I • V

      Сознание возвращалось к Леви мучительно медленно, накатывая волнами, приносящими с собой одно-единственное ощущение — всепроникающую тупую боль где-то ниже грудной клетки. Пахнет травами, маслами и кисло-кисло — уксусом. Он лежит с закрытыми глазами, прислушиваясь к боли под тугой повязкой в ожидании долгожданного облегчения. Как же! Сломанные ребра. Вывихи и многочисленные ушибы. И этот проклятый песок, что намертво въелся в поры кожи и скрепит-скрепит-скрепит на зубах.       Он улавливает низкий, намеренно ровный голос Эрвина:       — Жив, — констатирует тот, приближаясь.       Леви пытается взглянуть на него, но под тяжелыми ресницами черты командующего остаются смазанными, а небольшое усилие выматывает настолько, что на какое-то время он проваливается в болезненную полудрему снова.       — Бой с этим Атакующим… не был запланирован. В последний момент поступило прямое распоряжение из дворца. Миновав меня. — Между ними повисает тяжелая пауза, в которой уже звучит еще несказанное: «Я подвел тебя. Не защитил. Прости».       Не дожидаясь неловкого «если бы только», Леви размыкает пересохшие губы:       — Ты видел? — его собственный голос звучит хрипло и чуждо.       — Видел, — выдыхает Эрвин. — Полагаю, это не было покушением, Леви. Это — сообщение. Кто-то дает понять, что мое влияние заканчивается у стен Парадиза.       Леви приподнимает веки, и его бессильный взгляд упирается в шершавый потолок, как упирался в небо после поражения. Но неба не было — была багровая мгла да раскаленный песок, тысячей игл впивающийся в кожу. И тень. Безразмерная, жадно поглощающая свет и слабые искры надежды.       А потом тьму рассек безоружный женский силуэт. Не богиня — а дух той самой победы, что впервые ускользнула от Леви Аккермана. Микаса бросила вызов неизбежному с безрассудством обреченного, решившегося диктовать свои условия самой смерти.       «Или…» — мысль, ядовитая, как укус змеи, вонзает свои острые клыки в его помутневшее сознание.       Или ее порыв не был отчаянием. Не был слепым безумием. В ее позе, в ее взгляде, устремленном на титана, читалась не готовность к смерти, а… спокойное ожидание. Это был расчет. Она знала.       — Он остановился, Эрвин. Титан.       Эрвин отрывается от своих размышлений и, хмурясь, смотрит на Леви без привычной проницательности.       — Он смотрел на нее, — тот с силой вдыхает, чтобы продолжить, но воздух обжигает грудь и вырывается обратно со спазмом и беззвучным стоном. — Не мимо. Не сквозь. На нее, — он готов выплюнуть собственные легкие, лишь бы выговорить это. Тошнотворная беспомощность скручивает пальцы в слабые кулаки. — Он узнал Микасу и остановился. Я видел.       Эрвин в задумчивости касается губ костяшками пальцев, но в его взгляде, тяжелом и неподвижном, нет того же негодования и яростной жажды истины, которая дергает жилы на шее Леви. Он не видит в услышанном требующей решения задачи, потому что галлюцинации раненого не важнее реальной угрозы. Молчание становится глухой стеной, и Леви отчетливо слышит, как по другую ее сторону Эрвин уже отсчитывает время до предстоящей политической борьбы.       — Я распорядился выяснить, кто отдал приказ, — продолжает Эрвин. — Если в деле замешан советник Зик или сам император…       — Да плевать на них! — выпаливает Леви и, стиснув зубы до боли в деснах, чтобы заглушить ту, что в ребрах, героически претерпевает осознание собственной недальновидности. — Эта девочка. Откуда она?       — Я уже говорил. Сирота, прибившаяся к легионерам.       — Хрена с два! — Подталкиваемый нетерпением, Леви приподнимается на локтях, но командующий ловко ловит его плечо и укладывает требовательным нажимом. — Разгром, резня… Не верю, Эрвин. Разве что эту резню она же и устроила. А теперь затевает что-то здесь! Я должен… — Предприняв еще одну попытку воспротивиться усталости, Леви отрывает лопатки от жесткого изголовья, делает вдох и, смачно выругавшись, опускается обратно. Натренированное, закаленное в боях тело давно не напоминало: он не всесилен.       — Ты должен поправиться. — Эрвин не оставляет места возражениям: — Это приказ. Неделя игр, как и всегда, растянется на месяцы. Впереди тебя ждет череда сражений — сражений, в которых опасность исходит теперь уже не только от титанов. Помни, Леви: твоя популярность — это и щит, и мишень.       От навязываемых Эрвином Смитом мыслях о заговорах дворцовых интриганов у Леви так сводит челюсти, что гудит в голове. Он отмахивается от них и перестает вслушиваться в крамольнический монолог.       И он снова там — на раскаленном песке. Воняет потом и страхом. Он видит смерть, воплощенную в том, чего не понимает. И это бесит сильнее боли.       А потом — перед самом крахом — он, как последний дурак, думает о прислужнице дочери императора. Той самой, златовласой…       Да уж. В момент последней агонии мозг Леви ухватился за самый яркий образ жизни, которой в нем самом оставалось все меньше. Красота, юность, здоровье — все это он отчетливо увидел в ней, и это — все, что оказалось нужным за несколько сердцебиений до смерти. Всплеск либидо, острая жажда продолжения прямо перед самым концом — это какая-то предсмертная насмешка организма.       Впрочем, чему удивляться? Красота — высшая форма порядка. А он — поборник порядка. Осталось лишь этот самый порядок установить.       Ночь не приносит облегчения. Боль дышит в унисон — дикий зверь в клетке из ребер, не поддающийся дрессировке. «Тогда нечего и пытаться», — с присущим ему цинизмом заключает Леви и, сбросив покрывало, заставляет себя подняться. Медленно, превозмогая протест каждого мускула. Но ясность цели заглушает доводы рассудка. Он должен идти. К ней. К Микасе. Пока воспоминания о случившемся свежи и под гнетом реалий не начинают казаться бредом и ему самому.       Он ориентируется в подземных ходах, ведущим к казармам лудуса, по памяти; продвигается вперед, минуя дремлющую на ходу стражу. Бесшумный, почти буквально растворяющийся во мраке тоннелей — научился, когда его знали не как капитана Леви, бога войны, а тощим мальцом, таскающим объедки с кухни в лупанарии.       Воспаленный мозг выдал дерзкий и неизящный план: застать врасплох, приставить нож к горлу и давить на загорелую кожу, пока не зазвучат слова. Возможен ли просчет? Да. Рисуя в памяти лишенное всяческого выражения лицо Микасы, Леви допускает, что она не раскроет рта. Что ж. Тогда он рискнет использовать собственную глотку для провокации. Желала бы ему смерти — не защищала бы с героической эпичностью, ведь так? Значит, заговорит. Он попросту не оставит ей выбора.       Впрочем, любой план хорош до его претворения в жизнь. Потому и приходится либо молиться богам, а это занятие для дураков, либо малодушно уповать на эфемерную удачу.       И — о, чудо — она на его стороне.       Леви улавливает неслучайное присутствие Микасы раньше, чем замечает ее, не вовремя бодрствующую. Не движение — зыбкое колебание тьмы в неподвижной тишине. Тень отделяется от стены и струится вдоль нее, бесшумная и медленная, как кровь из раны.       Злой дух, в котором не осталось ничего человеческого, кроме формы.       Провожая взглядом, Леви следует за ней по знакомым изгибам лабиринтов лудуса. Каждый его шаг — это взвешенный риск, вдумчивое преодоление боли. Ее шаг — естественное дыхание ночи.       Очередной поворот. Стражник — молодой солдат — оборачивается на ее вдох, и его тело обмякает, беззвучно оседая на каменный пол. Убийство? Слишком быстро для человеческого глаза, чтобы сказать наверняка. Но вряд ли: мертвец за спиной — это нецелесообразный риск. Микаса, однако, даже не смотрит на результат — подняв выпавший из чужих рук факел, она продвигается дальше, оставляя за собой густую темноту. Никакой жестокости. Чистая продуктивность.       «Так кто же ты? — стучит в висках Леви. — Наемница? Охотник?»       Он прокрадывается мимо неподвижного тела. Все его внимание — лихорадочное, острое — сосредоточенно на женском силуэте в пятне света — девице, оставившей свой угол для сна отнюдь не ради прогулки на свежем воздухе.       Она подходит к углублению в стене, заваленному грудой гниющих мешков и ящиков. Ее пальцы с предельной осторожностью погружаются в складки грубой мешковины, не поднимая ни крупинки пыли, не разрывая ни единой ниточки паутины. Она не спешит раскидывать тюки — передвигает их скрупулезно, словно ветхие свитки по полке.       Леви замирает, слившись с тенью колонны. Он думал, что знает каждую щель в этой каменной тюрьме. Каждый лаз. Но он вдруг видит в полу почерневшую от времени и сырости дверцу...       Микаса опускается на колени с торжественной плавностью жрицы, приступающей к обряду; ее ладони скользят по поверхности, а кончики пальцев выискивают малейшие неровности. Когда все незримые метки пройдены, следует нажатие — и в ответ — глухой щелчок. Она берется за ржавое кольцо, тянет — петли, слово в доказательство своего назначения, издают скрип — и, прихватив факел, исчезает в черном провале.       Леви ждет, считая удары сердца. Десять. Двадцать.       Под дверью — не кладовая. Зияет узкий каменный колодец, в стенах которого чернеют редкие выбоины. Леви смотрит в пасть бездны с сардонической ухмылкой смертника на губах. Ну что ж, Фортуна, видно, решила, что на сегодня с него хватит. Спускаться в эту глотку со сломанными ребрами — прямой путь в царство мертвых. Даже если внизу всего-навсего грязная дыра с отходами.       Он разворачивается спиной к пустоте, и первый же шаг предупреждающе укалывает бок. Каждое последующее движение — акт самоистязания: перенос веса — удар тупым ножом под лопатку, вдох — кулаком в грудь. Леви дробит дыхание на мелкие глотки воздуха.       Спуск длится вечность, измеряемую ударами сердца, отдающимися огненными вспышками в легких. Наконец его сандалии касаются сырого камня. И его поражает… не собственный подвиг, нет. Вид.       Перед ним разверзается зал гипогея — не просто пещера, а исполинский подземный храм, своды которого теряются в беспросветном мраке. Сотни камер-гробниц, словно соты гигантского каменного улья, уходят в темноту, нарушая восприятие масштаба. Воздух тяжелый, пахнет прахом, столетней пылью и горчит от быстро рассеивающихся следов дыма.       Леви делает несколько шагов вглубь, и тело, возмущенное его упрямством, разражается тупым гулом боли. Чуть не упав, он замирает, вжимаясь в холод известняка. Закатив глаза, кое-как сдерживает желание обозначить свое положение парой бранных слов.       И тогда до слуха доносится голос. Не Микасы — мужской. Эхо, заглушенное темнотой.       Леви нащупывает взглядом дрожь света невдалеке и, проведя ладонью по груди в тщетной попытке помочь вдоху войти, отталкивается плечом от шершавой стены.       В глубинах катакомб воздух меняется — становится теплым от огня, с увязшим в нем запахом ржавчины, пота и человеческих испражнений. Источник неумолимо усиливающейся вони Леви обнаруживает после нескольких поворотов. Вместо величественности здесь — запустение, вместо алтарей и жертвенников — клетки.       Их пятеро. За решетками, вмурованными в камень.       На губы оседает слабый, но отчетливый медный привкус. Запах крови. Не застарелой — свежей.       В ближайшей камере — юноша, бьющийся в лихорадке под разостланным на гнилой соломе плащом. Бледный, в липком поту. Лицо — маска боли, но скулы напряжены, губы сжаты плотно-плотно. Он не кричит. Закричит — порвет щеки, покрытые причудливым узором из воспаленной кожи: не то язвы, не то ожоги.       Леви еще раз обводит взглядом неказистый зал, чтобы сделать хоть сколько-нибудь верные выводы. «Пыточная?» — спрашивает сам у себя. Но где инструменты? Палачи? Только эти пятеро за решетками, будто опасные звери, а не каторжники. «Преступники? Враги Элдийской империи?» — но зачем тогда прятать их в каменном чреве гипогея? Здесь что-то другое. Что-то, что не укладывается в привычные схемы.       — Как ты? — голос Микасы ошеломляюще нежный. Стоя на коленях, она вжимается грудью в решетку и тянет руки к покалеченному юноше. Кончики ее пальцев с благоговейной бережностью гладят костяшки его сжатой в кулак руки.       Тщедушный паренек со светлыми волосами в соседней камере тщетно пытается промокнуть его раны обрывком своей рубахи.       — Агония — последствие искажения сущности, — тихо поясняет он. — Та отрава… она заключает в пределы бренной оболочки то, что должно быть свободным.       Из клетки напротив за происходящим без интереса наблюдает крепкий блондин. Прямая спина, скрещенные на могучей груди руки. Каждый трепетный полувздох Микасы, каждый ее ласковый жест он сопровождает сухим хмыканьем.       — Эй, Эрен? — небрежно, но нарочито громко зовет он. — Что чувствуешь? К чему готовиться-то?       — Он еле дышит, Райнер, — почти беззвучно бормочет съежившийся в углу своей каморки долговязый юноша. Он украдкой взглядывает на Эрена, на Микасу и сильнее обнимает колени. — Оставь его…       — Собрался корчиться так же? — выплевывает тот. И еще одна порция желчи не заставляет себя ждать: — Только тебя-то, Бертольд, никто за руку не подержит. Я прав, а, Энни?       Чуть поодаль — девушка. Она теребит заусенцы на пальцах, с безразличием глядя на набухающие капли крови у грязных ногтей.       — Суетитесь, как загнанные зайцы, — говорит, не оборачиваясь. — Надоели.       Райнер усмехается:       — Ну разумеется. Наши муки — просто шум. А тебе ж нравятся кто потише. Которые умеют шептать на ушко сочиненные поэмы…       Энни медленно поворачивает голову и сквозь решетки смотрит на Райнера с убийственным равнодушием.       — А ты, походу, в восторге от звука собственного голоса в этой могиле. Смотри не вздумай достать свой…       — Заткнитесь все! — Эрен приподнимается на локтях. Его лицо перекошено гневом, но гневом праведным, словно малодушие ему глубоко отвратительно. — Мы должны готовиться бороться до самого… — но его непоколебимость разбивается о накатившее головокружение. Он роняет лоб на ладони и выдавливает: — Вот дерьмо! Чувствую себя… смертным, тысячу раз смертным!       После этого наступает молчание, куда более выразительное, чем праздная болтовня.       Леви кривится, задерживая неспокойное дыхание, и мысленно бормочет: «Смертным? Просто прелесть. Философский симпозиум в загаженном подземелье».       А она…       Микаса смотрит на загибающегося юнца с одержимой преданностью служительницы бога. И вся ее потусторонняя холодность оказывается фасадом для… для этого. Для сюсюканья с малолеткой.             Воздух в легких застаивается, становясь плотным и ядовитым. Леви предчувствует, что следующий судорожный от накопленной боли выдох сорвется со стоном. И выдаст его присутствие.       Значит, выбора нет. Только наглость. Прямая атака.       Леви выходит из мрака не как лазутчик, а как хозяин, вернувшийся в свои владения. Каждый шаг — вонзающиеся в бок раскаленные вилы, но походка — издевательство над болью. Ровная. Неспешная.       — Боюсь, вынужден прервать вашу душеспасительную дискуссию, — его голос низкий, отравленный продолжительными муками. — Просветите несведущего. Как вышло, что беженка, притворяющаяся гладиатором, держит здесь целый выводок таких же предателей?       Взгляд, тяжелый и безразличный, изучает зарешеченные лица, но цель одна — Микаса.       Она уже стоит между ним и клеткой Эрена. Не вызов — но безмолвная готовность. Стена из плоти и воли.       — Объясни это, — вместо приказа получается короткий хриплый выдох, выдающий его недомогание. Леви не скрывает это от нее. — Начни с того, кто они. И почему ты околачиваешься здесь посреди ночи.       Тишина становится абсолютной. Теперь очередь за Микасой.             Но отвечает не она.       — Леви Аккерман, — выплевывает с кашлем Эрен. Голос, сорванный страданием, но в нем — ни толики подобострастия. — Лик войны — так тебя называют? Мне казалось, ты… выше.       Леви отвечает почти ласково:       — Многовато позволяешь себе. Для того, чью судьбу я решу одним кивком страже.       — Угрожаешь обреченным? Серьезно? Мы все здесь на привязи. А ты — их самый верный пес. Думаешь, шерсть блестит — значит, не цепной?       — Эрен… — предупреждает его тот, что, очевидно, посмышленее.       Но он взрывается:       — Что «Эрен»?! Любезничать с ним?! Да из-за таких, как он, мы здесь!       — Мы здесь из-за твоих истерик, — чуть слышно шипит Энни.       Движение единственного благоразумного человека здесь — не порыв, а решение: он распрямляет плечи и, принимая на себя роль посредника, встает у решетки так, чтобы видеть Леви и быть увиденным им.       — Меня зовут Армин Арлерт, — спешит заговорить он, чтобы предотвратить перепалку. Голос его глуховат, но не дрожит. — Это Райнер и Бертольд, — он указывает на здоровяка и мрачного юношу. — Там — прекрасная Энни. Ну а Микасу вы уже знаете... — Прочистив горло, Армин неуклюже кланяется — жест нелепый, крайне неуместный, но это не издевательство, а надежда на взаимоуважение. — Я рад знакомству, несмотря на… обстоятельства. Молва о подвигах нареченного богом войны долетала и до наших окраин.       «Слишком юны для мятежников. Беглые рабы? Да, но, чтоб их, держатся уж больно уверенно…»       — До той самой разоренной деревни? — скрестив руки на груди, Леви ловит взгляд Микасы и не отпускает. Эта ее душещипательная история… чушь собачья — было ж ясно!       Ее брови сдвигаются, являя выражение не то неудобного негодования, не то — хотелось бы — вины; взгляд ищет поддержки Армина. И это короткое замешательство красноречивее всякого признания.       — Да, — все равно кивает Армин, располагающе приподнимая уголки губ. Его слишком взрослые, слишком усталые для мягких черт глаза умоляют о снисхождении к небольшой погрешности в правде. — Люди императора Элдии забрали пятерых сирот. Для… участия в боях на арене Парадиза. Мы не заговорщики, господин. Мы — пленники. Как и вы.       — Ложь, — немилосердно отрезает Леви, не меняя выражения лица.       — Конечно, ложь! — выпаливает Эрен. — Мы не как ты! Не такие же, как тот, кто прирежет любого за лишнюю порцию похвалы и бокал вина.       — Я не пью их вино, — парирует Леви.       — Ах да! Чистоплюй. Натираешь чашу до блеска, прежде чем сделать глоток воды. Разве не иронично? Ты отмываешь посуду от их прикосновений, но свое сердце отдал им без остатка. И даже не догадываешься, что они готовят тебе в награду!       — Эрен, пожалуйста... — Армин не оставляет попыток вразумить излишне бойкого на язык товарища.       — Разве я не прав? — тот резко оборачивается и, застонав, тянется к щекам. Боль, однако, не сильнее его ярости. — Он — орудие, И его, как любой инструмент, либо заменят, либо... — взгляд, полный необъяснимой ненависти и странного пророческого знания, впивается в Леви, — перекуют. Во что-то более уродливое. Но куда более полезное.       Этот мальчишка говорит обрывками, но каждое слово бьет в одну и ту же точку.       Леви наклоняет голову, незаметно сжимая в пальцах напоминающие о переломе ребра.       — Если есть что сказать — говори. Избавь меня от этих утомительных прелюдий.       Эрен откидывается на плащ, внезапно обессилевший. Выдох — и от исступления не остается ничего, кроме кислого запаха пота.       В разговор, пусть и неохотно, вступает Райнер:       — В самом деле, мы сейчас перегрызем друг другу глотки — и на этом закончится весь наш мифологический эпос. — Прежде чем обратиться к Леви, он некоторое время оценивает его, точно взвешивая и высчитывая плотность, и ухмыляется какими-то своим мыслям. — Скажи-ка прямо, лик войны. Ты поможешь? Или мы зря сотрясаем воздух?       Боль в боку Леви пульсирует в такт его тембру:       — Вам нужна моя помощь с быстрой переправкой в царство мертвых? Если нет — конкретнее.       — Подробности излишни, уж поверь, недомерок.       Армин аж всплескивает руками и снова подается вперед, припадает всем телом к прутьям.       — Райнер не хотел оскорбить! — начинает заверять он. Впрочем, примирительная тирада бессмысленна. — Но он прав, господин: мы не можем позволить себе доверие. Ни к вам, ни к кому-либо. А цепляемся за любую возможность, потому что в отчаянии.       Слышится фырканье недовольных услышанным. Какие нежные гордецы.       «Чужеземцы, пленные разведчики», — наконец заключает Леви, отсекая более невероятные версии. Прибыли с каких-то далеких земель, были схвачены, и жестокое обращение элдийцев с ними оставило Эрену эти шрамы. А Микаса… Микаса сумела улизнуть и затеряться в рядах гладиаторов. Это объясняет — в первую очередь — их нахождение здесь, их недовольство системой и даже их внимание к мелочам вроде привычек Леви Аккермана. А их просьба не что иное, как попытка завербовать полезного человека.       — Помощь, значит… — Леви повторяет это слово. Он издает подобие смешка — все, что позволяют ему полыхающие легкие. — Так боитесь смерти? Отличная новость: это обычное состояние для большинства здесь. Привыкайте.       — Зря ты встала между нами, Микаса, — тихо, но отчетливо говорит Эрен. В его голосе не упрек, а яростная досада, будто он стал свидетелем вопиющей стратегической ошибки.       Услышанное бьет в грудь с точностью выстрела подожженной стрелы, но скептицизм своевременно гасит разрастающийся пожар.       Леви находит взглядом зеленые глаза Эрена. «Между нами»? Вот сейчас? Прямо здесь, в этой дыре, где истекающий кровью сопляк заперт за решеткой, а он — на свободе? Какое самомнение, однако. Этот щенок не навредил бы Леви Аккерману, даже если бы Атакующий титан оторвал тому ноги.       Но «встала между нами»... Эти слова всколыхивают другое воспоминание.       Он смотрит на Микасу. И видит не предательство, а… долг. Свой. Перед ней. Ее иррациональный поступок на арене спас ему жизнь, но и приковал к ней обязательством. Ее тайны, ее преданность этим шумным призракам гипогея — теперь все это его ответственность. Его проблема.       А проблемы Леви решает по-своему.       Он хочет вздохнуть, но не получается. Грудь пару раз дергает кое-как сдерживаемый кашель.       — Я вас не видел. Не слышал. — Леви дает своим словам время осесть на скудные умы чужаков. — Возни с вами больше, чем вы того стоите, так что считайте это моей посильной помощью. И не испытывайте мое великодушие.       Их пути пересеклись случайно. Не ему играть роль их спасителя. И их палача — тоже.       Его взгляд, отягощенный новой головной болью, снова возвращается к Микасе.       — А ты — за мной.       Это не просьба. Это приказ сосуществовать. В нем нет угрозы разоблачения — лишь безраздельное право сильного. Потому что так положено. Потому что она — часть не только этой группы, но и его. Леви просто возвращает в относительно безопасные стены лудуса человека, за которого в ответе, — своего человека.       Микаса задерживает взгляд на Эрене — не за разрешением, а за молчаливым обещанием: я вернусь. И догоняет капитана.