Глава 4.1

Очередная громкая ссора случилась как раз накануне их с Роном десятилетней годовщины. Всё по уже знакомому сценарию: недовольные вздохи, взгляды, язвительные фразы… Последней каплей стала привычка Рона не убирать ложку, которой он размешивал чай, прямиком в раковину, а вместо этого на журнальный столик, который постепенно становился липким от сладкого чая. Ссора завершилась очередным “маленьким расставанием”. Гермиона тогда расстроилась — не трагически, нет. Но ей всё же было досадно, что вместо того, чтобы вручить свой подарок Рону, на выбор которого она специально выкроила время, пришлось отложить его в дальний ящик и закопать все надежды о том, что они проведут этот вечер приятно. Больше всего её расстроило то, что она позволила себе надеяться на нечто особенное в этот день. Последние пару недель Джинни подозрительно настойчиво подкидывала намёки, будто Рон собирался сделать ей предложение. По крайней мере, именно так Гермиона истолковала её не слишком завуалированные реплики. Первое чувство, которое охватило ведьму, когда она сложила в одно целое предложение, слова Джинни — была паника. Ей показалось, что всё это как-то слишком стремительно, не вовремя, не к месту — но затем она напомнила себе, что знает Рона почти всю жизнь, влюбилась в него ещё на четвёртом курсе, а встречаются они уже целых десять лет. Стаж любви, впечатляющий... или привычка? Целая декада. Она вспомнила, с чего всё началось: Хогсмид, Косой переулок, поцелуи, неловкость, ставшая уже почти фирменной. Их первый секс — немного нервный, но запомнившийся своей бережностью и эффектом новизны. Рон, к слову, оказался подозрительно опытным, хотя в тот момент Гермиона посчитала, что это даже к лучшему. Моментов, которые можно было с теплом вспомнить, тоже хватало. Особенно ей запомнились моменты, когда щёки Рона вспыхивали краской — каждый раз, когда она бросала небрежный комплимент в адрес его впечатляющей физической формы. В те годы — между первым и четвёртым годом их отношений — Рон не пропускал ни одной тренировки по квиддичу. Днём он работал в лавке Джорджа, старательно изображая коммерческую жилку, которой у него, по правде сказать, никогда особенно не было. Вечерами — гонял в квиддич с Джинни, которая как раз окончила Хогвартс и всерьёз нацелилась на профессиональную карьеру. В те времена, Гермиона без преувеличения считала: ей повезло. Рон был горяч — весь, от пылающих огнем волос до крепкого, поджарого тела, которое приятно было трогать, гладить, наблюдать и ощущать. Она шумно выдохнула, вспоминая, как красиво проступали мышцы под его веснушчатой кожей. Когда-то от этого перехватывало дыхание. А теперь... ну, скажем так: в последние годы, особенно в последние два, Рон предпочитал после работы не гонять на метле по вечерам, а читать газету, поедая сладости. Его тело не стало отвратительным, просто... вернулось к исходной комплектации. Гермиона убеждала себя, что это нормально. Люди меняются, стареют. Это не повод прекратить любить. Вот только… будь это единственной “мелочью”. Она должна была признать: за последнее время список его отталкивающих привычек перестал быть списком — скорее, он стал каталогом. Или это было лишь восприятие Гермионы, под натиском бесконечных ссор и рабочего стресса. Многие из этих мелочей были сугубо домашними и по-настоящему проявлялись только в тесноте совместного быта. Она любила Нору, в ее памяти хранились теплые воспоминания о летних каникулах в шумном рыжем доме, полном запахов пирогов и голосов. Но если быть до конца честной — она бы ни за что не променяла свою комфортную квартиру на тот вечный хаос. Сейчас уже точно нет. В Норе было слишком много всего. Слишком много предметов, слишком мало воздуха и, уж конечно, слишком много шума. В её квартире царили тишина и порядок. Значимая дата утонула в посредственных рабочих буднях, Рон уже две недели жил у Джорджа и пока не подавал признаков возвращения. Это раздражало Гермиону. Они с Роном то сходились, то расставались — и это стало не то, чтобы привычкой, скорее своеобразной нормой. Она говорила себе, что это всего лишь очередная передышка — перерыв, чтобы пламя ссоры погасло, а измотанные нервы затянулись новой кожей. Тогда терпение возвращалось, как вода в иссохший колодец — ненадолго, но хватало. Самой тяжелой частью этих расставаний и примирений были слухи, которые распространялись по министерству быстрее, чем пары Амортенции на уроках зельеварения. Но источником этих слухов была вовсе не Гермиона — и, в каком-то смысле, даже не Рон. Ну, по крайней мере, не напрямую. В первый раз, когда они расстались, Гермиона думала, что это окончательно. Потом они помирились, и в министерских коридорах стало тихо. Чуть больше, чем через год, случилось одно довольно длительное расставание: Рональд вляпался в интрижку с Лавандой Браун, которая слишком часто заглядывала в магазин вредилок. По его словам, он и сам не заметил, как уже целовал ее в переулке после работы. Хорошо, что ему тогда хватило храбрости — или совести — прийти домой и признаться в этом Гермионе. Восприняла она это излишне спокойно, однако обида тогда больно уколола — за сам факт его поступка. Но она знала Рона слишком долго, чтобы просто разорвать любые контакты. Они даже умудрялись общаться вполне по-дружески, когда встречались у Поттеров. Потом Гермиона и сама не поняла, как так вышло, что Рон снова переехал к ней. Их отношения обрели новый, свежий виток, и какое-то время все шло хорошо. Затишье — в промежутке, которого они не просто терпели друг друга, а даже наслаждались совместной жизнью. Потом снова расстались — уже по её инициативе. Потом помирились. Потом опять расстались. И как-то всё это стало привычной рутиной: такая кочевническая жизнь отношений. Никто не заставлял Рональда переезжать из её постели на диван Джорджа — это всегда была исключительно его инициатива. Гермиона не пресекала её. А в последние два года — и вовсе не реагировала. Она уже и не вспомнит, какое по счёту это было расставание, особенно после того, как выяснилось, что Рон в целом не особенно тяготился верностью. Тем более в те времена, когда их отношения стояли на паузе. Ну… Гермиона и не осуждала. Времени на это как-то не нашлось. Да и вроде как они снова были в очередном “перерыве”. А претендовать на чужое или, тем более, ревновать — такой привычки у неё никогда не было. Сама она не решилась на подобные приключения. О курортных романах читала разве что в книгах, об интрижках в «Пророке». В отпуск ездила строго по графику, один раз в год, и интрижки как-то всё ещё не укладывались в плотно забитое расписание. Зато в этом самом расписании регулярно появлялись походы в театр, книжные магазины, на выставки и прочие развлекательные мероприятия — исключительно интеллектуального толка. Со временем она пришла к выводу: ничто не мешает тому, что приятно, быть ещё и полезным — особенно, если речь идёт о собственном “здоровье”. Напротив, магловские врачи такое даже рекомендовали. Память у Гермионы была отличная, да и так называемые интрижки она могла сосчитать по пальцам. Милый налоговый консультант, которого она встретила в книжном в старой части Лондона. Он пришел за новым изданием налогового кодекса. У них завязался разговор между стеллажами с научной и юридической литературой, пара удачных шуток, искренние улыбки — и вот уже глаза парня сверкают в полумраке его спальни. Заканчивались такие интрижки быстро — опять же по причине того, что Гермиона просто физически не могла существовать одновременно и в магическом, и в магловском мире. Она помнила всех по имени и помнила, что именно в них её зацепило. Стоит подчеркнуть, что одного из этих мужчин она особенно хорошо запомнила. И не только потому, что он выбивался из общего списка тем, что принадлежал к магическому миру. Скорее — потому, что он априори был не тем человеком, с которым Гермионе вообще следовало бы разговаривать. Не то чтобы заводить какие-либо отношения. Была зима — а это значило, что начался сезон балетных постановок, а точнее, «Щелкунчика». Неизменная классика, любимая по всему миру. Из-за Чайковского, и ради того самого чувства детского восторга, что живет в его музыке. Для Гермионы это была практически священная традиция, унаследованная от семьи Грейнджеров. С единственным отличием: теперь она ходила в театр одна. Родители, после того как Гермиона успешно вернула им память, решили остаться в Австралии и жить размеренной жизнью под палящим солнцем. Тем более, что её отец за годы войны успел обзавестись там маленькой стоматологической клиникой, которая пользовалась популярностью у местных жителей. Гермиона приняла их решение стойко, как взрослый человек. Не сразу, но всё же, не оставлять же австралийцев без качественной стоматологии. Она собиралась на представление. Надела простое элегантное платье и аппарировала в один из лондонских переулков недалеко от оперы. Чем занимался в это время Рон — Гермиона не знала. Их «маленькое расставание» длилось уже чуть больше месяца, и Гермиона предполагала, что, скорее всего, помирятся они накануне Рождества, когда их пригласят на традиционное застолье в Нору. Но до этого момента оставалось еще две недели, и мыслями об этом она себя не утруждала. Её переполняло приятное предвкушение спектакля, на который она так собиралась. Лондонская опера никогда не разочаровывала. Массивные декорации, грациозные балерины, оркестр, исполняющий музыку Чайковского. Все места были раскуплены; мужчины и женщины всех возрастов, одетые с вечерним шиком, бодро обменивались эмоциями после представления. Гермионе не с кем было поделиться впечатлениями. Аппарировать домой сразу как-то тоже не хотелось. Поэтому мысль заглянуть на бокал чего-нибудь согревающего в бар поблизости показалась ей вполне уместной. В этом баре она оказалась впервые, и он показался ей вполне приличным. Бокалы сверкали в витринах, официанты в выглаженных рубашках и чёрных жилетках лавировали по залу, ловко обслуживая гостей с профессиональной галантностью. Гермиона уселась на высокий барный стул, скрестила ноги и зацепилась каблуком за подставку для ног. Заказала себе Негрони, чуть горький со сладким послевкусием. На втором глотке, когда напиток уже успел согреть грудную клетку, рядом кто-то сел. Она не сразу обратила внимание на соседа. Мужчина заговорил первым. — Маглы весьма одарены, когда дело касается искусства, — протянул он низким басом. — Жаль, что волшебное общество до сих пор считает себя слишком достойным, чтобы плясать в костюмах крыс. Эмоции на лице Гермионы сменялись от легкого удивления, когда она уловила слово “маглы”, до настороженного нахмуривания, узнав, кто именно сидит рядом. Лично они никогда не были знакомы, но память у Гермионы работала без сбоев, особенно на лица, так или иначе связанные с Пожирателями смерти. — Действительно, упущение, — сдержанно заметила она, не отводя взгляда от его лица. Мужчина, словно не заметив холодка в ее голосе, поднял свой бокал, предлагая выпить — за совпадение взглядов, по всей видимости. — Ты здесь одна? — спросил он. На мгновение ее охватило старое, телесное ощущение опасности: хотелось обернуться, проверить, не окружили ли её чёрные фигуры в мантиях. Но спустя пару секунд она справилась с этим импульсом. Война закончилась, давно. А Теодор Нотт, сидевший рядом, никогда официально не числился среди Пожирателей. Метки он не носил. Приговоров Визенгамота не получал. Разве что его отец один из тех, чьи имена в газетах всегда шли рядом с Малфоями. — Одна, — ответила Гермиона после паузы. — Чудно. Она изучала его лицо — миловидное, со слишком большим количеством юношеских черт. Теодора Нотта она помнила смутно. После войны видела его мельком, запомнился разве что знаниями по древним рунам и тем, что на каждом занятии появлялся без пропусков, в отличии от других слизеринцев. — Что бы это ни значило, — сдержанно заметила она. — Надеюсь, ты не из тех чистокровных фанатиков, которые начнут сейчас читать лекцию о том, что демография волшебного мира в полной жопе из-за таких, как я. Мне бы не хотелось портить вечер — да и, признаться, для дуэли я сегодня одета неудачно. Ямочки сверкнули на его гладко выбритом лице. Теодор весело покачал головой: — Я не вполне в курсе демографического состояния волшебного мира, — лениво протянул он. — Однако... неужели всё настолько плохо? Гермиона усмехнулась, не отводя взгляда. Она чувствовала, как Тео ее изучает. — Могу заверить тебя: маглорожденные не имеют ни малейшего отношения к тому, что волшебники нашего времени не спешат размножаться. Но да, признаться честно, ситуация весьма... печальна. — Нууууу, — задумчиво протянул Нотт, чуть склонив голову. — Надеюсь, мы не вымрем. Он поднял свой бокал и после легкого столкновения стекла допил его. Бокал Гермионы тоже был почти пуст. — Позволишь угостить тебя? — вежливо спросил он. Гермиона мягко кивнула. Когда порции алкоголя были обновлены, она отчётливо уловила момент — Нотт придвинулся на пару сантиметров ближе. Незаметно, но явно намеренно. — Итак, ты просто выпиваешь после оперы, или на то есть какая-то другая причина? Гермиона на мгновение всерьёз задумалась. Сегодня она действительно была здесь одна. Просто потому, что не хотелось домой. Алкоголь казался подходящей компанией. — Всего лишь прекрасно завершаю вечер, — ответила она сдержанно, но не без улыбки. Теодор одарил её озорным взглядом. Прошёлся им от самой макушки до скромного выреза платья. Он склонил голову набок. Один уголок губ приподнялся — и Гермиона отметила, насколько красиво его губы складываются в полуулыбке. У Теодора ровная кожа, отточенные черты — словно его писали тонкой кистью, а не лепили из плоти и крови. У слизеринца был свой шарм. В его глазах цвета приглушенной зелени — плескалось что-то живое и опасное. Гермиона посчитала упущением, что Нотту достались все эти изящные черты лица и такая ужасная родословная. — Кажется, у нас одна цель, — заметил он. Гермиона пропустила мимо ушей интонацию, с которой были произнесены эти слова. Но смысл, естественно, уловила. Теодор не стал настаивать — хотя совершенно ясно дал понять, чего именно хотел. Ведьма даже расслабилась, когда он вдруг заговорил о спектакле. Нотт пояснил, что любит иногда нарушать привычный порядок вещей: балет показался ему достаточно любопытным мероприятием, чтобы попробовать. В его голосе звучало деликатное одобрение, и это импонировало. Как выяснилось, Теодор оказался неожиданно увлекательным собеседником — образованным, сдержанным и, к её удивлению, неплохо ориентирующимся в магловских изобретениях. Уже к концу вечера Гермиона знала, что Нотт работает частным ликвидатором проклятий: занимается зачисткой тёмных артефактов, скопившихся у доброй половины волшебной знати после двух магических войн. Работа опасная и очень прибыльная. Нотт произвёл на нее приятное впечатление. У него было хорошее чувство юмора, тот самый лёгкий нрав, и как бы Гермиона ни старалась сохранять невозмутимость, она ловила себя: то на открытой улыбке, то на том, как внимательно вслушивается в его голос, склоняя голову чуть ближе, потому что тембр Тео почему-то с каждой репликой становился все ниже. С ним было трудно не флиртовать. Казалось, это просто часть его неспешной речи, с нотками игривости. И если немного флирта преступлением не считалось, Гермиона все же напоминала себе: Теодор Нотт не подходил под ее критерии мужчин, с которыми она могла себе позволить провести время. У ведьмы было правило: никаких интрижек с волшебниками из их круга. Особенно — с волшебниками из их с Роном круга. Под второе правило Нотт, конечно, не подходил. Но первое… стоило учитывать. Одно дело — лёгкая беседа. Совсем другое — когда языки находят общий ритм в куда более интимном смысле. Мысленно напомнив себе о границах, Гермиона допила остатки Негрони, неспешно подхватила пальто и поднялась со стула. — Мне было приятно познакомиться, Теодор. Спасибо за вечер. — Не стоит благодарности, Грейнджер. Это мне повезло, что ты согласилась провести его в моей компании, — губы Теодора тронула легкая улыбка. Он посмотрел на неё, задержав взгляд чуть дольше, чем следовало. — Буду честен: куда больше мне хотелось бы услышать, как приятно ты провела вечер... за завтраком. На балконе моей квартиры. — Буду честна в ответ, — сказала Гермиона, сохраняя в голосе ту же вежливую, чуть ироничную тональность. — Это звучит весьма заманчиво. Однако не думаю, что это хорошая идея. — Надеюсь, это не из-за извечной вражды факультетов? — прищурился Нотт с хитрой усмешкой. — О, нет, — отозвалась Гермиона, поддерживая его насмешку своей. — Это тут ни при чём. Просто… это плохая идея. Теодор чуть наклонил голову к ней. — А если я предложу не завтрак, а всего лишь по бокалу чего-нибудь не менее изысканного, чем то, что мы пили сегодня?.. Это всё ещё будет достаточно плохая идея, чтобы ты отказалась? Гермиона прикрыла глаза, чуть склонив голову — взвешивая предложение. — Я стараюсь избегать ситуаций, после которых могу оказаться объектом сплетен, — Гермиона слегка сжала губы, продолжая обдумывать предложение Теодора. Хотя, если быть честной, думать было особенно не о чем. Это плохая идея. Очевидно. Границы слишком размыты, а Теодор — слишком харизматичный. Нотт улыбнулся шире, шагнул ближе и, скользнув за ее спину, ловко накинул ей на плечи пальто. От его дыхания по шее пробежала дрожь. — Кто сказал, что об этом кто-то узнает? — его голос прозвучал томно, в нём четко отражалось искушение. Гермиона уже давно приняла как факт: жизнь, при всей своей непредсказуемости, чаще всего оказывается до неприличия скучной. Сейчас — нет. В ней что-то трепетало и скручивалось, воздух стал гуще, в ушах отдавалось слабое биение сердца. Адреналин поднимался в кровь — и пусть это было совсем не то же самое, что полёт верхом на драконе, но ощущение от позиции верхом на полураздетом Теодоре Нотте было, скажем так, вполне сопоставимо. Он запретный, и в этом все удовольствие — слишком очаровательный, одновременно уверенный, и совершенно точно слишком неподходящий. И всё же между его мягким голосом и терпким алкоголем, Гермиона где-то потеряла ту грань, которую ещё час назад не собиралась переступать. Когда именно она оказалась не напротив него, а сверху, очерчивая пальцами родинки на его торсе, она не могла бы точно сказать. Возможно, всё началось с лёгкого поцелуя, в котором Теодор вкрадчиво спросил, не хочет ли она всё же пересмотреть свои критерии и вынести вердикт между десятью и одиннадцатью утра. Сосредоточиться на рациональном было практически невозможно, когда его губы, мягкие и полные, скользили по её, и на вкус он был такой же головокружительный, как и вино из его лимитированной и явно любовно подобранной коллекции в лондонской квартире. Его прикосновения не торопливые, словно он уже был уверен, что у него есть вся ночь. А Гермиона…вдруг поняла, что ей давно хотелось попробовать что-то более необычное и противоречивое. Она не то, чтобы сдалась — просто решила, что одно исключение из правил не критично. Особенно если учесть, что ей точно требовалось хоть какое-то сумасшествие, чтобы расслабиться и сбросить с себя рутинный стресс. Утром она поблагодарила Теодора за завтрак, который он на удивление приготовил сам, пока она, укрывшись одним из его полотенец, наблюдала за игрой света на мускулах его спины. Оставила на прощание короткий поцелуй в щеку, когда он проводил до камина, пообещав, что сохранит этот вечер исключительно для себя — как нечто личное, и особенное. Теперь, когда та ночь осталась далеко позади, а сама Гермиона могла лицезреть лишь серые стены камеры, воспоминание о том вечере казались удивительно теплыми и определенно стоящими риска. Что же касается сегодняшнего допроса, устроенного Малфоем, — она не чувствовала ни вины, ни даже намека на неё. Ложь не щекотала совесть. Нотт к делу не имел никакого отношения. Он никогда не был частью их круга с Роном, не входил ни в близкое, ни в дальнее окружение. Что же до отношений с Драко — Гермиона и представить не могла, насколько они были близки. Может, друзья. Или просто бывшие одногруппники с протёртых парт Хогвартса. Малфой намеревался покопаться в ее шкафу со скелетами — но это ещё не означало, что он имел право найти их все. Некоторые она всё-таки предпочитала хранить исключительно для себя.