I • IV

      Стоящий в горячем воздухе песок липнет к губам, раскаленный — царапает их, соленые от пота. Закоулки за стенами арены гудят, словно растревоженный улей, — но порождает этот гул не вой титанов, а рев трибун. Неистовство. Игры в самом разгаре!       Леви никогда не понимал, почему это — «игра». Игра подразумевает радость двух: матери и дитя, пары соперничающих товарищей, команд. Но все те, кому элдийские кровавые забавы доставляют удовольствие, почему-то лишь наблюдают со стороны. А для него и его ребят все это не игра, а выживание. По молодости пытался спорить, протестовать, но выбрал послушать Эрвина — и не ошибся: дожил до сегодняшнего дня.       Щурясь на солнце, что в коридорах решетками окон рубится на полосы, Леви приближается к выходу.       Посмотреть на нее... Увидеть.       Он останавливается в несущей прохладу тени ниши, и его взгляд выхватывает в пыльной дымке над ареной уже ставший до боли знакомым силуэт. Микаса сражается без доспехов, в неприлично короткой полупрозрачной тунике, обнажающей плечи и ключицы, — расчет на возбуждение не здорового азарта, а низменных инстинктов толпы. Выставили напоказ убийцу. Как распутную девку. Но ни стыда, ни хотя бы обеспокоенности отсутствием банальной защиты в ней нет. Микаса игнорирует непристойный свист, с машинальной легкостью расправляясь с теснящими ее тварями.       «Выясню, кто она, — самому себе обещает Леви. — После того, как выживем».       А пока — его очередь.       — Встречайте того, перед кем трепещут титаны! Лик войны, гордость Парадиза!       Распорядитель надрывает глотку, будоража толпу намеками, и наконец — выкрикивает его имя.       Рев трибун вздымается до небес.       Леви выходит на свет под оглушительный грохот ликования. Торс обтянут нагрудником из вороненой стали, начищенным до зеркального блеска; наручи крепко сжимают предплечья, поножи обхватывают жилистые голени. Его броня — вторая кожа.       Под сандалиями хлюпает вязкая жижа. Еще не высохшая кровь на арене вот-вот станет сценой для его лучшего представления.       Его выражающий извечную усталость взгляд лениво скользит вдоль стен, ярусов трибун над ними, на одном из которых под пологом императорской ложи восседают самые важные люди Элдии. Сенаторы и магистраты — благодетели империи. Его хозяева.       Леви все еще смотрит на них, когда невдалеке приходят в движение тяжелые створки ворот, и из зева подземелья выбирается пятнадцатиметровая гора плоти и неутолимого голода.       И он начинает свой танец.       Его бой — не схватка, а выступление. Он парит над песком, его гладиусы выписывают кровавые узоры на теле чудища, иссекая толстую шкуру. Он уворачивается от ударов с такой небрежной грацией, будто титан бьет по бесплотному злому духу. Каждый пируэт, каждый последующий выпад выверены. Цель одна — услышать восторженный визг зрителей, в пылу сражения звучащий почти что упоительно. Он заставляет уродство выглядеть красиво. Превращает мерзость в искусство.       Из тени раскинувшегося над императорской ложей велария Имир с чинным безразличием взирает на бойню. Безупречно прямая спина, глаза — тлеющие угли. Но уголок ее губ подрагивает, грозя явить беспечную ухмылку. Она подзывает Кристу и шепчет, когда та покорно склоняется к ней:       — Ну что, Криста? Вон твой мечтатель… — Она мельком взглядывает на встревоженное лицо прислужницы, довольная произведенным эффектом. — Неприлично талантливый раб. Должно быть, каждый второй патриций молится на его скорую смерть.       Криста мнет в пальцах складки платья. Она видит не талант, а то, как исполинская ладонь титана в дюйме от груди Леви Аккермана поднимает в воздух кровавую пыль; как тот, вспотевший и изнуренный, имитирует ровное дыхание. Как сеет смерть, чтобы купить себе еще один день жизни. И это так несправедливо по отношению к нему — возможно, научившемуся бы жить без крови на руках. Будь ее воля, она бы... Криста гонит прочь не успевшую оформиться в намерение мысль. И перестает дышать, чувствуя, что разъяренное сердце уже вступило в схватку с ее нарочито мерно вздымающейся грудью.       Леви наносит финальный удар — срезанная с мышц голова титана падает в песок. Он вслушивается сквозь заложенность в ушах в восторженные, гремящие исступлением крики. Не улыбается, хоть и малодушно радуется тому, что на сегодня все закончилось. Да и, признаться, на лишние телодвижения попросту нет сил.       Он ловко соскакивает с остывающей туши и уже устремляется прочь, как вдруг — выхватывает из общего гула слова распорядителя:       — Сегодня император дарует нам милость узреть бой, каких не бывало. Уверен, этот вызов судьбы не станет для нашего чемпиона препятствием к торжеству над уродством. Воистину величайшее зрелище в истории Парадиза ждет нас прямо сейчас!       Леви останавливается на полпути. Калитка перед ним остается наглухо закрытой.       Этого не было в планах...       Схлынувший адреналин, уже уступивший место глухой, выматывающей усталости, вновь разгоняет кровь. Мышцы наливаются тяжестью.       На противоположной стороне арены с душераздирающим скрежетом железа по камню тяжелые решетчатые врата начинают ползти верх. Прочие звуки тонут в скрипе цепей и стуке сердца. Тук-тук. Тук-тук. Из разверзнувшегося чрева доносится не рычание — низкий гул, вибрация, что проходит сквозь песок и впивается в кости.       Воздух, густой от зноя и запаха пота, внезапно леденеет.       Пальцы. Сначала появляются только увенчанные когтями пальцы. Они впиваются в арку, и каменная кладка крошится с хрустом, как сухой хлеб. Рука, мускулистая и жилистая, сжимается. Становится ясно: это акт неправильного рождения чего-то, что не могут вместить ни недры, ни мир людей. Чего-то, что рвется наружу, ломая собственные кости.       Этот титан не просто велик. Он — исполин, вынужденный пригнуться, втискиваясь в проем, который ему мал.       Плечо. Голова. Шея… «Ударить прямо сейчас», — среди парализованных мыслей Леви проносится одна-единственная, неблагородная. Но тело не слушается, скованное древним звериным страхом — страхом добычи, почуявшей приближение хищника.             Выпрямляясь во весь рост, титан являет миру свое тело. Он не просто атлетически сложен — каждый мускул под загорелой кожей выглядит отлитым из скалы. Он не неуклюж, его движения полны зловещей, почти разумной целеустремленности. Он не бросается на первую попавшуюся жертву, а с ужасающей осознанностью озирается по сторонам, долгими выдохами сдувая рассыпавшиеся по скалящейся морде волосы. Взгляд, не дикий — острый, скользит по притихшим трибунам, по ошеломленным лицам людей. И Леви с леденящей душу ясностью понимает: этот не хочет жрать. Он изучает. Он — угрожает. Не как плотоядное животное, а как превосходящий человека противник.       — Атакующий титан! — воздев руки, экстатически вопит распорядитель.       Все, что было зрелищем, — заканчивается. Теперь это — мясо. Пот. Боль.       Леви не ждет — устремляется наперерез титану, уже сделавшему первый шаг по направлению к стенам Парадиза. Вашу ж мать, а они не столь уж и высоки!       Стремительный бросок, короткий разбег — и он уже атакует, его гладиусы метят в сухожилия на мощной лодыжке. Удар, отработанный на сотнях тварей, — и… промах.       Исполинская стопа в последнее мгновение смещается, бьет по песку, и, прежде чем Леви успевает отскочить, ударная волна швыряет его прочь, заставляя кувыркнуться в воздухе и тяжело приземлиться на ноги.       Ошарашенный взгляд Леви сталкивается с отстраненным недовольством в зеленых глазах чудовища.       «Он сейчас… предугадал мои действия?!»       Жизнеутверждающая ярость затмевает разум. Раз Атакующий титан сильнее, быстрее и сообразительнее всех, с кем гладиаторам приходилось сражаться, — плевать на тактики! Леви разрешает себе думать только об одном: добраться до этой твари и вгрызться в нее.       Он срывается с места снова, петляет, меняя направление, и, оказавшись под ногами титана, наносит удар.       Клинки с глухим чавканьем вонзаются в упругую плоть. Пар и кровь брызгают ему в лицо, ослепляя.       Есть!       Но противник даже не вздрагивает — разворачивается и ладонью сметает с голени назойливую букашку. Леви едва успевает отпустить рукоять одного из пары мечей и отпрыгнуть, расслышав пронзительный свист ветра у виска. Его удары, всегда смертоносные, для этой громадины — что укусы комара: досаждающие, но не более.       «Живее, ну!» — стучит в раскаленной жаром голове. Он предпринимает еще одну попытку атаковать. Горячее от крови лезвие чертит алую дугу, впивается в каменные мышцы оказавшего перед ним предплечья титана и… застревает. Уперевшись ногами в жилистое запястье, Леви повисает на оружии вниз головой, когда тот поднимает руку. «Усугубить рану и выдернуть меч!» — команду себе он.       И не успевает. Это подсказывают ему всхлипы зрителей, а затем — боль. С усилием тряхнув конечностью, титан сбрасывает его.       Удар.       Перед глазами взрывается чернота, оглушающая отчетливым хрустом ребер. Под грудью вспыхивает стремительно разгорающийся пожар.       «Так быстро?» — удивляется Леви. Когда его люди гибли, то это не занимало больше пары вдохов, но он никогда не думал, что вдох — это так мучительно мало.       У его лица — песок. В мире не остается ничего, кроме этого гребаного песка. Леви силится встать хотя бы на четвереньки, но мышцы не напрягаются с достаточной силой. Он падает на грудь, и новый удар о землю отзывается кровавым ураганом в легких. А затем его и вовсе обездвиживает холод надвинувшейся сверху тени.       Леви не моргает, не дышит — дышать незачем, когда продолжительность следующего мгновения измеряется весом многотонной стопы, зависшей над ним. Позабыв о боли, вбитой гвоздями в бок, он приподнимается на локтях и, насколько позволяют позвонки, один за одним выгибающие дугой его спину, поворачивается. Не видно ни солнца, ни неба. Так вот что чувствуют насекомые… Страх, всепоглощающий, отупляющий до смирения. А люди-то и не знают.       Время не тянется — оно мчится, как несущаяся к обрыву колесница. Но вместо приветливой улыбки бездны Леви видит… очерченные полупрозрачной тканью, прилипшей к вспотевшей коже, лопатки, ягодицы, узкие бедра. Видит фигуру, вросшую в песок между ним и неминуемой гибелью, раскинув в стороны руки. Живой щит — из костей, плоти и самоубийственного упрямства.       Микаса не кричит ему убираться, не атакует. Ее поза — это древний, как мир, инстинкт: защищать своего.       Леви не успевает подумать, почему она, почему здесь, зачем, насколько же она дура. Его поражает невозможное…       Титан останавливается.       Его гигантская ступня, уже давящая горячий воздух им в лица, замирает. В свирепо сощуренных зеленых глазах мелькает нечто чужеродное, исключительно человеческое — проблеск… осознанности? Узнавание.       Леви ловит этот взгляд, направленный не на него, и его мозг, отчаянно цепляющийся за ускользающую реальность, фиксирует абсурдную деталь с предсмертным безразличием. Но этого мгновения хватает, чтобы врезать ее в память.       Тьма накатывает со стремительной безжалостностью, и он проваливается в нее, как камень в воду. Тяжелая голова падает, затуманенный взгляд бесконтрольно катится вниз по безоблачному небу, по трибунам: от верхних ярусов к нижним, по сводам императорской ложи над стенами… и цепляется за вспышку золота — встрепываемые ветром волосы.       «Проклятье. А Жан был прав… Действительно хороша», — обрывок нелепой мысли. Последней.       Тьма проглатывает его.