I • VIII

      Пар, густой и молчаливый, клубится над зеркальной гладью воды, застилая очертания мраморных колонн. Он обволакивает, просачивается в поры, вытесняя собой все мысли, все тревоги. В этой белой мгле так легко раствориться, стать бесплотным духом-хранителем — невидимой юноной.       Криста медленно погружается в воду, сперва обжигающую кожу, но неизменно смягчающуюся, принимая ее усталое тело. Она чувствует, как мышцы ее спины, живота и ниже понемногу разжимаются. Вода встречает ее, как родную, и она просто закрывает глаза, позволяя теплу забирать тяжесть.       В такие дни Криста кажется самой себе особенно ущербной, испорченной, но здесь, в этой молочной дымке, где мир теряет четкие грани, можно перестать думать, перестать стыдиться. Перестать притворяться. Можно быть просто… женщиной, единственное предназначение которой — чувствовать, как ноет и истекает ее тело.       С тех пор как оно изменилось, став взрослым и проблемным, мир вокруг заговорил с ней иначе. Те же голоса, что прежде звучали снисходительно, обрели новую, острую нотку — не сострадания, а брезгливой обеспокоенности. Грязная кровь. Ее клеймо. Вина матери, которую она несет в своих венах. Падшая женщина не могла даровать дочери чистоту — и ежемесячно, с неумолимостью лунного цикла, тело Кристы напоминает об этом. И даже всеведущий Зик Йегер, великий понтифик, годами сопровождавший ее молитвы в самых далеких и позабытых храмах по всей Элдии, нашел лишь одно лекарство от порочного наследия: регулярное выведение скверны.       Но именно этот изъян открыл ей двери в эти роскошные, священные термы при храме Весты. Горькая ирония: с личного дозволения самого императора, Кристу Ленц пускают сюда, в оплот ритуальной чистоты, дабы смыть то, что, по его мнению, составляет саму ее суть — грязь, переданную с материнским молоком.       Теплая вода мягко окутывает, приглушая тупую боль внизу живота, и на несколько драгоценных мгновений Криста разрешает себе получать удовольствие.             Она опускает взгляд. Вода вокруг ее бедер медленно мутнеет — зримое воплощение ее проклятия и причина этого временного, жалостливого отпущения. Сначала это лишь легкое розовое облачко, танцующее у ее ног. Потом оно темнеет, расползается алыми прожилками — ядовитые лозы женского естества. Вскоре вся вода будет отливать тусклым, ржавым багрянцем. В первый раз, пару лет назад, юную Кристу чуть не стошнило от ужаса и отвращения. Теперь же она смотрит на все это с отрешенной покорностью. Привыкла.       Лекарственные травы делают свое дело, расслабляя мышцы и затуманивая сознание.       Криста пытается поднять и приложить ко лбу руку — бледную, с контрастно алыми потеками на коже, — но та кажется чужой и неподъемна.       Голова становится тяжелой, будто налитая свинцом, и в то же время невесомой, готовой оторваться от плеч. Медные огни в нишах мутнеют, расплываясь перед глазами в нечеткие сияющие ореолы. В ушах нарастает пронзительный звон, заглушающий гул сердцебиения, плеск воды. Все. Кроме мыслей.       У ее положения много названий, но в сознании всегда всплывает самое безнадежное — незаконнорожденная. Оно, как никакое другое, напоминает о пропасти между ней и Имир. Официально именно Имир — дочь императора. Криста же — ошибка, ее существование — постыдная тайна.       Темнота накатывает не волной, а внезапной, беззвучной лавиной. Не сопротивляясь, Криста перестает быть здесь, растворяясь в бездонной, бархатной пустоте, где нет ни боли, ни стыда.             Когда сознание возвращается, вода в бассейне уже остывшая, отдавшая окружающему воздуху последнее тепло и унесшая с собой хрупкую иллюзию покоя.       Криста не без труда поднимается на ноги, едва чувствуя их. Мраморный пол немилосердно леденит босые ступни, возвращая к реальности. Все тело дрожит — и от прохлады, и от внутренней разбитости, пронизывающей до самых костей.       Она подходит к высокой медной амфоре. Ледяная струя обрушивается на голову, сбивая дыхание; смывает остатки крови и последние следы забытья.       Еще раз.       Вода стекает по лицу, смешиваясь с внезапным горем, обжегшим соленой влагой бледные щеки.       Нарочито мерно дыша, чтобы согреться, Криста насухо вытирается льняным полотенцем. Ткань калечит кожу, оставляя легкое жжение, — и в этом болезненном ощущении есть странное утешение: подтверждение того, что она еще чувствует, еще жива, несмотря на то, что ее место — выгребная яма.       Она облачается в простую белую тунику до пола. Чистую, что — после нее — ненадолго.       Криста идет, мягко отталкиваясь ладонью от каменных стен. Ей нужна великая весталка: та всегда ждет ее после омовения — с новыми травяными снадобьями, с вопросами о самочувствии, о самых сокровенных ощущениях.       Мокрые волосы липнут к шее, кожу покалывает. Под глазами — густые фиолетовые тени усталости и боли. Криста Ленц — воплощенная уязвимость, живое доказательство собственной неполноценности, выставленное напоказ холодному граниту колоннад.       И именно в этот момент, у входа в целлу, она видит… его.       У алтаря для благовоний и возлияний — Ханджи Зоэ. Но жрица богини Весты, в священное хранилище которой не имеет доступа ни один мужчина, отнюдь не в одиночестве. Перед ней, спиной к Кристе, знакомая фигура в темной тунике. Плечи, хранящие память о тысячах сражений, несгибаемый стан, узнаваемый даже без доспехов…       Заметив чужое присутствие, Ханджи чуть приподнимает бровь, и этот жест заставляет Леви обернуться.       Его взгляд не молниеносный удар, а медленное, неумолимое погружение лезвия. Он скользит по бледному, исчерченному усталостью лицу юной девушки, по темным от воды прядям, прикрывающим ее еще только-только налившуюся грудь, по стройной фигуре, облаченной в белую ткань, которая внезапно кажется ей прозрачной, выдающей все ее тайны и всю ее немощь.       И в его серых, как пепел, глазах нет ни капли привычного Кристе отвращения или насмешки — той, мужской, от которой ее переворачивает. В них все та же усталая всевидящая ясность. Ясность, которая видит сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь годы притворства. Видит не «грязную кровь», не бремя происхождения, а просто… человеческую боль.

***

      Леви находит ее именно там, где она проводит все свое время, — в святилище. Пылинки пляшут в бледных столбах света и, словно устав, ложатся на свитки, разостланные перед ней. Ее взгляд заострен, губы беззвучно шепчут не то молитвы, не то заклинания. Пальцы бережно касаются выцветших рисунков, ведут вдоль бесчисленных строк, сверху вниз — по столбцам, испещренным тайными знаками.       На поверхности алтаря, над которым она склонена, инструменты, истинное назначение которых ведомо лишь самой жрице: скребки, иглы… Рядом — ряды стеклянных и терракотовых сосудов, наполненных жидкостями всех оттенков мутного: от болотной зелени до темного, как запекшаяся кровь, багрянца.       Воздух, еще не успевший прогреться, холоден и тягуч. Он вбирает в себя запахи прошедшей ночи: горечь сушеных трав и приторную сладость гниения, едкий дух уксуса.       Это место зовется храмом Весты, богини домашнего очага и чистоты. Но в утреннем сумраке, среди блеска стали и стекла, оно больше похоже на нечто среднее между усыпальницей, лазаретом для безнадежных и пыточной, где препарируют тайны жизни и смерти.       Несколько дней Леви жил с новым знанием — осколком, застрявшим в кровоточащей плоти сознания. Оно переворачивало все с ног на голову, выворачивало наизнанку. Крушило его мир, державшийся на простых и жестоких аксиомах: «на арене — титаны», «титаны — враги», «он — убийца титанов». Но…       Те титаны — это люди. А эти люди — боги.       Ладно. Глубокий вдох — и... Пытаясь переварить это, он задыхался почти буквально.       Леви пробовал жить по-старому: командовать, тренировать и тренироваться, есть, спать. Но каждое движение отзывалось эхом услышанных в подземелье слов.       Микасу он видел лишь урывками; мельком — в сутолоке столовой, краем глаза — в коридорах. Он ловил ее взгляд, пытаясь найти хоть что-то прежнее, но она отводила глаза, погружаясь вглубь того же безмолвного кошмара, что и он. Они стали сообщниками в преступлении, совершать которое не намеревались. И в ее лице он читал тот же вопрос, что мучил его самого: «Как жить, пролив кровь не чудовища, а пленного божества?» Слова, которые ей следовало бы услышать, застревали в горле Леви. Что он мог сказать? «Прости, что заставил тебя зарубить подругу»? Или: «Хорошо, что ты уцелела, вовремя разделавшись с той девочкой — премерзкая была тварь»? Любая фраза звучала бы как издевательство или оправдание. И то и другое — надругательство над их общей болью.       В конце концов, он отправился за ответами в то единственное место, где не стал бы их искать, — прямиком в обитель непорочности. И одержимости Ханджи Зоэ.       А ведь она всегда смотрела на мир сквозь призму божественного, видя в титанах не отвратительных тварей, а древних, непостижимых идолов. Раньше, как и многие, Леви считал это бредом чудачки. Теперь же ее безумие кажется ему чуть ли не единственным, в чем таится крупица жуткой, неоспоримой правды, ради которой он готов наплевать на все запреты и переступить любой порог.       Ханджи отрывает взгляд от пергамента не сразу. Сначала замирает ее палец, расчерчивающий линиями текст. Потом медленно, будто тяжесть мысли тянет вниз, поднимается голова; несколько отросших прядей выбивается, обрамляя вытянутое лицо.       Наконец ее зрачки сужаются, фокусируясь на Леви. В глазах нет удивления — лишь ненасытное любопытство, точно он — редчайшая реликвия, требующая тщательнейшего изучения.       — Вот это да! — восклицает она. — Прошу, скажи, что ты пришел предложить свое тело науке, и я прощу тебе твое дерзкое вторжение в храм. Я так мечтаю взглянуть на мышечную структуру того, кто выжил после встречи с Атакующим!       — Позже, — отрезает Леви без интонации — констатация факта. Он приближается к алтарю, давно утратившему свое прямое назначение, взгляд поневоле выцепляет бесформенное содержимое пары посудин. — Ты все копошишься в потрохах титанов?       — Это вот твоя оценка моего вклада в познание тайн мироздания? «Копошишься»? — Ханджи насупливается, но уже через пару мгновений расплывается в улыбке: — Впрочем, ты прав! — еще один слишком громкий для храмовых сводов возглас. — Да, я копошусь в них! Режу и изучаю. Священный долг весталки — хранить огонь, — махнув рукой на вечное и неугасимое священное пламя, она поднимает палец и поучительно качает им в такт произносимым словам, — но, мой дорогой, знание… оно горит ярче и жжется посильнее. — Ханджи приникает к ближайшей посудине, лаская стекло там, где внутри темнеет сгусток, увязший в полупрозрачной жиже. — Такая сложная божественная анатомия в таком уродливом создании… — благоговейно тянет она. — Какое дивное кощунство!       Ханджи уже не здесь.       Прочистив горло, чтобы вернуть ее внимание, Леви бросает небрежное, но выверенное:       — И за все это время ты не обнаруживала ничего… чересчур странного?       Он делает вид, что заинтересован изображениями богов-покровителей: ну и кто из этих великовозрастных бородачей Эрен? Но все его существо — натянутая струна. Он готов ловить малейший отзвук ее дыхания, шелеста шерстяных одежд, сдвинется ли тень на ее лице.       — Странного? Милый мой, они все целиком и полностью состоят из «странного»! В их жилах — кровь и пар. Они переваривают пищу, не оставляя отходов. Они не спариваются — не размножаются вообще, но их популяция растет. Их единственная уязвимость — шея — и она же единственная вообще ничем не примечательна. Они… — Ханджи обрывает саму себя на полуслове, ее глаза, как после припадка, вдруг становятся яснее. — Ты не о об этом «странном»… О другом. О том «странном», которое не вписывается даже в их странность. Как у Атакующего или Женской особи.       А вот и ответ: что-то все же отличает гигантов с мозгами от их собратьев поменьше и поглупее. Леви вяло довольствуется тем фактом, что ему не придется примиряться еще и с неумышленным геноцидом разумных существ.       Ханджи сухо усмехается.       — Какой сообразительный мифологический герой. Ты пришел ко мне за ответами, но у меня здесь только… еще больше вопросов. — Она подходит ближе, почти вплотную, заслоняя собой прочий мир; тень ее фигуры накрывает Леви с головой. — И все же я не отпущу тебя ни с чем, Геркулес. Слушай... — ее шепот становится страстным, а в заволокших радужки зрачках уже разгорается огонь одержимости. — У меня есть план. Намерение... Заполучить тело Женской особи! Представь: вскрыть божественную плоть, заглянуть в самую суть того, что за гранью человеческого понимания!       Леви внимательно смотрит на нее, и его охватывает странное чувство — смесь жалости и уважения. Ханджи Зоэ, сама того не ведая, рвется к той же правде, что и он. Только ее правда облачена в веру, а его — в прагматизм.       Внезапно взгляд жрицы остывает, бровь ползет вверх. Леви оборачивается, ведомый ее вниманием к чему-то за его спиной.       Криста Ленц. Она бледна, как мрамор, и, кажется, так же хрупка: движется медленно и осторожно, будто одно лишнее усилие — и по мышцам пойдут трещины.       — С тебя всю кровь спустили, что ли? Белая, как известь, — без обиняков бросает Леви.       — Леви! — в возмущении вскрикивает Ханджи. — Мы в святилище. А ну-ка, попридержи свой язык. — Повернувшись к Кристе, она сменяет гнев на почти что материнскую мягкость: — Не слушай его, золотце. Ты плохо себя чувствуешь?       Криста лишь беззвучно качает головой, не отрывая взгляда от каменных плит под ногами.       Засуетившись вокруг алтаря, Ханджи достает что-то из-под него и спешит к Кристе.       — Вот, возьми, — она протягивает ей небольшой ларец из темного дерева. Намеренно елейный голос обволакивает, но ее пальцы стучат по крышке с нервным нетерпением. — Это пригодится тебе в ближайшие дни. Травы, которые я использовала для пропитки… помогут от болей.       Криста берет ларец, прижимает его к груди, как самое ценное, и, пробормотав слова благодарности, торопится уйти.       — И, Криста… — Ханджи окликает ее уже не столь заискивающим тоном. — Не забудь вернуть.       — Разумеется, — выговаривает та и исчезает за пределами нефа.       — Бедная девочка, — вздыхает Ханджи, с преувеличенным сочувствием провожая ее взглядом. — Хрупкое сложение, слабая кровь... теряет ее слишком легко. Жаль. Если она не будет следовать моим рекомендациям, рано или поздно ее убьет малейшая царапина.       Но Леви уже не слушает ее причитания.       «Слабая кровь», — мысленно повторяет он и тут же отмахивается от того, что его не касается. Это позже.       Его мозг, натренированный на расчет траекторий удара, щелкает, словно механизм катапульты, отправляющий снаряд прямо в цель.       Криста Ленц служит августе Имир. Дворец для нее — что для него арена: знает каждую щель в стене. Она видит и слышит то, что никогда не дойдет ни до Эрвина, ни до гладиаторов тем более.       Эти мысли не делают ему чести. Они излишне циничные, грязные. Но в мире, в котором богов казнят руками рабов, старые правила больше не работают. Хаос в голове Леви наконец обретает какую-никакую форму. Форму скромной девушки с глазами, полной незаслуженной боли, которая только что стала точкой приложения его силы для первого шага.              Свет режет глаза, ступени храма плывут белыми волнами. Каждый шаг — это испытание, внутренняя борьба с тяжестью, что тянет Кристу вниз, к разогретому камню, на который так и хочется сесть, чтобы не упасть. Но в висках стучит: торопись.       Криста не успевает спуститься и на пару ступеней, как за спиной раздаются быстрые шаги. Она оборачивается — и замирает. Леви Аккерман. Его фигура резко контрастирует на фоне бледной дымки, окутывающей фасад храма.       — Криста, да?       Она непроизвольно вскидывает брови. Слышать свое имя из его уст — странно. Она неловко кланяется, хотя разум протестует: он же раб. Но раб, чьим именем муштруют преторианцев. Все в ней путается.       — Хотел спросить о дочери императора, — начинает Леви, подходя так близко, что Криста прячет за спину ларец — красноречивое доказательство ее позорного недомогания. В его позе все та же, что и всегда, неумолимая статика. Он — каменная глыба, а она — песчинка, которую вот-вот сдует ветром. — Довольна ли она играми, проводимыми в честь дня ее рождения? Все ли… нравится?       Вопрос висит в воздухе, нелепый и неуместный. По спине Кристы бегут ледяные мурашки, а изнутри поднимается горячая волна слабости. Ей нужно бежать. Сейчас. Найти укромное место и открыть этот проклятый ларец, пока не стало слишком поздно. Внизу, в самом нутре, пульсирует назойливая боль, живая и влажная.       — Имир… всегда милостива, — выжимает она.       Взгляд Леви — безразличный и оттого еще более тяжелый; он изучает ее бледное, с отблесками испарины на коже лицо. Неопределенный ответ бесполезен. Но где-то под ребрами щемит странное напряжение — не любопытство, а смутное, но настойчивое желание продолжить. Еще один вопрос вырывается до того, как Леви осознает, что это лишнее:       — Ну а тебе?       Звучит чуть резче, чем хотелось бы.       Удивляясь самому себе, Леви ловит легкую дрожь светлых ресниц в ответ, вдох, размыкающий розовые губы.       Криста отводит взгляд, и он застревает где-то на уровне его ключиц — лишь бы не видеть этих пронзительных серых глаз. Она мысленно умоляет: «Дай же мне уйти…» Но он не отпускает.       — Мне? — беззвучно шевелит губами Криста. Воздух сгущается от неловкости: этот вопрос не для таких, как она. Разве ее мнение имеет значение? — Я... просто наблюдаю, — выдыхает она шепотом, полным отчаянной жажды сказать больше, поделиться с тем, кто, вероятно, одернет ее, но совсем не так, как другие: не осторожничая — жестко и с извращенной честностью.       Но ее смелости хватает только на неуверенный шаг в сторону. Ей пора. Однозначно. Пусть это и выглядит как побег от внимания, чуть ли не насильственного, однако.       Леви парирует ее движение, как удар, — перекрывая путь одним шагом. Криста отшатывается от внезапно сильного аромата чистоты, чуть не натыкаясь на его грудь.       — Я спрашиваю, потому что… это важно, — слова выходят раньше, чем он успевает их взвесить, — чуждые и слишком пафосные. Привычка рубить с плеча, а не подбирать выражения. — На арене все просто: есть зрители, есть зрелище. И я хочу понять, что делает зрелище… стоящим. Для нее. — Пристальный взгляд Леви повторяет путь капли воды, под тяжестью своего веса упавшей с кончиков волос Кристы на обнаженную кожу шеи и ниже. — Моим ребятам было бы отрадно знать, что та, ради кого льется их кровь, видит желаемое.       Криста почти не дышит. Впервые за долгое время кто-то не просто требует от нее, а спрашивает… Пусть речь и идет о дочери императора — не о ней.       В ее растерянности рождается странная отвага:       — Она не хочет крови, — тихо, но четко говорит Криста. — Она хочет, чтобы гладиаторы оставались в живых. — Сказать такое — преступление. В мире, где один человек может установить цену другому, пожелать рабам просто… жизни. — Искусство в великолепии бойца! — спешит добавить Криста, больше не приукрашивая своей правдой чужую. — Так сказала Имир.       Леви внимательно смотрит на нее. Во взгляде проскальзывает нечто вроде… интереса. Не к ее словам, а к абсурдной ситуации: в какой момент он решил, что в болтовне двух рабов откроются фундаментальные истины?       — С великолепием, знаешь ли, проблема, — он не смеется, говорит без злорадства. — Сломанные ребра… как-то плохо сочетаются с этим понятием. Или, скажем, откушенные конечности. Раздавленные головы. — Он говорит это не для того, чтобы обидеть. Говорит, потому что это — правда. Жестоко. Но в его жестокости нет злого умысла. Лишь тяжесть знания, которым он делится. По-своему. Так, как умеет.       И эта самая тяжесть вдруг становится для Кристы физически непереносимой. Неподвижная фигура напротив двоится, расплывается... Она делает порывистый шаг назад, но тело, истощенное болью и потерей крови, отказывается слушаться. Ноги подкашиваются. Она не падает, но...       Леви непроизвольно подается вперед. Но прежде чем он успевает сделать шаг, чья-то рука ловит Кристу под локоть.       — Капитан! — звенит уверенный голос. — Вот уж не ожидала встретить тебя здесь. А в такой-то компании — тем более.       Криста, придя в себя, видит невысокую, но крепко сбитую девушку в идеально подогнанной лорике, под мышкой — галеа с плюмажем из красных перьев. Коротко остриженные волосы цвета меди, дерзкий прищур карих глаз, смотрящих с любопытством, но без участия. Живое, смелое воплощение силы — полная противоположность той бледной тени, которую все еще придерживает ее твердая рука.       — Петра, — кивает Леви, сдержанно восстанавливая дистанцию. В голосе — несколько натянутое подобие какой-никакой непринужденности.       Петра Ралл. Гладиатор, чья слава когда-то уступала лишь его собственной. Та, что, достигнув пика, не стала дожидаться неминуемого конца на песке, а проложила себе путь в легионы — редкая привилегия для горстки избранных.       — Вижу, ты ничуть не изменился, — внимание Петры утопает в Леви, но хватка не ослабевает, будто Криста — трофей или улика. Ее взгляд, быстрый и опытный, пробегается по ней — в глазах вспыхивает не ревность, а скорее насмешливое недоумение: зачем ему это жалкое создание? — Выглядишь безупречно: ни одного нового шрама, лишнего синяка, — от восторга ее и без того яркая, как само солнце, улыбка становится еще более ослепительной. — Что за нужда пригнала тебя в эту… обитель невинности? Тебе до тошноты противны места, где не льется кровь, уж я-то знаю.       Криста непроизвольно сводит колени: не льется, как же...       Леви бросает дежурные фразы в ответ, но она замечает мельчайшее, недоступное постороннему: как поза Петры зеркалит его стойку, создавая замкнутый контур, в который нет входа для третьего. Они не просто знают друг друга — читают друг друга с полуслова, полувзгляда. А сама она оказалась внутри немого диалога, где у нее нет ни реплики, ни права на присутствие.       Глаза Петры на мгновение возвращаются к Кристе, и в них — очевидное послание: «Его интерес к тебе — случайность. Ошибка, которую я сейчас исправлю».       Она обращается к нему с той же сладостью в звенящем сталью голосе:       — Знаешь, у нас освободилось место для человека с твоими талантами. Каструм — это тебе не лудус. У нас ценят голову на плечах, а не только умение размахивать мечом. Скажи, тебе не надоело быть забавой для всех этих… — выразительная пауза сопровождается не менее выразительным похлопыванием ладонью по руке Кристы, — неженок? Уверена, да. Так, как тебе мое предложение?       — Заманчиво, — отрезает Леви.       Мыслями он далеко.       Свободные места в легионах не пустуют и дня. Значит, кто-то из гладиаторов — какой-нибудь удачливый дурак из числа его ребят — может законным образом обойти запреты, накладываемые манумиссией, и, став вольноотпущенником, вступить в ряды элдийской армии. Хороший шанс для них. Для него — нет. Никогда.       В ответ мышцы в теле Петры ощутимо напрягаются. Вскинув брови, она смотрит чуть ли не нагло, с вызовом:       — Мы могли бы снова работать вместе! Помнишь, как хорошо у нас все получалось?!       Восторг Петры становится одновременно спасением и пыткой: пока она говорит, Криста успевает перевести дух. Она не смотрит ни на кого, ровно дышит, и…       Это происходит.       Скопившееся тепло, проступив, влагой стекает по внутренней стороне бедра. Позор, горячий, липкий и неумолимый, заливает ее лицо краской.       — Я… мне нужно идти! — выпаливает Криста, вырывая руку. Она отскакивает в сторону с неожиданной для себя и других прытью. Сердце колотится в ужасе от близости Леви Аккермана в такой момент, настойчивой безжалостности Петры Ралл в такой момент и от надвигающегося краха остатков ее самоуважения.       — Простите!       Она сбегает по ступеням, спотыкаясь и чуть не падая.       Леви пристально смотрит ей вслед. «И что ее сдернуло?» Никакой резкости с его стороны, никакой — со стороны Петры. «Так бегут, когда вот-вот стошнит…»       Его фундаментальное непонимание выражает обескураженное:       — Проклятье.       — Ты чего это? — в веселом голосе Петры натянутая легкость. Она подходит ближе, закрывает собой стремительно удаляющуюся фигуру Кристы. — Только не говори, что это было свидание. Она же из дворцовых… и какая-то совсем несчастная. О, не перестарайся с помощью, если вдруг решил поиграть в героя из сказок! — Она смеется, но смех сухой, беззвучный, а глаза пристально следят за малейшими изменениями в его лице.       — Вздор. — Леви наконец уделяет все свое внимание ей. — Это был обыкновенный допрос.