I • IX

      Мысль, точная, как факт, не покидает голову Леви: свободные места в легионах не пустуют и дня. Если Петра здесь и тратит на него время — легаты легионов наверняка уже не раз постучались к Эрвину. Пока Леви торчал у храма, увлекшись прислужницей дочери императора, ими обсуждался подходящий кандидат. Что ж, для любого гладиатора все лучше, чем статься сожранным титанами на арене… «Да уж. Можно статься сожранным титанами за стенами Парадиза», — поправляет его собственный цинизм.       Он входит в таблиниум без стука. Эрвин сидит за столом с письменными принадлежностями, единственная рука лежит поверх разложенных перед ним пергаментов: разумеется, формальности уже соблюдены... Напротив — Дот Пиксис, легат, командующий экспедиционным легионом, чье имя солдаты шепчут с тем же почтением, что и имя консула. На его лице морщины, вырезанные не годами, а грузом одной-единственной ответственности: могущество Элдийской империи как целого; отдельные жизни для него — статистика.       Этот не станет торговаться, уговаривать. Он будет давить. Неподвижной глыбой своего авторитета.       Леви располагается у ближайшей стены. Их взгляды не задерживаются на нем, покуда над лежащей на столе судьбой будущего легионера не прекращается обсуждение сделки. Впрочем, с Пиксисом это не сделка, не покупка — реквизиция. Изъятие им ресурса.       — Я беру ее на службу империи, поэтому должен быть уверен, ланиста Эрвин. Она здорова? Чиста? Солдат империи не может иметь ничего своего… личного, понимаете? Ни прошлого, ни привязанностей в настоящем, ни тем более будущего вне системы. В отличие от лудусов, мы не можем позволить себе содержать… бракованных.       Эрвин не двигается, его спина — прямой железный прут, вогнанный в землю давлением в этих стенах.       — Мои люди не товар с уценкой или без, легат. Я ручаюсь, что она сильна и вынослива — этого должно быть достаточно.       — Ее сила — дар богов Элдийской империи. — Пиксис вразумительно стучит костяшками пальцев по столу. — Но мне нужны гарантии, что она не принесет в казармы рабские болезни. С девочками всегда приходится перестраховываться. Их тела… непредсказуемы. Но, поскольку все, что в них есть, впоследствии будет принадлежать легиону, важно знать, каково ее текущее состояние.       Леви усмехается, чем на мгновение привлекает внимание к своему присутствию. В армии «перестраховаться» с девочкой — это выяснить не беременна ли она, не заразна ли, и выставить ее на общее пользование. Тактика по уничтожению индивидуальности и созданию идеального, обезличенного воина.       И тут его осеняет. Прозрение бьет не в голову, а под дых. Не «она», не «ее»…       Микаса. Дот Пиксис пришел забрать Микасу.       Та, что появилась из ниоткуда. Та, о чьем прошлом не знает никто. Новая, загадочная. Чужая. В лудусе, где венерические болезни кочуют с соломы на солому быстрее, чем вши, ее предположительная девственность не просто атрибут. Это — удобство. Весьма дорогостоящее, к слову. Та самая гарантия отсутствия лишних проблем с интеграцией в пресловутую систему.       Леви отталкивается от стены, и его очевидная готовность вступить в дискуссию, на время обрывает разговор. Пиксис оборачивается. Его оценивающий очередной ресурс взгляд медленно ползет снизу вверх. Но с этим ресурсом давно все ясно. Леви Аккерман — исчерпанная тема для всех легатов с тех пор, как Эрвин «обменял» на него свою руку.       Какое-то время Дот Пиксис сыплет полуувещеваниями-полуугрозами, а затем уходит, не прощаясь.       Дверь захлопывается за ним.       — Я против, — говорит Леви.       Эрвин медленно поднимает взгляд. В его глазах не усталость, а мрачность стратега, просчитывающего всевозможные ходы на доске латрункули.       — Твои чувства — роскошь, которую мы не можем себе позволить, Леви. Микаса интересна многим менее достойным чиновникам, намерения которых в отношении нее куда прозаичнее. — Он делает паузу, чтобы придать веса следующим словам: — Но ключевой игрок — Дариус Закклай. Как ты помнишь, мы отдали ему Петру.       Память наносит удар, прицельный и нещадный. Петра. Ее юное лицо, искаженное не детским страхом, а совсем взрослым отчаянием. «Я не пойду к легионерам, командующий! Я знаю, что меня там ждет!»       Но ее выбрал сам Дариус Закклай. Консул. Не просто военачальник — верховный командующий армиями Элдии. Архитектор принципов формирования воинских подразделений и создатель программы экспроприации гладиаторов. Его приказы — закон. Неопровержимый. Они вбиваются в реальность, как гвозди под ногти.             — Возьми меня, Леви! — умоляла она. — Прямо сейчас, на этом самом месте — я стану носить твоего ребенка, и они сочтут меня бесполезной. Оставят здесь. С тобой. Леви, умоляю!       А он… он никогда не слышал ничего более абсурдного. Беременная рабыня. Это уже не боец, а… убыток. Ее лишат статуса гладиатора и скудного пайка, нагрузят грязной и самой тяжелой работой: толочь в каменных жерновах зерно, пока спина не онемеет, или чистить отхожие места, где ядовитые миазмы за пару месяцев сведут в могилу и ее, и тот комок плоти внутри. В лучшем случае ее просто вышвырнут за ворота — пусть подыхает в ближайшей канаве. В худшем — отправят в лупанарий, где она, обессилившая, будет рожать одного за другим таких же безнадежных рабов.       Леви посмотрел на нее своими глазами убийцы и выдохнул:       — Ты мне не нужна. И обреченный сгнить в помойной яме выродок, которого ты пытаешься мне всучить, — тем более.       Он желал ей лучшего. Искренне. Желал ей жизни. Не выживания. Даже ценой ее плевка в его лицо. Он раздавил ее глупую надежду, чтобы дать шанс ее сердцу биться.       Получилось… не совсем так, как хотелось бы.       Позже он узнал, какая участь ждет женщин, сменивших рабский ошейник на штандарты элдийских легионов. Женщина-легионер не должна иметь ничего своего — правило, порожденное бесчеловечной логикой консулов и проконсулов. Не одни, а десяток чужих рук выполнили ту грязную работу, на которую Леви не смог поднять свою. Это было гнусным предательством — и по отношению к Петре, и к его уродливому чувству справедливости. Но внутренний циник, тот самый, что держал его на плаву, ехидно шипел: «Зато жива. Видишь? Жива и улыбается».       Он до сих пор не знает, чего ей стоят эти ее обворожительные улыбки.       — Микаса нужна здесь. — Леви не моргает, его взгляд — гвоздь, вбитый в пространство между ним и Эрвином. — Новые титаны… они не просто сильнее. Они думают. Атакующий. Женская особь. И хрен знает кто еще. Микаса — одна из немногих, кто сможет противостоять им. Отдадим ее — останемся с грудой мяса. Гладиаторские бои станут человеческими казнями. — Неустрашимость тактика, видящего единственную возможность одержать победу в бою-игре, толкает Леви в спину — он делает шаг вперед. Еще один. — Если потребуется, я растолкую самому императору, почему эти бумаги — плевок в лицо каждому зрителю на трибунах Парадиза. — Он с силой бьет по ним раскрытой ладонью. Говорит, однако, предельно спокойно: — Думаешь, ему понравится идея променять рев толпы на тишину пустой арены и пирамиду трупов вместо чемпионов?       Логика Леви неоспорима, но Эрвин видит сквозь нее — видит сердцевину. Ту самую непозволительную человечность.       — Хорошо, — наконец уступает он. — Я выиграю нам время. Пиксису, помимо прочего, нужны гарантии, которых у нас нет: ее лояльность к империи, готовность исполнять приказы. Покуда в Микасе будут видеть дикарку с дальних берегов, страх потери контроля над ней будет влиять на их решения. — Его голос становится тише, но тверже: — Сделай из нее эту дикарку, Леви. Научи быть чудовищем, каким научился казаться сам. Пусть ее боятся так же, как боятся тебя. Пока мы не поняли, что делать с этим внезапным вниманием.       Леви молча кивает. Приказ принят. Он навидался монстров — ему не составит труда добраться до еще одного.       Песок раскален, слепяще-бел.       Жан атакует. Его движения угловаты, он рубит с размаху, пытаясь сокрушить оборону Микасы грубой силой. Она парирует, скользя по песку плавно и беззвучно. Ее гладиус отводит его клинок снова и снова — быстро и зычно.       Микаса бесподобна. В мастерстве ей не откажешь — и говорить нечего. Внешние данные — лекарство для бессильных мужчин. В стенах Парадиза этого более чем достаточно: зрители будут пьянеть от восторга и платить-платить-платить, а легаты — кусать локти, глядя на доходы от ее побед. Но все это несущественно, покуда в ее взгляде эта вечная мерзлота, от которой мурашки по спине — аж хочется подернуть плечами.       Леви наблюдает, скрестив руки на груди. Раньше он видел в ней загадку, теперь — проблему. Видит, как ее безупречность становится мишенью вместо угрозы. Эрвин с самого начала был прав: ей недостает огня. Того самого, что заставляет чужие сердца колотиться в такт ее учащенному дыханию и превращает бой в нечто более сакральное, чем механическая последовательность движений. В… реакцию, живую и неумолимую       Жан, уже взмокший и раздосадованный, делает очередной широкий замах. Его бок остается открытым. В миг, когда бой проигран, Леви не отдает команду остановиться. Он просто занимает пространство между двумя.       — Капитан? — удивляется Жан, но послушно уступает место. — Зачем нам эти изнурительные тренировки с людьми? Мы ведь сражаемся с титанами.       Леви не отвечает. Он не спускает глаз с Микасы, и это — приглашение на танец, от которого нельзя отказаться.       Впрочем, он не ждет. Первый удар — не предложение, а утверждение.       Микаса отражает внезапную атаку интуитивно. Звон стали — чистый, высокий, не такой, как глухой стук ее поединка с Жаном — пронзает воздух, резко обрывая галдеж остальных гладиаторов.       Их клинки встречаются не для того, чтобы отскочить. Они смыкаются, проскальзывая вдоль друг друга с протяжным скрежетом, словно стонущие от напряжения.       Микаса отстраняется, смотрит пристально, но… не понимает.       Леви не подавляет ее силой — он парирует, уворачивается, заставляет ее двигаться следом, быстрее и раскованнее. Ее дыхание рвется в такт его движениям. Каждый его выпад, каждый вдох вплетается в сбитый ритм ее сердца, пока его упорство не становится частью ее собственного, рваного темпа.       Это не смертоносный танец двух, а интимное противоборство, где сталь — продолжение намерения, а очередной удар — грубая и опустошающая ласка. Шаг в сторону грозит порезом, а навстречу — запретным раскрепощением.       Рядом с ними умолкают даже самые болтливые. Жан, завороженный откровенностью зрелища, сжимает рукоять меча, и по его лицу разливается смесь восхищения и щемящей неловкости.       Микаса встречает удар вздохом.       — Почему все они смотрят на нас… так? — ее голос срывается, и в нем не просто раздражение, а неудобная догадка. Она чувствует чужие взгляды, любопытные и предвкушающие. — Так, будто возможно… невозможное.       Леви отвечает не словом, а движением. Его клинок нагло врезается в ее защиту, и сталь рассекает воздух в дюйме от пульса на тонкой шее.       — А отчего же нет? — его вопрос — обманчиво спокойный выдох у самого уха; их клинки, соединившись, дрожат между ними. — Я не бог. Ты не богиня. Мы всего лишь люди. А люди склонны тяготеть друг к другу, разве нет?       Он чувствует, как под его словами вздрагивает ее запястье. Смущение. Вот его цель.       Леви меняет тактику — его атаки становятся не быстрее, но… беззастенчивыми. Он не бьет по ее мечу, он бьет по равновесию, заставляя ее делать лишние шаги, терять опору, чувствовать его присутствие на каждом клочке своего пространства, вдыхать его с теплом и поднятой ногами пылью. Песок липнет к влажной коже, к губам.       Их тела сходятся и расходятся в ритме участившегося дыхания, почти соприкасаясь. Плечо к плечу. Бедро к бедру.       — Или я ошибаюсь, — лезвие его гладиуса скользит по ее предплечью, оставляя на коже лишь полосу мурашек, а не рану, — и в тебе нет ничего человеческого? По дрожи в коленях не отличить титан перед тобой или мужчина — все одно, да?       — Я не богиня, — срывается с разомкнутых губ.       А вот и ответ на один из ключевых вопросов. Не богиня. Значит, и не титан. Ее, обычного человека, связывает с ними нечто иное. Уголок губ Леви приподнимается: это признание — первая трещина на льду и первая ее правда.       — Так, может, твое сердце уже занято? — На мгновение они сближаются настолько, что кожу обдает жаром кожи. — Тем, кто сидит в клетке и ждет, когда его спасут. Удобно, не правда ли? — его голос падает до чувственного полушепота, пока лезвия их гладиусов самозабвенно скрежещут над головами. — Лежать в тени и знать, что ты, его верная жрица, всегда принесешь себя в жертву на его алтарь. Эрен принимает твои дары, Микаса? Или для него это… обыденность?       Она бросается вперед с рычанием, диким и первобытным. Идеально.       — Или он не видит. Даже не смотрит. — Дразняще хмыкнув, Леви уворачивается. Проскальзывает под ее рукой и, выпрямившись, заставляет вдохнуть его выдох: — Ты молишься на того, кто просто дает тебе право умереть у его ног.       — Заткнись!       Атаки Микасы теряют всякую форму, превращаясь в хаотичный, сокрушительный шквал. Она хочет не победы, а вцепиться ему в лицо и сорвать это выражение — это торжество человека, дерзнувшего назвать ее святую истину ложью!       В ярости она делает суетливый выпад, и Леви виртуозно использует ее порыв. Он не уклоняется, а принимает удар на свой клинок и, поймав за талию, закручивает ее вокруг себя. Несколько коротких мгновений они в самом настоящем танце. Ноги Микасы путаются, и она с глухим выдохом падает на спину.       Леви настигает ее. Его колено грубо вжимается в ее таз, весом тела пригвождая к земле, — ни единой возможности использовать самую мощную группу мышц для рывка. Лезвие его гладиуса ложится на запястье ее запрокинутой руки. Свободная ладонь — чуть ниже ключиц, там, где каждый ее судорожный вдох отдается трепетом под пальцами. Дернется — он придушит. Фиксация абсолютна. Они оба чувствуют эту вызывающую безвыходность.       Песок обжигает оголенную кожу. На мгновение — лишь взгляд, впившийся во взгляд, тяжелое дыхание и жар двух тел, смешивающийся с раскаленным воздухом. В этой вынужденной неподвижности — весь смысл его слов:       — Ты — орудие. Лучшего применения для тебя он просто не изволит. Твое тело, твоя жизнь... Эрен использует их в своих целях. А ты благодарна уже за то, что просто дышишь и этого достаточно для его чудовищного эго.       Микаса дергается. Под мужской ладонью ее липкая от пота грудь поднимается и опускается все быстрее и быстрее; из горла вырывается сдавленный крик — рычание зверя.       Пальцы свободной руки впиваются в запястье Леви, ногти врезаются в кожу, но он лишь сильнее давит на ее тело своим, отвечая на сопротивление грубой силой. Ее пятки беспомощно колотят по земле, вязнут в песке. Яростный спазм воли, отчаянная попытка отстоять свое право не на свободу, а на свою правду.             Это длится одно сердцебиение. Два. Три. Ровно столько, чтобы унижение и осознание собственной уязвимости вошли в нее, и эта неоспоримость затмила даже ярость. Он победил. Она — под ним. И она позволяет этому происходить.       И только тогда Леви отталкивается, выпрямляется и отступает, давая ей пространство, чтобы подняться. Микаса вскакивает на ноги одним остервенелым рывком. Всклокоченные волосы липнут к вискам, к шее; ее напряженное тело, взмокшее и все в песке, лихорадочно колотит. Глаза горят жидким огнем, а на скулах ярко пылает стыд и гнев. Распаленная, дышащая жаром борьбы, она — совершенна в своем падении и возрождении. Разъяренная и прекрасная, как хищница, оскалившаяся на того, кто осмелился ее укрощать.             Леви смотрит на это преображение, и в его сощуренных глазах — голод. Это не совсем желание — признание. Признание равной. Теперь он видит то, что заставляет кровь кипеть... И чувствует ее бешеный бег в собственных венах.       Его голос низок и гулок, как удары сердца:       — О, я вижу, как ты боишься, что тебе понравится слушаться другого. — Не поднимая меча, он делает шаг — вторжение на ее территорию, выжженную им дотла. — Что встанешь на четвереньки не перед богом.       Это последняя капля. Надрывный вопль вырывается из ее груди, и сдержанность, стоившая ей таких усилий, рвется в клочья.       Микаса больше не бьет — она кромсает, ее удары — это слепая, небрежная рубка, в которой нет ни системы, ни тем более стратегии. Она подставляет себя, бросается на острие — воплощение страсти, вывернутой наизнанку.       — Неправда! — ее голос, надтреснув, становится визгливым от натуги. — Он не… Он не чудовище! Он прекрасен! — Каждое слово — заклинание против сомнений. — И я… я — его! Моя душа и мое тело! Только его! Иначе просто не может быть, понимаешь?! Ты понимаешь?!       Леви не наносит удар. Вместо этого он ловит ее предплечье и гасит ярость одним-единственным властным движением руки. Простое обескураживающее «стой». Бой прекращается. Он держит ее руку, их тела соприкасаются, лица — на расстоянии дыхания друг от друга. Леви чувствует дрожь, видит капли пота, срывающиеся с пылающих щек на ключицы и стекающие под нагрудник. Непроизвольно проводит большим пальцем по внутренней стороне ее запястья, нащупывая зашкаливающий пульс — прямое доказательство жизни.       — Хорошо, — тихо и бесчеловечно спокойно. — Тогда запоминай. Твоя преданность — аркан на твоей шее. Я только что дернул за него. Другие затянут — и твоя судьба повернется в нужную им сторону.       Леви разжимает пальцы, и Микаса отскакивает; ее трясет не от возбуждения — уже нет, а от осознания: он учил выживать. Помогал...       — Забудь, кем ты была: верная жрица или попросту влюбленная дева. Отныне ты — зверь в клетке. А твоя клетка — это арена. Ты должна рычать, должна метаться. Так, чтобы никто не решился сунуть к тебе руку. Будь настолько дикой, чтобы никто не мог даже подумать накинуть на тебя петлю.       Он делает шаг навстречу, заставляя ее отступить.       — Потому что если они увидят ту девочку, что прямо сейчас дрожит передо мной, пытаясь усмирить все то, что я в ней всколыхнул, они поймут: тобой можно управлять. И тогда тебя заберут. Запрут. И ты никогда не увидишь своего бога. Твое тело и твоя душа, которые ты так яро ему посвящаешь, будут принадлежать кому-то другому. И я ничего не смогу с этим поделать.       Микаса замирает, ловя воздух ртом. Гнев в ее глазах гаснет, как костер, залитый ледяной водой.       — Так ты… поможешь нам? — шепот, поломанный и до неприличия уязвимый.       Леви держит ее взгляд. Он не может сказать «да». Это слово — надежда. Ложная, вероятно. Но «нет» — это приговор. Его ответ — отголоски их боя в теле и звон в ушах. Его ответ — его молчание, которое для нее громче любого обещания.       Леви медленно, будто через силу, отводит глаза и поворачивается к притихшим, ошалев, гладиаторам.       «Вы учитесь убивать людей, потому что у богов, против которых нам предстоит сражаться, человеческие лица», — проносится в его голове.       Но вслух он говорит другое:       — Если вы думаете, что титан на арене — самый опасный противник, вы уже мертвецы. Тот, кто спускает его с цепи, куда опаснее. Титану можно перерезать глотку. А как перерезать глотку отданному приказу? Как убить чужую волю и чужую покорность? Вот к чему готовят вас эти тренировки — уметь сражать настоящих врагов.

***

      Руки Ханджи трясутся не от холода — от предвкушения. Пальцы, закоченевшие и побелевшие, сжимают охапку свитков и склянок. Стекло дребезжит. Тени на стенах пляшут свой дикий, судорожный танец, вторящий ее нервному сердцебиению. Она все переминается с ноги на ногу. Очки сползают с переносицы на кончик носа, но она забывает поправить их.       Он появляется беззвучно, словно материализовавшись из самого мрака. Его белоснежная тога — ослепительный блик в полутьме. На губах теплая, чуть ли не отеческая улыбка. И это отнюдь не успокаивает.       — Жрица… — звук его голоса — ласковое поглаживание лезвием по горлу. — Боги шепчут вам свои тайны на языке плоти и костей. И сегодня вы станете их единственной поверенной.       Он приближается с неминуемостью природного явления, холодный и обжигающий.       — Но боги ревнивы, — шепот касается щеки, нежной кожи за ухом. — Их откровение — яд для непосвященных. Ваше молчание не просьба. Это — условие. Вы понимаете разницу?       Ханджи не кивает. Ее глаза, лихорадочно блестящие за мутными стеклами очков, — ее ответ.       Она давно продала свою душу. Нет, не богам — знанию. Единственному творцу.       А он… Великий понтифик Зик. Его неожиданно массивная фигура высится над ней, такой жалкой и беспомощной со всеми этими пергаментами и вощеными табличками. Он жрец куда более древнего и страшного культа. И он ведет ее, несмышленую, на заклание к алтарю, который она искала всю свою жизнь.       Их сопровождает тошнотворный смрад: смесь теплоты гниения и могильного холода. Каменные стены лабиринтов смыкаются за ними. Это не похоже на путь ученого к открытию. Это шествие неофита к истоку.       И он открывается перед ними.       Пещера. И в ее центре — груда мяса. Бесформенная гора бледной, испещренной исполинскими мышечными волокнами плоти. Женская особь. То, что осталось от нее. Ханджи не до вопросов, какая сила немилосердно растерзала ее тело на части и приволокла сюда. Ее захлестывает экстаз; от нетерпения сводит зубы, которыми она жаждет вгрызться в эти сырые ломти.       Она замирает, ей не хватает дыхания. Ее взгляд обращается к Зику — не за разрешением, а за подтверждением чуда. Его кивок почти невидим.       Она идет на негнущихся ногах. Дотрагивается. Не как ученая — как любовница. От кончиков пальцев до самого нутра — все ее естество пробирает дрожь. Ладонь благоговейно скользит по упругой коже, давно остывшей, запоминая текстуру, масштаб. Это не исследование. Это ласка. Невыносимо интимное прикосновение к божественному и мертвому — к тому, что когда-то было страшным, а теперь отдано на растерзание ее жадным, трепещущим рукам.       Ханджи подходит к зияющему разрезу на шее со спины. Встает на цыпочки, как малое дитя у сундука с секретами взрослых, и заглядывает внутрь.       Среди кровавого месива, перерубленных мышц и бледных осколков костей, лежит оно. Маленькое. До смешного хрупкое. Тело девушки.       Изуродованная порезами, свернувшаяся в тугой калачик — в позу эмбриона, словно, повинуясь последнему, отчаянному инстинкту, она попыталось вернуться к тому, с чего началась. И ярость, с которой рубили ее плоть, лишь оттеняет жалкую, абсолютно человеческую уязвимость в сердцевине чудовища.       Восторг, острый и болезненный, как укол, пронзает Ханджи. Она сжимает кулаки, чтобы не засмеяться, не закричать. Какая уродливая ирония! Шутка богов. Они, люди, сражались с ужасающей громадой, не ведая, что уничтожают оболочку, скрывающую такого же слабого, такого же смертного человека. Ту, чье тело сейчас лежит перед ней, обнаженное и окровавленное, как при рождении. «Это девочка!» — мысленно ликует Ханджи.       — Время пришло, — распоряжение Зика возвращает ее в реальность.       Еще одна тень приходит в движение — Петра делает шаг вперед, отделяясь от черноты дальней стены. Она смотрит на высящуюся перед ней гору останков без ужаса, без отвращения — с решимостью в глубине зрачков, уже впитывающих титаническую мощь. Она подходит к этому алтарю из исполинских костей не с молитвой — с требованием. С готовностью.       — Мы не знаем, как это сработает… на человеке, — выдыхает Ханджи. Она уже в движении, ее руки мечутся, расставляя чаши, разливая по ним жидкости. Стекло звякает о камень. — Боль может разорвать тебя. Не метафорически. То, что мы делаем — не магия, а насилие над законами природы.       Петра не отводит глаз. Ее собственная тень, отброшенная на стену, кажется более реальной и осязаемой, чем она сама.       — Debes, ergo potes, — произносит она. Голос не дрожит. Он низок, отчеканен и звенит, как сталь, отточенная для одного-единственного неотвратимого удара. — Должен, значит, сможешь.       Ханджи берет скальпель — изящный инструмент с тонким лезвием, вправленным в костяную рукоять. Ее ритуальный кинжал. Проводит подушечкой пальца по острию, проверяя заточку, а затем опускает кончик в посудину из темного стекла. На сталь налипает вязкая до густоты, темная жидкость.       — Какое счастье, — бормочет она с безраздельным благоговением, — жить в эпоху, когда можно не молиться богам, а проливать кровь их дочери. И сшить нитью ее судьбы наши жалкое невежество… и их немыслимое величие.       Зик не улыбается. Черты его лица застывшие, как у мраморной статуи, но в глазах, пойманных отблесками огня, вспыхивает и гаснет нечто старше и хладнокровнее простого человеческого торжества.       — Если бы ты только знала, — его голос — что шепот Парки, перерезающей нить, которую она начала прясть за тысячелетия до этого дня, — сколько я этого ждал.