Глава 2.1

Гермиона уставилась на жирное пятно на стене — единственный якорь, способный отвлечь от безвкусной кашицы во рту. Она намеренно искала любую отвлекающую мелочь, чтобы просто жевать и глотать, а не ощущать эту водянистую гадость. Пятно напоминало брызги жирной субстанции. Первой мыслью было: кто-то в приступе отвращения швырнул тарелку в стену. Нервы не выдержали, или может, вкусовые рецепторы просто капитулировали. Гермиона не спешила осуждать «метателя посуды» за то, что оставил после себя такой след. Хотя, в обычной жизни ее сводили с ума кофейные разводы на столе, крошки пирога на столе и тарелки с крошечным количеством еды в холодильнике, лишь бы не мыть их. Но это пятно — скорее акт бунта, чем неряшливости, поэтому такого же психологического давления на ее пропитанный порядком мозг не оказывало. Да… что ж, действительно было множество мелочей, которые её раздражали в людях, и в одном человеке особенно. Она не тешила себя иллюзиями насчёт собственной безупречности. Мерлин, у нее и самой наверняка был арсенал разрушительных привычек — от безжалостного обгрызания кончиков перьев до абсолютной неспособности существовать в пространстве, не отвечающем внутреннему стандарту порядка. Каждый предмет в ее кабинете или квартире имел строго отведенное место, и ее всерьез раздражало, когда что-то оказывалось сдвинуто даже на пару сантиметров. Ко всему прочему, кулинарных талантов — ноль. Если бы не готовка Молли и бесконечные службы доставки, ее рацион сводился бы к тостам с сыром и кофе. Так что… у всех есть недостатки, которые режут по нервам. Просто у некоторых их было слишком много. Гермиона уверена, что наверняка есть некий предел, заступив за который человек вполне мог заслуживать “наказания” за нарушение чужого спокойствия…но не смерть. Ей было искренне жаль Рона, еще больше — Джинни и несчастную Молли, которая была частой гостьей на кладбище. Но в этой камере скорбь превратилась бы в бездну, тянущую в никуда. Скатываться в безутешные рыдания, растянутые на часы, и выть по ночам от одиночества, совсем не в характере Гермионы. Совершенно бесполезное занятие, которое принесло бы только головную боль от рыданий и опухшее лицо. Куда более логично было сохранять спокойствие и достойно пройти через все эти испытания, что выпали на ее долю. Горе — плохой помощник в зале суда. Жалость к себе и даже сочувствие других не убедят присяжных в её невиновности. Конечно, Гермиона надеялась, что следователи добропорядочно соберут улики и расследование свернет на путь истинный. Но годы в Министерстве, плечом к плечу с теми, у кого власть, научили её: многие решения предрешены заранее, и история всегда стелется под удобство одной из сторон. Гермиона считала, что у нее не было врагов — ее жизнь сплошь состояла из отчетов и дедлайнов. Конфликтной она не была: пара жестких реплик на совещаниях вряд ли тянуло на звание «врагов». Но сейчас, лежа на тонком матрасе в стенах камеры, Гермиона ощущала себя в ловушке собственных мыслей. Эти стены не способствовали ни аппетиту, ни сну, зато идеально подходили для марафона рефлексии: впервые за месяцы у нее появилось время мысленно прокрутить все на свете — от моментов преисполненных радости до не самых приятных воспоминаний их с Роном отношений. Даже парочка мыслей о замыслах Малфоя затесались. С Драко было непривычно — в его чопорном тоне и строгих формулировках она слышала эхо собственных манер: на работе Гермиона без компромиссов требовала профессионализма и жесткой субординации. Хотя, с этикой у Малфоя явно были проблемы, возможно это из-за “их общей истории”. Она попыталась припомнить, когда в последний раз его видела: то ли мелькнул в коридоре Министерства, то ли в кафетерии. Не вспомнила — отчеты с ошибками все эти годы казались куда интереснее, чем любая белокурая фигура на горизонте. А вот Рон — он никогда не упускал Драко из виду. Стоило ему заглянуть в ее кабинет и перед этим заметить Малфоя в коридоре, как он устраивал лекцию «почему Малфой не заслужил права носить мантию», с точным перечнем всех «грехов» и аргументов в стиле «он же пожиратель смерти». Гермиона вообще внимания не обращала на тирады Рона. С юных лет Рон имел привычку кидаться словами налево и направо — даже по друзьям, а в сторону тех, кого искренне недолюбливал, и вовсе молвить не стеснялся. Но её раздражало не это, а сама идея копить старые обиды. Малфой, без сомнения, был абсолютно ужасным ребенком и… подростком, изрядно потрепавшим нервы их троице. Тем не менее, ворошить обиды десятилетней давности и копить ненависть Гермиона считала пустой тратой драгоценного времени — куда логичнее было не страдать от ерунды, а сосредоточиться на работе. Рона это бесило. Гермиона знала, что своим безразличием его обижала, ее привычка игнорировать его тирады и фокусироваться на том, что было перед глазами и в руках — отчеты, книги, магические трактаты. Что она могла поделать? Ей давно не двадцать, чтобы кивать и ловить каждое слово, вылетающее из-под языка Рона. Им обоим давно было не двадцать, и, если уж на то пошло, Гермиона уже давно не была так влюблена в него. Она была уставшей тридцатилетней женщиной, которая после работы мечтала в тишине открыть книгу, а не слушать пересказы матчей по квиддичу или восторги по поводу новой лавки с мороженым в Хогсмиде. Поэтому ее стратегия заключалась в том, чтобы по возможности сосредоточиться на своих делах, пока Рон бубнил о “неинтересных” вещах, поедая шоколадных лягушек, то и дело выпрыгивающих из оберток или соскальзывающих с его пальцев прямо на страницы ее книги. Ведьма цокала языком, замечая жирный след шоколадной лягушки на своих бумагах. Рон, падал со смеху, выдвигая какой-то тупой комментарий о “знаках свыше”. Гермионе это нисколько смешным не казалось: в тот момент она все же умудрилась подарить ему улыбку, натянутую и кривую, скорее напоминавшую гримасу серийного убийцы, чем мимолетную улыбку влюбленной пары. Но скандал обычно рождался не в такие моменты, а когда собиралась цепочка мелких, но многочисленных раздражающих совпадений. Один из таких дней случился примерно за год до смерти Рона. С самого утра лил отвратительный дождь: камины переполнены, эльфы метались по коридорам, вытирая воду, струящуюся с плащей и сапог волшебников. Секретарь Гермионы отсутствовал на своем рабочем месте, и ей пришлось самой спускаться в архив за нужными документами: ждать, пока появится секретарь было бессмысленно, когда можно взять ключ и нырнуть между стеллажей самой. Рабочие неурядицы редко выбивали Гермиону из колеи, это сущие мелочи. Даже неудачное совещание между отделами, на котором квартальный отчёт по демографии волшебников показал рост числа сквибов, не возмутило ее до глубины души. И всё же господин Арчибальд Розмунд из Торгового управления, не имеющий к ее работе ни малейшего отношения, нашел в себе наглость выдать фразу: мол, во всем виноваты маглорожденные, которых стало неприлично много среди их «волшебного» общества. Гермиона устало прикрыла глаза. Подобные выпады жёстко пресекались сразу после войны, но за десять лет всё стало куда более размыто: грязные идеи о превосходстве чистокровных опять выползли на свет, цепляясь за власть и отбрасывая всё «изобретенное маглами» как что-то второсортное несмотря на то, что эти самые изобретения упрощали жизнь. Гермиона давно потеряла счет тому, сколько раз предлагала канцелярии протестировать обычные шариковые ручки — надежные и не пачкающие руки. Но ее инициативы каждый раз гасили аргументом: «У нас на складе ещё тонны перьев и чернил, зачем нам ваши магловские штучки?» Гермиона знала: перьев постоянно не хватало, сама она перешла на ручки, а пером пользовалась лишь для важных подписей. Да и большинство сотрудников приносили из дома свои флаконы чернил и перья. В итоге, у нее был не самый приятный день на работе, но не критично — ужасных дней в графике хватало. Гермиона чувствовала себя относительно спокойно: после работы ее ждало кресло в гостиной и новая книга, купленная в антикварном магазине в Косом переулке — «Трансфигурация: практические аспекты». Она устроилась поудобнее, раскрыла книгу и уже готовилась читать до полуночи, как Рон неразборчиво заговорил с набитым ртом. — Либо ешь молча, либо молчи, пока жуешь, — сухо сказала она. Рон фыркнул: — Я хотел рассказать о новых поставках в магазине Вредилок, сейчас я полностью руковожу процессом закупки и продаж новых товаров. Гермиона едва заметно хмыкнула и отвела взгляд к строкам. — Рональд, ты занимаешься этим уже почти десять лет. — Ты делаешь это каждый раз, — проворчал он. — Игнорируешь меня и даже не интересуешься моими успехами! Гермиона знала, Рон был прав: она действительно не особо интересовалась работой и успехами Рона. Но не потому, что не заботилась о нем, а потому, что у него все шло по накатанной. Он трудился в магазине Вредилок с выпуска из Хогвартса, и за все эти десять лет там почти ничего не изменилось. Они просто торговали развлекательными безделушками — и в этом не было ничего инновационного или интересного, если тебе за тридцать. Гермиона считала, что Рон перерастет этот момент, когда его восторгает очередная кричащая штука или устройство, окрашивающее волосы в кислотно-зеленый цвет, который не смыть обычной водой, а лишь специальным раствором из той же лавки. Рон называл это «отличной стратегией продаж», а Гермиона — чистым шарлатанством. Сдержанно она призналась Рону, что ей жаль, но ее не интересуют эти безделушки, и добавила: точно так же как ему чуждо обсуждать, почему инфузия корня мандрагоры требует точного контроля температуры. Рон щелкнул языком и парировал: — Ну это ведь не одно и то же! Конечно, не одно и то же — как можно было сравнивать научные факты и балаганные забавы, вроде окрашивания волос ради шутки? Искра этой ссоры вспыхнула еще резче, чем Гермиона предполагала. Рон никак не хотел признавать, что их интересы слишком далеки друг от друга. Если они собирались сохранять отношения, им давно бы стоило принять этот факт и перестать давить друг на друга. Когда Гермиона, в спокойном тоне и ясном уме, предложила «пересмотреть их жизненные планы» — потому что все стало невыносимым, Рон лишь фыркнул, расхрипевшись от усмешки: — Тяжело строить планы с человеком, которому ты не интересен. Он хлопнул дверью и ушел. Где-то в глубине сознания Гермиона ощущала жгучую боль от его ухода, но другая ее часть вздохнула с облегчением: наконец-то она осталась одна со своей книгой. Какое из чувств оказалось сильнее, она предпочитала не выяснять. Хотя, судя по тому, что заснула с книгой в руках далеко за полночь, мысли на этот счёт всё же терзали ее меньше, чем хотелось бы признать. Наутро конфликт обострился: Рон собрал большинство своих вещей и объявил, что поживет у Джорджа какое-то время. Гермиона не удивилась — он уже не раз уходил так. Обычно возвращался через пару дней, иногда через пару недель. Это было одно из так называемых «маленьких расставаний», хотя в действительности это своего рода передышки, в ходе которых Рональд, насколько она могла судить, предпочитал не заниматься самоанализом. Он глушил эту “грусть” в каком-нибудь пабе, после работы грея в руках темное пиво и беззастенчиво улыбаясь официанткам, которые еще велись на его ужасно милые выцветшие веснушки, слегка глупую ухмылку и статус одного из самых знаменитых волшебников современности. Стоит признать: флиртовал он теперь куда лучше, чем в школьные годы. Считывал скользкие намеки и реагировал на внимание вполне уверенно. Проблема была в другом: на попытки Гермионы подбить его на легкий флирт в бытовых условиях — Рон оставался слеп. Ведьма списывала это на долгие отношения, которые у многих отнимают способность замечать такие нюансы. Или, возможно, дело было в ней: в том, что ее флирт оставался слишком завуалированным, и довольно… интеллектуальным. Она до сих пор помнила, как четыре года назад ненавязчиво обмолвилась: а не попробовать ли сварить экспериментальную амортенцию, для обострения ощущений, так, “чисто ради интереса”. Рон тогда посмотрел на нее так, будто она предложила сделать домашку по зельеварению, а не добавить пикантности в их интимную жизнь. С годами собственный интерес к этой сфере подугас. Рона она все больше воспринимала как человека, с которым прожила слишком много времени, и разделила не просто быт, а, без ложной скромности, значительную часть жизни. Он был хорошим, добрым, искренним. Но вместе с тем его не сексуальные привычки и мелочи, со временем окончательно провели ту самую черту, по ту сторону которой она перестала видеть в нём желанный объект. Все было как по учебнику: последовательно и безопасно. А если в ряде сфер Гермиона и считала, что стоит следовать правилам, то уж в постели — была не прочь и отступить от классических рекомендаций из руководств по “счастливому браку”. Итак Рон, увы, окончательно переквалифицировался для нее в разряд скучных и однообразных партнеров. При всем этом, она продолжала держаться за эти отношения. Потому что, как говорится, любовь зла — полюбишь и Рональда Уизли. В моменты сомнений, когда внутренний надзиратель хватал за шиворот и тянул к болезненному самоанализу, Гермиона брала лист бумаги, делила его на две колонки: «Достоинства» и «Недостатки». Затем методично заполняла обе. Как-то так всегда выходило, что список достоинств опережал противоположную колонку на один-два пункта. Ведьма вздыхала, вырывала лист, сжигала его взмахом палочки, закрывала глаза и, считая до пяти, повторяла себе, что это просто взрослая жизнь. Обычные долгие отношения, которым вовсе не обязательно быть полными приключений и сверкать страстью в каждом мгновении. Тем более, когда в арсенале уже были такие “приключения”, как заключение Риты Скитер в банку в ее анимаговской форме, ограбление Гринготтса и побег на драконе, — довольно трудно найти "времяпрепровождение”, которое бы поднимало уровень адреналина до такой же степени. Большую часть времени Гермиону это вроде бы даже устраивало. В размеренности было что-то… комфортное. Жизнь без ежедневной угрозы смерти — тоже ведь достижение. Так что Гермиона вставала утром, надевала костюм, бросала мимолетный взгляд на рыжую макушку, выглядывающую из-под одеяла, и шагала в привычную рутину. А вечером возвращалась домой после четко выстроенного рабочего цикла, чтобы поздней ночью, перед тем как свернуться рядом с Роном — мягко потрепать его по волосам и поцеловать в висок, пока он уже безмятежно спал.