Глава 7: Семья

Когда самолет приземлился, Говард и Мария уже ждали его на крыше. Как только Тони вышел из самолета, родители обняли его, и он впервые за несколько дней по-настоящему расслабился. Наконец-то он дома. В ближайшие недели и месяцы ему еще многое предстояло сделать в связи с судебными процессами над ЭксМстителями, но сейчас он был дома со своей семьей, и для него это было важнее всего. Как только они вошли в пентхаус, мама усадила его на диван и принялась суетиться, приговаривая, что ему нужно поесть, отдохнуть и подумать о себе, и отправляя папу то за одним, то за другим. - Мама. Мам. Перестань, со мной все в порядке. Она просто снова его обняла и поцеловала в лоб, как маленького ребенка (втайне он был доволен). - Ох, милый... - Все в порядке, мам. Со мной все хорошо. Теперь все хорошо. - Нет, пока нет. Пока эти мерзавцы не получат по заслугам. - Они получат по заслугам, Мария, – сказал Говард, выглядя крайне разъяренным. Тони до сих пор поражался, с какой готовностью отец его оберегал. - Малыш, ты бы видел, как твой отец отчитывал этого омерзительного Роджерса. Я почувствовала огромное удовольствие. Что? - О чем ты? Пап, ты с ним разговаривал? Когда? О чем? Ты что, с ума сошел? – Тони вскочил, не зная, что и думать. - Ты чертовски прав, я поговорил с этим предателем и ублюдком. Мне нужно было кое-что ему сказать, а ему – кое-что услышать. Кажется, мне даже удалось достучаться до его тупого невежественного мозга. Никому не сойдут с рук угрозы моему ребенку. Тони не знал, что сказать. По правде говоря, он мог бы догадаться, что отец захочет поговорить с Роджерсом, но Тони был слишком занят кучей дел, чтобы всерьез об этом подумать. Как бы ему ни хотелось, чтобы кто-нибудь указал Роджерсу на его безудержную глупость, его пугала мысль о том, что его отец мог находиться рядом с этим подонком. Роджерс уже доказал, что не гнушается причинять боль своим так называемым друзьям, так вдруг он бы сделал что-то, чтобы навредить его отцу? Хотя рациональная часть его понимала, что это маловероятно. Роджерс находился в специально оборудованной камере, и за ним следила Пятница. - Пап... – начал он и запнулся. - Да, я знаю, что мы должны держаться в тени, Тони, но... черт. Мне нужно было это сделать. Я должен был хоть что-то сделать. На самом деле мне хотелось взять щит и ударить его им по голове, – Тони невольно улыбнулся, представив себе эту картину, – но я сдержался. Я просто... мне это было нужно, Тони. Я должен был попытаться все исправить, – в глазах Говарда читалось то же отчаяние, которое Тони привык видеть в зеркале сразу после катастрофы – после Афганистана, вторжения, Альтрона, – когда потребность все исправить становилась непреодолимой и всепоглощающей. Он понимал. - Хорошо, пап. Просто... будь осторожен, ладно? Ни одному из этих ублюдков нельзя доверять. - Мы с Виженом следили за ситуацией, босс, – слегка неуверенно сказала Пятница. – Мы бы не допустили, чтобы мистеру Старку причинили вред. «О, прекрасно, дети тоже были в доле», – подумал Тони. - Пойдем, милый, – сказала Мария, беря его за руку и ведя на кухню. – Давай поедим и поговорим о чем-нибудь приятном. Эти мерзавцы не заслуживают такого внимания. Поэтому они изо всех сил старались придерживаться других тем и получать удовольствие. Когда его мать наконец отправила его спать – отправила спать! До чего докатилась его жизнь – но ему это нравилось, – Тони подхватил свой старкпад и проверил записи с камер видеонаблюдения. Он хотел увидеть, что отец сказал Роджерсу, – и, что более важно, как Роджерс отреагировал на воинственную отцовскую ярость. Он очень надеялся, что это им не аукнется, если Роджерс или остальные решат разболтать об этом всему миру. Хотя, что ж, ладно, они же безумные преступники, кто им поверит? Его не удивило, что Роджерс не рассказал своим пособникам о том, что на самом деле произошло в Сибири. В конце концов, хранить секреты было в его духе, особенно если это шло на пользу его лучшему другу или ему самому. Тони с удовлетворением заметил, что, по крайней мере, Уилсон и Бартон не обрадовались тому, что им лгали. «Похоже, розовые очки наконец-то трескаются», – подумал он, глядя на выражение предательства на их лицах. Тем не менее Тони не испытывал особого сочувствия: они сами виноваты, что никогда не подвергали сомнению слова святого Стива и встали на его сторону, не задумываясь ни о чем другом – и он не забыл, что Бартон сказал о Роуди в Рафте. Наблюдение за тем, как Говард отчитывает Роджерса за всю сказанную им чушь, доставило, как выразилась его мама, огромное удовольствие, пусть даже в глубине души он не хотел, чтобы его отец приближался к этому подонку. Если Роджерс собирался выступать в свою защиту с чем-то подобным – с этим ворохом невежественных бредней, – судьям и двух минут бы не потребовалось, чтобы признать его виновным по всем пунктам обвинения. Он даже не мог сделать вид, что ему есть дело до остального мира, кроме Баки. Тони и правда задумался, зачем он вообще так старался стать частью этой отвратительной команды, почему ему вообще было какое-то дело до Роджерса и его мнения. После вторжения Тони было бы лучше стать героем-одиночкой, а не лезть из кожи вон ради этих мерзавцев, которым всего было на него плевать и которые никогда его не уважали. Последствия фиаско с Альтроном должны были стать последним гвоздем в крышку этого гроба, но Тони почему-то все еще надеялся, что все наладится, что они снова смогут стать командой. Боже, каким же он был наивным идиотом. Роджерсу всегда было на него наплевать, ему вообще ни до кого не было дела, кроме Барнса. Сейчас Тони просто хотел умыть руки и продолжить работать со своей настоящей командой, своей настоящей семьей. С отцом, который заступился за него перед негодяем; с матерью, которая заботилась о нем и показывала это сотней разных способов; с ИИ-детьми, которые поддерживали его в трудную минуту; с друзьями, которые были с ним и в горе, и в радости. Он больше не был одинок. Он не был один, и, увидев на видео, как его отец дает отпор Стиву ради него, Тони исцелил ту часть своей души, о существовании которой даже не подозревал. Все эти годы он ошибался насчет Говарда. В конце концов, отец заботился о нем больше, чем о Стиве. Отец считал его героем. Отец гордился им, а не Стивом. Тони Старк наконец-то стал лучше Стива Роджерса – он всегда был лучше. Отложив планшет, Тони с улыбкой свернулся калачиком в постели и наконец уснул. На этот раз кошмары ему не снились.

*****

Пока Роуди подписывал последние документы об аресте, Брюс сопровождал охранников, провожающих Барнса в его временную камеру. За него должна была отвечать оперативная группа Росса, а Мстители взяли на себя остальных ЭксМстителей. Никто не хотел повторения ситуации в Берлине, поэтому Роджерс и Барнс не должны были оказаться в одном месте, а за Барнсом установили круглосуточное наблюдение. В центре временного содержания ООН в Нью-Йорке не было такой же системы безопасности, как в башне Старка, но этого должно было хватить. А если что-то случится, Мстители будут рядом и разберутся. Убедившись, что Барнс в безопасности, Брюс несколько минут его изучал. Он знал, каково это – не контролировать собственное тело, причинять людям боль, не желая того, поэтому в какой-то степени он сочувствовал этому человеку. Проблема была в том, что Барнс не все время находился под контролем ГИДРЫ. В аэропорту и в Сибири он действовал по собственной воле. В Берлине он мог бы сдаться и попытаться доказать свою невиновность – это было бы несложно, поскольку он был невиновен. Он мог бы рассказать настоящим Мстителям об угрозе Зимних Солдат, и, возможно, его сотрудничество подарило бы ему расположение общественности. В Сибири он снова мог бы сдаться, вместо того чтобы сражаться с человеком, которого он – пусть и невольно – оставил сиротой. Этого Брюс простить не мог. Он знал, каково это, когда твоих родителей убивают, поэтому полностью разделял чувства Тони. Барнсу стоило отступить. Как и Стиву. Тот факт, что они этого не сделали, что они продолжали обострять ситуацию и в итоге чуть не убили Тони, заставил его – и Халка – содрогнуться от гнева. Иногда выбора не было, иногда он был. По крайней мере, Барнс, похоже, раскаивался за свою роль во всей этой неразберихе, чего однозначно нельзя было сказать о Стиве. - Со Стивом все хорошо? – спросил Барнс после нескольких минут молчания. -  Он в порядке, если не считать того, что у него куча проблем. Его ждет суд, как и тебя. Хотя я не уверен, стоит ли позволять вам общение. Барнс покачал головой. - Нет, все в порядке. Я просто хотел... просто хотел узнать, – он казался сломленным. – Мне жаль. Брюс кивнул, развернулся и ушел. Извинения мало что значили, когда Брюс вспоминал, что этот человек сделал с Тони. Конечно, Брюс и сам был виновен в том, что причинил Тони боль, что, не задумываясь, бросил его. Он был таким же эгоистом, как и Барнс. Брюс был благодарен, что Тони в конце концов простил его и принял обратно – хотя и не без вполне оправданных криков и гнева. Но Брюс никогда не пытался убить Тони, никогда не лгал ему и не предавал его. Возможно, он предпочел сбежать, а не решать собственные проблемы, но он это сделал, чтобы не причинить людям еще больше боли – даже если своим уходом он тоже сделал больно. Когда он узнал, что эту маленькую ведьму взяли в команду, а Тони ушел, Брюс поверил, что его побег был правильным поступком, но он не мог знать, насколько хуже все станет. От одной мыли о том, что Максимофф стала Мстителем, его до сих пор переполняла злость, а в голове раздавался рев Халка. И часть его невольно задавалась вопросом, мог ли он это предотвратить, если бы остался – и случилось бы то, что произошло в Лагосе, и все, что за этим последовало. Однако эти рассуждения не имели смысла. Что сделано, то сделано, и теперь им оставалось только двигаться дальше. У Брюса появился шанс сделать что-то хорошее, исправить свои ошибки и защитить своих друзей как можно лучше. Больше никаких побегов и пряток. На этот раз он доведет дело до конца.

*****

Т'Чалла стоял в тронном зале, с тоской и сожалением глядя на трон короля. Все эти месяцы он восседал на нем, управляя своей страной, и все это время задавался вопросом, правильно ли он поступает, чтит ли он имя своего отца и наследие своей семьи. На самом деле все это время он знал ответ – нет, неправильно, – но отказывался его признавать, отказывался признавать, что недостоин. Теперь отрицать это было бессмысленно. Ваканда столкнулась с ужасным кризисом, и во всем этом был виноват он. Шури бесшумно вошла в комнату. Т'Чалла затылком почувствовал ее взгляд. Он боялся обернуться, чтобы не увидеть гнев и разочарование в ее глазах. В глазах, что были так похожи на глаза их отца. Какая-то его часть, по-детски глупая часть, хотела выть от несправедливости происходящего, от всего, что он вот-вот потеряет. Однако та часть, которую готовили к роли короля... эта часть его сгорала от стыда и содрогалась при мысли о том, что ждет его за этими дверями. Народ Ваканды. Народ, который он клялся защищать, но предал без раздумий. Тишина затянулась, и Т'Чалла не выдержал. Он обернулся, собираясь сказать хоть что-то – пусть и не знал, что именно, – но при виде сестры застыл на месте. «Передо мной королева», – подумал он. Шури была одета в лучшие королевские наряды Ваканды, на ее груди сиял герб их предков и богов, выражение лица было суровым и царственным, осанка – гордой и величественной. Т'Чалла почувствовал себя униженным, но не мог объяснить причин. И он, и Шури готовились стать правителями, хотя он, будучи старше, всегда считал, что корона будет принадлежать ему. Возможно, он считал, что заслуживает ее больше. Теперь же он понимал, что корона с самого начала должна была принадлежать ей. - Пора, брат, – сказала она не без сочувствия. Шури никогда не умела злорадствовать, и на этот раз ей точно нечему было радоваться. Их страна стояла на краю пропасти, весь мир бросал на них гневные и подозрительные взгляды, а у них самих практически не было средств, чтобы защитить свои – его – решения. Глубоко вздохнув, Т'Чалла расправил плечи и зашагал, с трудом переставляя ноги. Когда они вошли в комнату, откуда должна была транслироваться его речь, все замерли, и воцарилась гнетущая тишина. Люди отводили взгляды, отчего Т'Чалла почувствовал себя непослушным ребенком. По традиции, когда он обращался к народу, это следовало делать с балкона дворца, глядя на людей, но Шури и другие сочли это нецелесообразным. На улицах царили гнев и недовольства, и они боялись, что могут вспыхнуть беспорядки. В стране и без того было неспокойно, чтобы еще усугублять ситуацию, поэтому Т'Чалла решил сделать свое последнее заявление в качестве короля перед камерами – прячась за ними, как трус. Он устроился за столом и несколько мгновений собирался с силами – и, похоже, с остатками достоинства. Наконец, он кивнул, и камера включилась. - Народ Ваканды, – проговорил он, сглотнув комок в горле. – Сегодня я обращаюсь к вам, чтобы попросить прощения за то, к чему привели мои опрометчивые действия, за тот вред, что они причинили вам и нашей стране. Я мало что могу сказать, чтобы это исправить. Я не тот король, каким меня хотели бы видеть мой отец или все вы. Я не тот король, которого заслуживает наша страна, наш народ, наша семья. Я искренне об этом сожалею. Поэтому я больше не могу быть королем. С этого момента я отрекаюсь от престола. Уверен, моя сестра Шури будет хорошей и справедливой королевой – королевой, которая нужна нашей стране в эти трудные времена. От всего сердца я прошу прощения за то, что опозорил нашу нацию, наших богов и наших предков. Пусть Ваканда процветает под властью лучшего правителя. – Т'Чалла склонил голову и мысленно взмолился богам-пантерам, прося их защитить его сестру и Ваканду в грядущие месяцы. Шури подошла к нему ближе, и камеры повернулись к ней. Она выглядела благородно и величественно, присаживаясь на стул рядом с ним и начиная свою речь в качестве королевы Ваканды. Незаметно для окружающих, Т'Чалла заплакал.

*****

«Клинт, несколько месяцев я пыталась во всем разобраться. Понять, почему ты решил бросить свою семью и отправиться на войну, которая тебя не касалась. У меня до сих пор нет ответа. Для меня во всем этом нет смысла. Я не понимаю, почему ты нас бросил, почему нарушил свое обещание, данное мне и детям. Я злюсь, Клинт, иногда так злюсь, что, кажется, вот-вот взорвусь. А дети... ты вообще думал о детях? Они тоже злятся. Злятся, обижаются и не понимают. Они считали своего отца героем, а сейчас ты преступник, и они не понимают. И я тоже не понимаю. Мы видели, что произошло в Берлине и в Уганде. Что это было, Клинт? О чем ты думал? Почему ты разрушил нашу семью? Почему ты так с нами поступил? Почему, Клинт? Мне сказали, ты хочешь поговорить со мной, но я не могу. Я не могу тебя видеть. Между нами все кончено, Клинт. Наш брак распался, наша семья разрушена, и ничего уже не склеить – ты все уничтожил в тот самый миг, когда ушел. Я сменила имя, и мы с детьми пытаемся жить дальше без тебя. Нам пришлось идти дальше, потому что тебя уже несколько месяцев не было рядом. Вот и все, прощай. Я всегда боялась того дня, когда мне позвонят и скажут, что ты погиб при исполнении. Это было тяжело, но я с этим смирилась. Никогда бы не подумала, что наша совместная жизнь закончится вот так: ты станешь преступником и сядешь в тюрьму. Я могла смириться с твоей работой в качестве агента, Мстителя, но с этим... это я принять не могу. Прощай, Клинт. Надеюсь, все то, что ты делал, за что ты боролся, что было для тебя важнее твоей семьи, стоило того, потому что это дорого обошлось и тебе, и нам. Лора». Письмо пришло утром вместе с завтраком, и Клинт перечитал его уже раз четырнадцать. Содержание не изменилось. Лора ушла от него – или, может быть, это он бросил ее. Он еще долго не увидит своих детей – возможно, никогда не увидит, и во всем этом был виноват Стив. Стив позвонил ему и попросил о помощи, Стив втянул его в эту заварушку, Стив сделал из них преступников, чтобы защитить своего друга – и Клинт согласился, потому что... Потому что был идиотом. А теперь он потерял семью, жену, детей. Свой дом. Свободу. И ради чего? Он не знал. Он больше ничего не знал. Не знал, зачем ввязался в это, почему бросил Лору и детей, почему позволил своей жизни ускользнуть сквозь пальцы после всего, что он пережил. Лора была права, это не имело никакого смысла. И кого бы он ни винил, итог оставался прежним. Он остался один.

*****

Арест бывших Мстителей освещался на всех новостных каналах, повсюду на повторе крутили кадры драки в аэропорту и столкновения в Уганде. Политические обозреватели без умолку твердили о последствиях их действий и аресте. Наташе все это уже порядком надоело. Несколько месяцев она сидела тихо, каждый день оглядываясь через плечо в ожидании чего-то, но ничего не происходило. Стив и остальные не привлекали к себе внимания, пока... не случилось это. Наташа не могла понять, чего они пытались добиться. Некоторые СМИ также строили догадки об ее местонахождении, публикуя ее фотографию с подписью «Разыскивается». Это заставляло ее стискивать зубы от злости, и последние дни она вынужденно сидела в своей убогой квартирке. Как бы хороша она ни была, когда ее разыскивал весь мир, ей было трудно оставаться в тени. Она думала, все будет совсем иначе. Теперь же все мосты оказались сожжены. Ей некуда было идти. Хотя ЩИТ и не исчез, он перестал быть для нее убежищем. Те немногие, с кем она пыталась связаться после так называемой Гражданской войны, относились к ней крайне враждебно, а однажды она и вовсе едва не лишилась жизни. Будучи слишком отчужденной, прячась за званием Мстителя, она не осознавала, насколько ее действия в Вашингтоне сделали ее персоной нон грата в глазах выживших агентов. В ЩИТЕ у нее никогда не было «друзей» – кроме Клинта, но теперь... Она не сомневалась, что ее сдадут в мгновение ока – если, конечно, не убьют на месте. С Мстителями – с ее Мстителями – тоже было покончено. Когда-то ей, возможно, и удалось бы снова втереться в доверие к Старку, но теперь этот шанс был упущен. Даже если бы Старк и был готов дать ей еще один шанс – что уже было сомнительно, – Роудс и Брюс никогда бы на это не согласились. Как и Пеппер, если уж на то пошло. Она была уверена, что Стив, конечно, принял бы ее с распростертыми объятиями, но у нее не было ни малейшего желания присоединиться к нему в тюрьме. Кроме ЩИТА и Мстителей у Наташи ничего не было. Это не должно было ее беспокоить. В конце концов, она и раньше была одна – по сути, большую часть своей жизни. Она знала, как о себе позаботиться, как выжить в одиночку. Впрочем, это было до того, как ее лицо замелькало на первых полосах всех мировых новостей, до того, как она нажила себе врагов в большинстве стран мира, – и до Старка. За те несколько месяцев, что она провела в одиночестве в ожидании так и не случившегося нападения, она успела соскучиться по всему этому. По комплексу, по роскошной жизни, команде... по своей семье – или по тому, что было ближе всего к ней. Она скучала по Лоре и детям, по Клинту, Стиву и Сэму. Скучала по тому чувству причастности к чему-то хорошему, ощущению, что она поступает правильно, возвращает долги и вычеркивает все плохое. Но в какой-то момент она перестала думать о долгах и начала думать о самой себе, своей принадлежности, о команде. «Какой команде? – спрашивала какая-то ее часть. – Будь они настоящей командой, они бы не распались так легко и эффектно». Каким-то образом она не заметила трещин в их фундаменте; лишь приняла их как должное, расслабилась. Пошла на компромисс. Она не видела реальности – лишь то, что хотела увидеть, поверила в то, во что хотела верить. В Берлине она сказала Тони, что они ошиблись, но это она допустила ошибку. Она должна была понимать, что Стив теряет голову, когда дело касается Барнса. Она должна была знать, что он не в себе, и переубедить его невозможно. Она должна была понимать, что он разорвет команду на части ради своего друга. Она должна была предвидеть это еще в Вашингтоне и приложить больше усилий, чтобы удержать его от этого после Вены. И все же, по какой-то причине, которую она не могла ни объяснить, ни понять, она думала, что все обойдется. Что если она отпустит его в аэропорту, то все наладится, что все останется по-прежнему. Боже, как же она была глупа. Непростительно глупа. В любовь играют дети, и она повела себя как глупый, невежественный ребенок, который верит, что ничего плохого не может случиться ни с ней, ни с ними. О чем она вообще думала? Теперь все было кончено, пути назад не было, ничего нельзя было исправить. Стив сам вырыл себе могилу, а Наташа выкопала свою рядом с ним – как и Клинт, Сэм и Ванда. Даже если бы Тони захотел использовать свое политическое влияние, чтобы им помочь им – а он бы не стал этого делать, – это было бы бесполезно. В глазах всего мира они были опасным балластом. Она могла бы избежать этого, если бы сделала другой выбор в Берлине, и с тех пор проклинала себя за то, что ошиблась. Правда заключалась в том, что Тони ей никогда не нравился. Он был высокомерным, эгоистичным и раздражающим. В нем были все качества, которые она презирала: льстивая манерность богатого мальчишки, надменное высокомерие, раздутое чувство собственной значимости, снисходительность – список можно было продолжать и продолжать. Он ко всему относился как к игре, наслаждаясь своим положением и привилегиями и тыча в это окружающих носом. Она терпела его, потому что он был полезен – необходим, – но он никогда ей не нравился, и она ему не доверяла. Она хотела придерживаться своего первоначального мнения о том, что он не годится для Мстителей, и все же… Тони Старк, о котором писали в новостях последние несколько месяцев, Старк, который возродил Мстителей при всесторонней поддержке общественности, казался совершенно другим человеком. Не было ни высокомерного позерства, ни надменного превосходства – был просто человек, который добивается своего. Либо он полностью изменился, либо... либо она ошибалась на его счет. Еще совсем недавно она бы и не подумала о такой возможности, но сейчас... Учитывая все ее ошибки, возможно, не было ничего странного в том, что она его недооценила – как недооценила и Стива, – что она видела только то, что хотела видеть, а не то, что было на самом деле. Впрочем, это ничего не меняло. Так называемые ЭксМстители все еще были в опале. Наташа все еще была в тупике. В одиночестве. Возможно, стоило покинуть Штаты. В другом месте ее вряд ли бы узнали и арестовали. Ей было больно думать о том, что ее жизнь в качестве Мстителя навсегда закончилась, но Наташа всегда была прагматиком. Она потеряла все, а слезами горю не поможешь. Пришло время начать все сначала. Она уже делала это раньше, сможет сделать это снова. Как бы тяжело это ни было, но такова жизнь. Наташа выключила телевизор, глубоко вздохнула и начала строить планы.