совсем удобно, к тому же Амалия…       — Она всё поймёт.       И я действительно всё поняла. Этого не может быть. Нет, я запрещаю случиться этому! Я медлила, стоя у стены, не решаясь войти. Это всё очередной кошмар, и я вот-вот проснусь…       — Амалия, — я не заметила, как с другого конца коридора подкралась Альма, — ты чего тут стоишь? Подслушиваешь?       Я даже не успела остановить женщину. Голоса в гостиной стихли.       — Пойдем к ним, разберёмся.       Ни один мой протестующий жест не был замечен: меня подхватили под локоть и буквально втолкнули в гостиную, где, кроме бабушки, сидел другой человек, которого я некогда считала своей семьёй.       И никакой это не бродяга. Просто стиль такой, своеобразный.       Потрепанный, с горящими глазами и широкой улыбкой, на моём месте сидел Йост.