I • VI

      Разница между жизнью под стенами арены и далеко над ними, где успеваешь видеть небо, настолько колоссальна, что у Леви с непривычки свербит в носу: пахнет цветами, оплетающими изгороди, специями, кисло-сладко — дорогими винами; а глаза слепит роскошь, торжество пурпура и золота. Даже солнце здесь печет иначе: выступивший пот не струится по телу, охлаждая, а остается липким налетом под туникой. Прислонившись к увитой глицинией перегородке в тени навеса какого-то напомаженного патриция из числа приближенных императора, он смотрит на арену, оставшуюся далеко внизу, чуть ли не с тоской. Под повязкой ноют ребра, напоминая о том, что не случайность и не стечение обстоятельств, а постыдный провал привел его сюда. Сплоховал — иначе начищал бы меч перед боем, а не дышал человеческим тщеславием. Но Эрвин настоял.       Он наблюдает, как внизу его отряд отбивается от очередного восьмиметрового урода. С Микасой их четверо — именно четверо могут распределить между собой роли, необходимые для победы над превосходящим по силе противником. Однако… «Жан рубит с маху, будто валит деревья, а не перерезает связки. Расточительно. Саша выдыхается, ее реакции непростительно запаздывают — пора усложнить тренировки на выносливость. А Конни слишком уж полагается на других. Непозволительная роскошь для гладиатора». Разум работает, пока тело остается предательски бесполезным.       Резкий толчок в плечо заставляет вздрогнуть. Острая, яркая боль пронзает бок. Леви оборачивается, и в его глазах, прежде чем он успевает приструнить их, вспыхивает та самая голая, животная ярость, которую он обычно приберегает для титанов.       Их глаза встречаются.       В ее — огромных, голубых, как само небо, — градация чувств и эмоций выстраивается в хорошо знакомую чемпиону Парадиза цепочку: раболепие, узнавание, ужас. Хрупкая, как певчая птичка, прислужница августы Имир замирает перед ним — змеем, готовым к броску.       — Простите, я… — ее голос неслышный, почти шепот.       Леви медленно расправляет плечи, сжимая кулаки, чтобы скрыть дрожь от приступа боли. Взгляд его, холодно оценивающий, до неприличия медленно движется по ней: от золотых волос, растрепавшихся по светлому лицу, до белеющих от напряжения пальцев рук, сжимающих поднос с опасно покачивающимися кувшинами.       Мысленно укоряя себя за невольную неловкость, Криста спешит опустить голову, под ресницами спрятать от чужого взгляда свои любопытные глаза.       — Чего лепечешь? — Леви не повышает голоса, тон его ровный, бесстрастный, но от этого слова делаются еще более колючими. — Я так сильно похож на чудовище с арены, что ты язык проглотила от испуга?       «Похож», — проносится в ее голове. Именно так. Он — живое напоминание о лужах крови, хрусте костей на зубах титанов и запахе содержимого кишок, о предсмертных криках и хрипах, которые ей приходится наблюдать, притворяясь, что это — зрелище. Его руки вспарывали глотки страшным тварям, и сейчас они сжаты в кулаки, будто в любой момент могут проделать то же самое с ней. Да, чудовище. И, кажется, оно читает ее мысли.       Криста поднимает взгляд, чтобы убедиться в своей правоте и ответить. Ее голос остается тихим и подобострастным, но слова звучат с отточенной четкостью:       — Прошу прощения. Ваш взгляд… такой же, как перед убийством. Я не была готова увидеть его здесь, на празднике. Это привело меня в смятение.       Между ними повисает молчание. Все в Леви Аккермане — его неудовольствие, скепсис, неприкрытый цинизм — на мгновение отступает перед шокирующей искренностью чужого оправдания. Он привык, что люди лгут, льстят, пресмыкаются перед ним. Но чтобы кто-то вот так смело, в лицо, назвал его взгляд взглядом убийцы...       Его глаза, все еще прищуренные, суживаются еще пуще. «Значит, так загляделась на чудовище, что аж забыла смотреть под ноги?» Он находит это предположение… приятным.       — Мне твои извинения, что титанам — молитвы, — его голос обретает привычную монотонность, стирая мимолетную растерянность. Но он замечает: в его уклончивом ответе скрывается не бездна презрения, а нечто иное — непроизвольное одобрение того, кто посмел назвать вещи своими именами.       Он собирается отвернуться, когда поблизости раздается до мурашек знакомый смех, который заставляет напрячься сильнее, чем любая физическая боль.       — Леви-Леви… — тянет Зик, качая головой. — Право, твое обаяние столь же немилосердно, как твои знаменитые гладиусы.       Леви неспешно поворачивает голову, и его взгляд становится абсолютно безжизненным.       — Советник Зик, — вялый кивок в качестве приветствия. — Ты прямо как сорная трава — всегда вырастаешь там, где не надо.       Улыбка Зика под густой бородой делается шире.       — О, не серчай. Я не имел намерения помешать вашему знакомству, встряв в милейшую беседу. Хотя, судя по всему, девушка отнюдь не очаровалась твоей… деликатностью. Крайне неуловимой. Все так, дитя мое?       Поправив позолоченные очки, Зик наклоняется к Кристе. Его рука тянется к ее лицу, и пальцы, холодные и сухие, с покровительственной бесцеремонностью касаются лба, ведут к виску, убирая выбившиеся пряди. В ловушке между двумя парами пристальных глаз она еле заметно вжимает голову в плечи, по горлу прокатывается проглоченная порция яда.       Леви следит за этим, не моргая. Выражение его собственного лица остается безучастным, но в плоском, как лезвие, взгляде вспыхивает и гаснет мимолетная брезгливость. Лицо Кристы становится открытым, чистым, но цена сего радующего глаз зрелища несоизмеримо высока.       — Свободна, — распоряжается Зик.       Какое-то время бдительный взгляд понтифика не отрывается от профиля Леви.       — Кажется, начинаю понимать корень твоего постоянного раздражения. С такими-то манерами сложно найти утешение в женских объятиях. — Он делает паузу, чтобы насладиться моментом. — Девушки тебя не любят, я прав?       Найдя происходящее на арене занимательнее, Леви отвечает с мертвецки холодным безразличием:       — Ошибаешься. Любовницам я нравился. — Он встречает настойчивую пытливость Зика пустотой своих глаз. — Особенно тем, которым платил достаточно для того, чтобы они могли обучиться какому-нибудь полезному ремеслу и заработать на хлеб не под очередным корчащимся от натуги стариком.       — Как… самонадеянно со стороны раба.       — Практично, — поправляет Леви. — Меньше шансов, что одна из них придумает прибежать ко мне в соплях и с животом.       Кажется, это действительно веселит Зика — добродушно рассмеявшись, он панибратски хлопает Леви по спине. Стиснув челюсти и сощурив глаза, тот претерпевает приступ вызывающей тошноту боли.       Появление Эрвина подобно восходу: беззвучное, мгновенное меняющее расстановку сил.       — Советник, — вежливо приветствует он. — Прошу прощения, что прерываю. Есть ряд вопросов, которые мне необходимо обсудить с капитаном Леви наедине.       — Какая досада, — притворно сокрушается Зик. — Ну что ж, не в моих правилах мешать ланисте муштровать своего гладиатора. — Он бросает на Леви взгляд, полный снисходительного любопытства, словно в ожидании, что же будет, когда унижение впитается в кожу. — Надеюсь, вышколенность сделает следующее твое выступление на арене грандиознее последнего. — Он даже не старается не ухмыльнуться, прежде чем медленно, с театральной неторопливостью удалиться.       Однако скудная гримаса неудовольствия на лице Леви — выражение обычное.       — Намеренно провоцируешь советника? — интересуется Эрвин, занимая место рядом.       — Развлекаю скучающего говнюка.       — А Криста Ленц… Теперь и она мишень для твоих упражнений в сарказме?        А вот неловкость, живая и колючая, — редкий гость. Брови Леви смыкаются, и над переносицей образуется едва заметная вертикальная складка.       — Я не нарочно… нагрубил. — Проклятье. Признавать это вслух неудобно и болезненнее, чем терпеть все ядовитые уколы Зика. — Неряха столкнулась со мной — старые раны заныли. Вышло не очень.       — Эта «неряха» — одна из немногих, кого Имир действительно близко подпускает к себе. Доверие такой особы — ресурс не менее ценный, чем сила и ловкость. Было бы неразумно отталкивать ее... излишней прямотой.       Леви не отвечает: это не упрек, а стратегическая корректировка. Он, она — фигуры на доске. Разница только в тех, кто их передвигает.       — Разузнал что-нибудь о помявшем меня здоровяке?       Помедлив с ответом, Эрвин сообщает:       — Будет еще один бой.       Наскоро прикидывая свои перспективы, Леви поднимает хмурый взгляд.       — Я буду готов через пару дней.       Эрвин, однако, качает головой:       — Атакующего титана выпустят на арену сегодня.       Леви так и застывает, смотря на него снизу вверх. Последующие слова выходят не сразу, теряясь где-то в перехваченном нарастающей тревогой горле:       — И кого они бросят ему на съедение? Осужденных? Это ведь не будет боем. Казнь.       Внезапная догадка ржавым гвоздем пропарывает мысли: подземный храм, те пятеро, запертые в клетках, — что явно неспроста. Затравленные, некормленые, невесть сколько прозябающие без света среди куч собственного дерьма. Их и без того скверная участь может статься самой незавидной, ежели тот, кто пленил их, вознамерится избавиться от некогда в чем-то здорово оплошавших сопляков.       Леви намеревается задать давно заготовленные вопросы и рассудить, сколько уже может быть известно Эрвину, прежде чем выложить все факты, не опасаясь за сохранность жизней: своей, его и того молодняка.       Однако звучит глухое:       — Нет.       Одно слово. Одно слово, сказанное командующим так, что становится ясно: кто-то из гладиаторов обречен на смерть. Действительно страшную смерть. Кто-то из знакомых, друзей… Кто-то юный, полный сил и неодолимой жажды жизни, пусть и в их мрачном мире за стенами арены.       — Я понятия не имею, откуда взялся этот титан. — Эрвин облокачивается сохранившейся рукой на изгородь, и его плечи теряют привычную прямоту. Он проводит ладонью по волосам — крошечная уступка усталости, столь красноречивая в своем почти незаметном проявлении. — Легионеры не смогли бы провести его незаметно. Напрашивается вывод: он был схвачен давно, еще до моего назначения, возможно. Но где его скрывают? Я осмотрел каждую клетку с титанами в катакомбах Парадиза, каждый камень... — Тревога Эрвина настолько осязаема, что под палящим солнцем становится зябко. То ли дело в ощущении — том самом, которое посещает Леви все чаще: свербящая неудовлетворенность тем, что все фрагменты мозаики перед ним, а он все никак не может найти тот единственный угол зрения, под которым они сложатся в роковое целое. — Я уверен в одном: это не просто новое развлечение для знати. Это — демонстрация. Но демонстрация чего? — Эрвин задумывается, и его взгляд теряется в очертаниях арены. — Нас приучили, что титаны — угроза, которую можно приручить, превратив в зрелище. Но Атакующий титан ломает эту парадигму. Он не зверь. Он — противник.       Неоспоримый факт: титаны для этого мира — такая же неотъемлемая часть пейзажа, как стадо овец на склоне холма или ястреб в небе. Они были всегда. Даже умозрительные споры об их происхождении считаются дурным тоном среди философов: все равно что гадать, откуда берутся комары. Лишь Ханджи Зоэ, жрица-весталка, с маниакальным упрямством твердит, что видит в их глазах «отблеск божественного». Остальных же устраивает практическое решение вопроса существования исполинских чудовищ, найденное предками императора: отлавливать их и казнить на арене. Нынешний же довел кровавый ритуал до совершенства, посвятив условную «неделю» сражений с ними дню рождения дочери. Что в этом всем является значимым и стоит внимания, а что лишь стечение обстоятельств? Пока не ясно.       Но Атакующий титан не просто особый вид гигантов. Он — отрезвляющая пощечина.       Для сенаторов на трибунах — напоминание о том, что угроза на землях Элдии реальна. Что золото, уплаченное за каждую голову титана, и каждый гладиатор, павший на арене, — не напрасная жертва, а цена их спокойствия. Это оправдание системы перед лицом ее дороговизны.       А для Эрвина Смита он — предупреждение. Зачем империи, имеющей в своем распоряжении тысячи гладиаторов, каждый из который — прямая угроза существованию титанов в принципе, оттачивать их клинки о столь опасное точило? И если это лишь разминка, то впереди — бездна, по сравнению с которой сегодняшнее покажется утренней тренировкой. В эту пропасть нельзя ступать, не зная правил. И цена первой разведки будет высокой…       — Микаса, — ее имя срывается с губ вместе с тихим, почти неосязаемым выдохом. Казалось бы, случайность, но в горле уже стоит привкус принятого решения, горький, как пепел. А затем разум Леви Аккермана — отполированный до блеска инструмент — выносит вердикт: — Пусть против него выйдет Микаса.       Он ловит на себе понимающий взгляд Эрвина. Вот же ж гадство… Как два палача, готовящихся привести в исполнение один и тот же смертный приговор.       — Ты хочешь отправить на бой ее? После того, как она спасла тебе жизнь?       — Я хочу отправить на бой единственного человека, у которого есть хоть какой-то шанс не быть растоптанным в первое же мгновение. — Он не посылает ее на смерть. Приносит в жертву. И все ради призрачной возможности понять, от какой чумы все они вскоре начнут умирать. — Все остальные — это уже трупы. Она, по крайней мере, заставит эту тварь пошевелить задом. — Пауза. — Или пойду я.       Эрвин не оспаривает безжалостную логику этого выбора.       — Она погибнет, — звучит не как возражение, а как оглашение цены выживания всех тех, кого можно будет бросить в бой после.       Леви вдруг настигает осознание, острое, как клинок, — и вонзается в самое нутро. «Ваш взгляд… такой же, как перед убийством», — эти до скрипа честные слова оказались не упреком, а пророчеством. Так и есть. Он только что совершил убийство.