7.

      Аки сидела на полу, прислонившись спиной к двери. Щека всё ещё горела. Слёзы высохли, оставив солёные дорожки на коже.       Внизу давно стихли голоса. Наги, наверное, уехал. Семья разошлась по своим делам, забыв об инциденте.       Аки посмотрела на телефон. Листала контакты медленно, бесцельно. Палец остановился на одном имени.

Бабушка💖

      Бабушка. Мамина мама. Француженка, живущая в Париже. Нажала на вызов.       Гудки. Один. Два. Тр—       — Allô? Ma petite Aki? — Тёплый голос с лёгким французским акцентом. — Аки, chérie, это действительно ты? Какой сюрприз! Обычно ты звонишь по воскресеньям.       Аки открыла рот, но голос застрял в горле. Слёзы, которые она думала, уже закончились, снова хлынули.       — Chérie? Аки? Ты плачешь? — Голос бабушки стал серьёзным, обеспокоенным. — Ma puce, что случилось?       — Grand-mère… Мне… мне так тяжело…       — Oh, mon Dieu. Аки, ma douce, дыши. Глубоко. Вот так. — Бабушка говорила мягко, успокаивающе. — Расскажи бабушке. Что произошло?       И Аки рассказала. Всё. О том, как пыталась привлечь внимание Наги. О том, как он игнорировал её. О том, как подруги сказали, что он, возможно, встречается с Рео. О том, как эта мысль сводила её с ума. О том, как Рео пригласил Наги на семейный ужин. Как отец говорил с ним теплее, чем когда-либо говорил с ней. О том, как она пыталась рассказать о своих достижениях, но никто не слушал. Как Рео назвал её избалованной. Как мачеха ударила её. Как никто не защитил. Слова лились потоком — беспорядочно, сквозь слёзы и всхлипы.       Бабушка молчала, слушая. Только иногда тихо вздыхала или шептала: «Oh, ma pauvre petite…»       Когда Аки наконец закончила, голос сорванный, горло болело, наступила долгая тишина.       Потом бабушка заговорила.       — Аки, mon cœur, послушай меня внимательно. То, что произошло сегодня — это не твоя вина. Ты слышишь меня? Не твоя.       — Но я… я испортила ужин… разбила тарелку… накричала…       — Tu es brisé, Аки. Потому что человек может выдержать только определённое количество боли, прежде чем что-то внутри треснет. — Бабушка вздохнула. — И твоя мачеха… у неё не было права поднимать на тебя руку. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.       — Рео сказал… он думает, что я драматизирую…       — Рео — мальчик, который получал любовь всю жизнь, поэтому не понимает, как больно, когда её нет. Для него твои попытки привлечь внимание кажутся капризами. Потому что он никогда не голодал по любви.       Аки прижала телефон к уху сильнее, впитывая каждое слово. Кто-то понимал. Наконец-то кто-то понимал.       — Grand-mère… мне так одиноко, — прошептала она. — Каждый день. Я просыпаюсь в этом огромном доме, полном людей, и чувствую себя совершенно одинокой.       — Je sais, ma chérie. Je sais.       — Почему… почему ты не забрала меня? — Голос Аки был маленьким, детским. — Почему оставила меня здесь?       — Oh, ma petite… — Бабушка всхлипнула. — Я пыталась. Боролась с твоим отцом за опеку. Но он мужчина с деньгами и связями. Суды встали на его сторону. Сказали, что ребёнок должен расти в своей стране, со своим отцом. А я… иностранка, старая женщина из другой страны… Но я никогда не переставала любить тебя, Аки. Каждое воскресенье я жду твоего звонка. Каждое лето, когда ты приезжаешь на неделю — это лучшее время моего года.       Аки вспомнила. Париж. Маленькая квартира бабушки в Марэ. Запах круассанов по утрам. Прогулки по Сене. Бабушка, которая учила её французскому и слушала о играх, не осуждая.       Единственное место, где она была собой.       — Я хочу вернуться туда, — прошептала Аки. — Хочу жить с тобой. Уехать отсюда навсегда.       Долгая пауза.       — Аки… mon trésor… ты знаешь, что я бы хотела этого больше всего на свете. Но…       — Но отец не отпустит.       — Твой отец… он не показывает это, но ты важна для него. Он не позволит тебе уехать до совершеннолетия.       — Значит, ещё четыре года в этой тюрьме.       — Non, chérie, non. — Бабушка вздохнула. — Аки, послушай. Я знаю, что сейчас кажется, будто ты тонешь. Будто никто не видит тебя. Но…       — Но что? — Голос Аки был пустым. — Что мне делать, grand-mère? Как жить, когда собственная семья даже не замечает, что ты страдаешь?       — Ты живёшь для себя. — Голос бабушки стал твёрже. — Не для их одобрения. Не для их любви. Для себя. Ты находишь то, что делает тебя счастливой, и держишься за это.       — Игры, — тихо сказала Аки. — Единственное, что делает меня счастливой — это игры.       — Тогда играй, ma chérie. Играй и не стыдись этого.       Аки закрыла глаза. Вспомнила всех своих любимых персонажей. Скволл. Зак. Сора. Каждый из них сражался, даже когда было больно. Даже когда они были одни.       — Это так тяжело, grand-mère…       — Je sais. Знаю, mon ange. Но ты сильная. Сильнее, чем думаешь. — Бабушка снова помолчала. — Помнишь, что я говорила тебе каждое лето перед твоим отъездом?       Аки улыбнулась слабо сквозь слёзы. Конечно, помнила. Бабушка всегда говорила это в аэропорту, обнимая её напоследок.       Вместе они произнесли:       — «Tu es ma petite étoile. Même dans l'obscurité, tu brilles.» (Ты моя маленькая звезда. Даже в темноте ты сияешь.)       — Вот именно, — мягко сказала бабушка. — Сейчас темно, Аки. Очень темно. Но ты всё ещё светишься. Я вижу это, даже если другие — нет.       Слёзы текли снова, но на этот раз — другие. Не от боли. От облегчения. От того, что кто-то видит её. Кто-то понимает.       — Я люблю тебя, grand-mère, — прошептала Аки.       — Je t'aime aussi, ma petite étoile. Больше, чем ты можешь представить. — Бабушка всхлипнула. — Слушай, когда будут зимние каникулы?       — Через два месяца…       — Приезжай ко мне. На всю зиму. Я поговорю с твоим отцом.       — Правда?       — Обещаю. — Голос бабушки стал решительным. — А до тех пор, Аки… ma chérie… обещай мне кое-что.       — Что?       — Обещай, что будешь держаться. Что не сдашься. Что будешь звонить мне каждый раз, когда станет невыносимо тяжело. В любое время. Даже если будет три часа ночи в Париже.       — Обещаю.       — И ещё одно.       — Что?       Бабушка помолчала, потом сказала тихо, но твёрдо:       — Перестань искать любовь у тех, кто не может её дать.       — Знаю, — прошептала Аки. — Но я просто… хотела, чтобы кто-то увидел меня. Настоящую.       — Я вижу тебя. — Голос бабушки был полон любви. — И когда-нибудь появится кто-то ещё. Кто-то достойный. Кто увидит мою внучку такой, какая она есть — умной, страстной, смешной, любящей игры девочкой. И он полюбит тебя за это.       — Ты так думаешь?       — J'en suis sûre. Я в этом уверена.       Аки прислонилась головой к двери, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. Не счастье. Ещё не счастье. Но… надежда. Маленькая, хрупкая надежда.       — Grand-mère?       — Oui, chérie?       — Спасибо, для меня ты самый дорогой человек, без тебя я бы пропала.       — Oh, mon ange… — Бабушка всхлипнула. — Ты всё, что осталось у меня от моей дочери. Ты моя внучка. Моя звезда.       Они говорили ещё час. О Париже. О любимых книгах бабушки. О новой игре, которую хотела пройти Аки. О маленьких, обычных вещах.       И впервые за долгое время Аки чувствовала себя… не одинокой.       Когда они наконец попрощались, было уже за полночь.       — Bonne nuit, ma petite étoile, — прошептала бабушка. — Помни — ты не одна. Никогда.       — Bonne nuit, grand-mère. Я люблю тебя.       — Je t'aime plus.       Аки положила телефон и впервые за весь этот ужасный вечер улыбнулась. Слабо, но по-настоящему.       Она подошла к окну, открыла его. Ночной воздух был прохладным, свежим.       Посмотрела на небо, где мерцали звёзды.       — «Même dans l'obscurité, tu brilles,» — прошептала она сама себе. — Даже в темноте я сияю.       Может быть, её семья не видела её света. Может быть, Наги не заметил его. Может быть, весь этот особняк, полный людей, был слеп. Но бабушка видела. А значит, свет был настоящим. А значит, она всё ещё здесь.       Аки легла в кровать, обняв телефон, словно он был связью с единственным человеком, который любил её. И заснула, впервые за неделю, без кошмаров.