II • II

      Криста наблюдает за Имир сквозь дымку собственного отчуждения. Дочь императора, возлежащая на клинии в окружении патрициев, нашедших ее общество либо наиболее приятным, либо выгодным, — воплощение изнеженной грации. Ее пальцы, унизанные кольцами с драгоценными камнями, лениво очерчивают узоры на золотом кубке; губы, подкрашенные пурпуром, растягиваются в улыбке, отточенной годами жизни под взорами тысяч. Счастье ли это? Или просто въевшаяся в кожу привычка к роли живого символа империи — прекрасного, бездушного атрибута ее величия?       Вокруг них бушует пиршество, призванное затмить память о цене, уплаченной за очередной успех железного легиона. В воздухе гудят громкие тосты в честь «несокрушимых когорт нашего божественного императора, что обратили в бегство жалких марлийских псов». Столы, сделанные из цельных кусков темного цитрусового дерева, гнутся под тяжестью серебряных блюд: устрицы, жаркое из сонь — настоящее лакомство, мясо фламинго, запеченная туша, не свиная, но и не кабан, — гибрид с необыкновенно вкусным мясом. Рабы в неприметных туниках неслышно скользят между ложами, наполняя кубки самыми изысканными винами, смешанными с медом.       Торжественное шествие в честь разгрома армии Марлии завершилось пышным пиром, на который в императорский дворец на Палатине прибыла вся знать Элдии. Не они проливали кровь, но именно они пьют за победу.       — Спроси, кто охраняет внешние земли, и, если ответ — «железо», можешь спать спокойно.       — Криста!       — Еще бы! В свое время консул самостоятельно отобрал солдат в первую когорту и утвердил особые планы подготовки. Вот и результат — настоящая элита.       — Великий человек.       — Ave, Ferrata Legio!       — Ave, Eldia!       — Эй, Криста!       Голос Имир, мелодичный от вина и властный, возвращает ее в зал. Нобилиссима манит ее вальяжным движением руки.       — Взгляни-ка.       Имир указывает на стоящего в паре шагов от них мужчину. Его внушительные параметры заставляют Кристу непроизвольно отступить: плечи кажутся шире, чем у двух легионеров, стоящих рядом. Он облачен в короткую светлую тунику и пурпурный плащ, скрепленный красивой брошью из сверкающей бронзы.       — Новенький преторианец, — объявляет Имир, с наслаждением растягивая слова. — Он будет отвечать за нашу безопасность. Сопровождать и расчищать дорогу — как ликтор, но с навыками профессионального солдата. Здорово, а?! Его зовут Райнер Браун. Познакомьтесь.       Криста совершает необходимый поклон, чувствуя, как под прицельным взглядом незнакомца у нее сжимается горло. Когда она выпрямляется, ее глаза встречаются с его, в которых совсем нет ни подобострастия, ни обыкновенной для стража отстраненности хотя бы. Он смотрит с таким пристальным вниманием, будто она единственный человек в этой шумной зале. От этого пронзительного ничем не спровоцированного интереса ей становится не по себе.       Она слышит восторг Имир, видит ее пальцы, собственнически щупающие мускулы предплечья Райнера.       — Правда, он великолепен? Советник Зик лично поручился за него перед отцом.       — Да… — выдыхает Криста, и это ее «да» звучит как признание собственной беззащитности перед этой необъяснимой силой.       Райнер делает несколько шагов вперед, в такт им безупречно лежащий на плечах плащ изящно колышется над икрами. Он склоняет голову перед Имир.       — Я благодарен судьбе и императору за оказанную честь, — его голос глубок и размерен. Он обменивается с доминой парой ничего не значащих фраз о почете службы, но его взгляд, тяжелый и настойчивый, раз за разом возвращается к Кристе. Он словно бы вызывающе решительно ищет ее припрятанные секреты.       Наконец, он оставляет их, извинившись, и подходит к подозвавшему его советнику.       — Ну и ну! — Имир оборачивается к Кристе, ее глаза блестят от возбуждения. — Кажется, ты произвела на здоровяка неизгладимое впечатление. Подумай: преторианец — это больше, чем удача. Для тебя — шанс, какой выпадает раз в жизни. — Она не издевается — просто взбудоражена появившейся возможностью выгодно устроить близкого человека. — По нашим законам даже легионер может взять в жены рабыню, если на том настаивает влиятельный покровитель. В твоем случае все и того проще!       Криста белеет. Ее взгляд, отчаянно ищущий спасения, мечется по залу и непроизвольно задерживается на особенно примечательной высокой фигуре.       — Ой, да не приходи в ужас! — восклицает Имир. — Этот Райнер куда лучше того голодранца с арены, на которого ты засматриваешься. Вон какой… большой. Прямо скала. И ты только представь, какой, должно быть, у него…       — Прости, я вынуждена ненадолго отойти, — выпаливает Криста и, не дожидаясь разрешения, уносится подальше от навязываемых Имир перспектив. «Это все опьянение», — на всякий случай уверяет себя она.       Эрвин Смит. Он наблюдает за пирующими с отрешенной проницательностью командира, оценивающего поле боя. Солдатская выправка, загар на коже — все это выделяет его на фоне бледных, одутловатых аристократов, чья непринужденность среди «своих» искусственна — и оттого чрезмерна. Криста пытается обнаружить рядом с ним другого человека... Но его нет. Раба на такой пир, конечно же, не пригласят. Горечь этого осознания обжигает неожиданно ощутимо.       И все же... Что-то заставляет ее идти вперед. Она останавливается перед Эрвином, и ее тень, худая и полупрозрачная, ложится к его ногам.       — Ланиста, — ее голос — всего лишь шепот, но он звучит оглушительно громко в ее собственных ушах.       Он опускает взгляд. Говорят, он безжалостно строг, не знает ни снисхождения к слабости, ни сострадания в принципе. Однако уголки его губ приподнимаются, и в голосе, когда он отвечает, нет укора:       — Я предпочитаю — «командующий».       Криста заставляет себя поднять глаза, ожидая увидеть каменную стену, подобную той, что окружает арену Парадиза. Но Эрвин смотрит на нее с высоты своего роста со странной, почти отцовской мягкостью.       — Простите за беспокойство, командующий. Я... — последующие слова застревают в горле комом. Спросить об одном гладиаторе? Проявить интерес к нему? Это более чем неприлично. Она сжимает руки в кулаки, пытаясь задушить предательскую дрожь, и, наконец, выдыхает почти беззвучно: — Все ли хорошо у… ваших людей?       — Разумеется. Ребята празднуют победу над Марлией. По-своему. — В глубине его глаз — тень усталой иронии: какое дело рабам до побед империи? Для них это всего лишь лишний повод выпить и забыться.       Эрвин медленно обводит взглядом столы, ломящиеся под тяжестью серебра и яств, и Криста ясно чувствует, как под этим взглядом пиршество вдруг обнажает свою суть — становится грубой, непристойной демонстрацией чужого голода.       — Если хочешь, можешь сделать им подарок и отнести остатки со стола. Уверен, они будут благодарны.       — Ланиста Эрвин! — насмешливый выкрик из группы комитатов, чьи глаза ищут всевозможных зрелищ — и находят одно. — А не боитесь, что ваши гладиаторы примут ее не за дарительницу, а за основное блюдо? Наружность-то у девушки… аппетитная!       Звучит разнузданный полусмех-полускрежет.       — Вряд ли Имир обрадуется, если ее прислужница не вернется, — вкрадчиво поддакивает еще один.       — Или того хуже: вернется в таком виде, что вам придется отвечать перед самим императором. Гладиаторы — они ж как звери, разве не так?       Эрвин не меняется в лице. Он поворачивается к друзьям императора, и одного этого движения, одного-единственного его взгляда, холодного и тяжелого, как глыба льда, оказывается достаточно. Насмешки застывают на их багровых от вина губах.       Он говорит без эмоций:       — Мои люди умеют ценить жесты доброй воли. И прекрасно знают цену безнравственности. — Он делает едва заметную паузу, призванную отрезвить чужие умы. — Вы же, я полагаю, сочтете наиболее достойным праздновать победу империи, нежели строить догадки о том, что происходит в стенах лудуса.       Это не просто ответ — беззвучная угроза, настолько недвусмысленная, что, кажется, даже воздух застывает в ожидании разрешения ситуации.       — Да мы ни в коем случае…       — Это, вон, в коридорах… шепчутся. О вашем чемпионе.       — Мол, забывает, чья перед ним собственность.       Взгляд Эрвина возвращается к Кристе. В нем нет ни одобрения, ни поощрения — только безмолвный вопрос и полное доверие ее выбору: «Твой ход. Решай сама».       Она проглатывает ком и решительно кивает. Один раз. Резко, будто отсекая собственные сомнения.       Каждый шаг отдается в висках дробным стуком сердца. От арки к арке по узким проходам Криста идет с чувством, будто приближается к логову диких зверей. Добровольно. Благородный гул пира с его звуками лиры и чинными речами аристократов остался далеко позади. Здесь же все отчетливее оглушительная какофония: пьяный рев, смех, удары кулаков по столам и звон бьющейся о камень глиняной посуды. Воздух становится вязким, едким — густая смесь чадящих факелов и дешевого, кислого вина.       Она замирает в арочном проеме, вцепившись белыми пальцами в плетеную корзину, от которой соблазнительно тянет копченым мясом и теплыми лепешками. Но сейчас ее тошнит от этого запаха.       Первые мгновения ее не замечают, по-видимому, принимая за мираж — порождение хмельного угара. Но затем от колышущейся груды тел отделяется незнакомая девушка в простой подпоясанной бечевкой рубахе и, словно ураган, обрушивается на нее.       — Вы посмотрите! — широко улыбаясь, кричит она. Криста вздрагивает и инстинктивно отшатывается. Но та оказывается проворнее — ее цепкие пальцы, поймав тонкие плечи Кристы, бесцеремонно разворачивают ее к остальным. — Посмотрите! — еще громче. Но занятые выпивкой, болтовней и спорами, простыми играми или курсированием от одного залитого вином стола к другому даже не взглядывают в их сторону.       Толчок в спину.       Кое-как удержав равновесие, Криста в пару бесконтрольных шагов достигает одного из столов.       — Посмотрите, кого я нашла!       Саша оставляет ошеломленную Кристу стоять у края, пока со скамей на нее смотрят несколько пар удивленных глаз.       — Ну, Жан, чего рот разинул? — Она хлопает его по плечу — содержимое чаши в его руках выплескивается на колени. — Скажи же что-нибудь!       Щеки Жана вспыхивают, и, что-то невнятно бормоча, он торопится привести себя в порядок.       — А ведь и правда хорошенькая, а? — Саша, обходя Кристу, то дергает ее за пояски на платье, то накручивает золотые пряди на пальцы, изучая с наивным, чуть ли не щенячьим любопытством. — И какая крошечная! Так бы и затискала!       — Эй, Саша, ты бы поосторожнее, — смеется Конни. — Напомнить, что было, когда ты сказала то же самое капитану? Неделю не разгибалась, вычищая отхожие места.       — А потом еще неделю воняла не лучше, — подхватывает кто-то из ребят.       — За что, в конце концов, отхватила от него еще раз.       Смех, громкий и злорадный, прокатывается по столовой. Но не жестокий, не глумливый. Этот смех — своеобразное, грубоватое проявление товарищества.       Саша отмахивается от них:       — Ой, да пошли вы! — И приникнув к уху Кристы, она добавляет уже заговорщическим полушепотом: — Не слушай этих болванов. Они вообще не знают, как с девушками разговаривать. У них, вон, от одного взгляда на тебя вся кровь ушла в… вниз. Смотри, Жан совсем...       — Саша! — Он подрывается с места, сморщенное возмущением лицо становится цвета спелой сливы. — Умоляю, закрой рот.       — Стесняешься, что ли? — Конни тянет его обратно, беззастенчиво подмигивая Кристе. — Ты же только что клялся Юпитером, что ее глаза — «два бездонных озера».       — А кожа «гладкая, как шелк».       — «Изящна, точно сама Венера»!       Закрыв лицо руками, Жан с грохотом роняет голову на стол, и стонет:       — Я вас ненавижу. Всех до одного.       Хохот накрывает стол новой волной, еще более безудержной и заразительной. Криста чувствует, как на ее губах проступает предательская улыбка. Этот шумный, бесцеремонный хаос вдруг кажется ей… настоящим. Более честным, чем все вежливые и приятные слова, звучащие в императорском дворце.       — А что у тебя здесь? — Саша одним стремительным движением сдергивает легкую ткань с корзины в руках Кристы. Ее лицо озаряется предвкушением истинного блаженства. — О, боги! Глядите-ка! Да это же… с императорского стола?!       — Неужели… нам? — Конни вытягивает шею. — Глазам не верю.       Саша опускает палец в небольшую амфору с остатками гарума и, не медля, отправляет в рот. Соус пачкает губы, течет по подбородку, и ее глаза аж закатываются от наслаждения.       — Вот это вкус! — выдыхает она с набитым ртом.       Их тут же окружает плотное кольцо тел. Точь-в-точь детвора, рвущаяся к лотку со сладостями в день праздника. Руки тянутся к корзине, пальцы, шершавые и проворные, кромсают угощения. Ломти сыра, свежие оливки, десерты из финников — все исчезает в считанные мгновения под веселый гам, одобрительные возгласы и чавканье.       — Эй, а угостите ее чем-нибудь… нашим! — слышит Криста.       — Точно! Покажем дворцовым наше гостеприимство.       Криста отступает, когда ей протягивают миску с чем-то заветренным и совсем не похожим на съестное.       — Убери эту гадость! — Саша решительно отпихивает чужие руки. Брызги летят во все стороны. — Конни, плесни-ка ей нашего вина!       — О, да! — подхватывает он, уже наливая что-то мутное в надколотую чашу. — От одного глотка в желудке случается настоящее извержение! Готовься держать все в себе, а то засмеем.       Он настойчиво толкает чашу в занятые корзиной руки Кристы. Та, не разжимая пальцев, делает еще один шаг, чувствуя, как наступает на чью-то ногу, и натыкается лопатками на что-то... нет, на кого-то. Человек, стоящий позади, не подается назад, становясь для нее стеной, преграждающей путь к отступлению.       Она в ловушке. Десятки глаз смотрят на нее с ожиданием и добродушным пьяным любопытством. Чаша с тем, что здесь зовется вином, но едва ли им является, приближается к ее лицу. Она зажмуривается, готовясь к худшему…       — Оставьте ее в покое, дармоеды.       Знакомый тембр пускает волну вибрации по ее позвоночнику: от покрывшегося мурашками затылка до копчика.       Тишина падает мгновенно. Даже беззастенчивый хохот Саши обрывается на полузвуке.       Все взгляды, как по команде, обращаются к Леви.       Криста цепенеет, чувствуя, как спина нагревается от близости его тела. Она не видит его лица, но каждой клеткой ощущает его взгляд поверх своей головы — тот самый, под которым мгновенно трезвеют самые пьяные.       Как долго он стоял за ней, наблюдая? Он выглядит расслабленным, но спины гладиаторов выпрямляются рефлекторно, будто выстеганные этим его подчеркнутым спокойствием. Гул в зале сходит на нет не сразу: один за одним бойцы оборачиваются, встречают его грозную безучастность — и притихают.       Его внимание мучительно медленно скользит по обездвиженным фигурам: Саша, переставшая жевать, Конни, вцепившийся в глиняную чашу, Жан, который, кажется, оставит трещины на скамье, за которую держится. И наконец, он наклоняет голову, чтобы увидеть профиль Кристы. Она все еще прижимается к нему, не в силах сдвинуться с места.       Он не отстраняется и не отстраняет ее сам. Не двигается вообще. Просто говорит, и его слова, звучащие прямо у нее над макушкой, гудят в ее костях:       — Командующий прислал ее не резвиться с отбросами. А для того, чтобы вы, наконец, набили свои бездонные брюхи. Так что остыньте и займитесь делом.       Толпа гладиаторов медленно расходится. Один за другим они опускаются на грубые скамьи, воровато переглядываясь. Сначала — лишь шарканье сандалий по каменному полу да скрип дерева. Потом — приглушенный шепот. Наконец, кто-то неуверенно отпускает шутку — и вот над ближайшими столами уже снова звучит смех.       Леви делает шаг в сторону, и Криста, лишившись незримой опоры, чуть не падает. Он встает напротив, с сухим хрустом отламывает кусок от одной из оставшихся в корзине лепешек, и, не отрывая от Кристы своего пронзительного взгляда, отправляет в рот.       — Пойдем, — говорит он, стряхивая с пальцев крошки. — Пока они не предложили тебе попробовать что-нибудь еще, поинтереснее вина. Я сниму доспехи и провожу тебя до Палатинского холма.       Леви разворачивается и уходит, не оглядываясь, будучи уверенным, что она последует за ним. И, оставив корзину на растерзание, Криста следует, держась всего в паре шагов от него.       Пустые каменные коридоры, ведущие прочь от пьяного гама, поглощают звуки. Воздух становится все прохладнее, пропахшим металлом и кожей.       Он приводит ее в небольшое помещение. Оружейная. Берлога самой смерти. Стеллажи вдоль стен уставлены рядами гладиусов и пилумов, отбрасывающих длинные, острые тени; в углу — стопка щитов. Стойки для доспехов в центре похожи на безголовых железных солдат.       Дверь захлопывается за Кристой, отсекая последние отзвуки конвивиума. Здесь тихо. Слишком тихо для того, чтобы даже дышать.       Леви подходит к одной из стоек. Его пальцы находят первую пряжку нагрудника без помощи взгляда — выученное за годы движение. Металл с глухим, утробным лязгом отходит от тела.       Он не смотрит на Кристу. Каждое его действие экономно, неумышленно. Это не обнажение — это разоружение. Ритуал сбрасывания с себя инструмента убийства, а не одежды.       Криста неловким изваянием застывает у ближайшей стены, чувствуя себя не то чтобы незваным гостем — злостной мошенницей, обманом получившей желаемое. Сполна. Аж не рада... Она наблюдает, как из-под пластин проступает очертание мужской спины, исчерченной бледными шрамами. Видит, как под загорелой кожей напрягаются и играют в свете пары масляных ламп мышцы плеч, когда он снимает наручи, один-другой. Это интимно — но не из-за наготы, а из-за естественности. Из-за этой абсолютной свободы Леви Аккермана от стыда, его молчаливого доверия; от того, что он может быть перед ней таким: уязвимым в своей силе и сильным в своей уязвимости. И в этом парадоксе заключена такая давящая мощь, что Криста не может пошевелиться — просто коченеет.       Дверь открывается, впуская струю свежего — или, по крайней мере, иного — воздуха. Криста спешит сделать живительный вдох.       Микаса ненадолго задерживается на пороге. Ее бездонный взгляд скользит по Кристе без малейшего удивления, будто обнаружить ее здесь, сейчас, когда уже затемно, рядом с полуголым чемпионом Парадиза — вполне ожидаемо. Затем она смотрит на него.       — Кто-то наблевал у входа, — сообщает она ровным тоном, с тем же выражением, с каким докладывала бы о запасах провизии или состоянии снаряжения.       — Конни, — тут же отзывается Леви, не глядя на нее. — Он сейчас в столовой. Пусть веселится.       — Ты не заставишь его убрать?       — Завтра. Отскребать засохшее — поучительнее.       Она оставляет оружие на первом попавшемся свободном месте и столь же безропотно, будто так и должно быть, начинает раздеваться. Ее пальцы тянутся к застежке на плече. Один щелчок. Другой. Под нагрудником — тонкая туника, темная от пота и липнущая к коже. Она снимает и ее, комкает и, оставаясь в одном исподнем, принимается соскребать ею засохшую кровь с пластин своего доспеха.       Леви по-прежнему не смотрит в ее сторону.       — Если завтра ты наденешь это — месяц будешь до блеска тереть полы.       Микаса из-под нахмуренных бровей взглядывает на него. Ее лицо остается непроницаемым. Она разворачивает тунику и с легким, но демонстративным хлопком вытряхивает из нее пыль, прежде чем продолжить.       Криста отводит взгляд. Это не смущение. Это острое осознание их мира. Их братства, выкованного в общей боли и дисциплине. Их абсолютной до уродства близости. И здесь нет места для нее, девушки из дворца, которая задыхается, видя всего лишь обнаженные тела, разве что чуть более идеальные, чем то, что под ее платьем, худощавое.             Она вжимается спиной в шершавую стену, надеясь пройти сквозь и сбежать. Юпитер, помоги…       Избавившись от металла, Леви оборачивается и непреднамеренно натыкается взглядом на нее, дрожащую. Он считывает все: ее неестественную позу, нездоровый блеск потупленных глаз и красноту щек; как она украдкой смотрит то на него, то на Микасу. «Понятно. Вообразила невесть что… — эта догадка неожиданно сильно раздражает. — Теперь думает о том же, о чем, глядя на нас с Микасой, грезят все в этих стенах».       Он поясняет с педантичной дотошностью:       — Мы постоянно видим друг друга то в крови, то в дерьме и ссанине. Здесь это в порядке вещей. Как и нагота. — Эти слова кажутся ему недостаточно исчерпывающими. — И, если бы ты нам мешала, я бы не привел тебя сюда. Это ясно?       Микаса, не отрываясь от своей работы, поднимает взгляд на Кристу. Она видит не просто стыд, а растерянность перед этим миром, лишенным всяких условностей, и… перед этим человеком, лишенного всякого чувства такта. Микаса еле заметно качает головой. В этом жесте нет насмешки. Есть странное, отстраненное сочувствие.       Криста не может не смотреть Леви в глаза, темные и требовательные: он добивается от нее понимания с маниакальным упорством одержимого чистотой восприятия. Не сделав ни вдоха, забыв проглотить собравшуюся во рту слюну, она кивает. Да, ясно.       Его пристальный взгляд отпускает ее, и ее собственный — падает. На резкие линии ключиц. На упругий рельеф груди. Ниже — на пресс и темную полосу, уходящую под пояс. Земля выскальзывает из-под ног, в висках отдается настойчивый стук из стиснутой избытком чувств груди. Она делает судорожный, сбитый вдох, грозящий перетечь в предобморочный стон.       Накинув простую темную тунику, Леви поворачивается к выходу и уже намеревается своим последующим распоряжением встряхнуть ни к месту оторопевшую девушку, как вдруг деревянная дверь с резким скрипом распахивается снова.       — Капитан, там требуют… эту вот, — один из гладиаторов, запыхавшийся, кивком указывает на Кристу, не зная, как в сложившихся обстоятельствах правильно назвать ее. Гостья? Пленница?       Брови Леви чуть сдвигаются, выдавая его негодование: просто рабыня — с чего бы такое внимание?       — Вообще-то ее тут силой не держат. Захочет — уйдет. Захочет — останется.       Леви одергивает себя, уловив в своих словах противоречие, а в собственном тоне излишнее… небезразличие. Но проанализировать, что с ним не так, не успевает. Из-за спины гладиатора, заполняя собой весь дверной проем и тусклый свет ламп, выходит высокая фигура в белоснежной, безупречной тунике преторианца.       — Августа Имир переживает, поэтому я пришел, чтобы… — глуховатый баритон Райнера не успевает набрать силу.       Его чрезмерно пристальный взгляд, задержавшийся на Кристе, упирается в Леви. А затем, в полумраке, он чуть ли не случайно обнаруживает Микасу — раздетую до набедренной повязки и полосы ткани на груди, с грязной тряпкой в руке.       Этого мгновения замешательства хватает.       Из глотки Микасы вырывается сдавленный рык. Ее тело, расслабленное монотонностью, сжимается в тугую пружину. Она делает резкий рывок вперед, напрочь позабыв о своей наготе; ее пальцы сгибаются в когти, и единственная цель в помутневшем сознании — разорвать горло предателя.       Но Леви быстрее. Он не кричит, не командует. Движение его рук — опережающий маневр. Они смыкаются на ее талии, гася инерцию смертоносного броска. Ногти Микасы впиваются в его предплечья, рвут кожу до крови. Он не замечает. Он притягивает ее, сопротивляющуюся, к себе, заслоняя своим телом, — становится живым, неопределимым барьером между ее рычащей яростью и Райнером.       — Стоять.       Одно слово — и полная неоспоримая власть в нем.       В оружейной воцаряется гробовая тишина, нарушаемая лишь свистом, вырывающимся из раздувающихся ноздрей Микасы. Леви, не ослабляя хватку, смотрит на Райнера. Райнер, в свою очередь, не сводит сощуренных глаз с них обоих. В застывшем воздухе между ними разыгрывается мысленная партия. Вот только фигуры на доске — отнюдь не они, а весь лудус и вся преторианская гвардия. Опасно. Неверный ход, малейшая агрессия со стороны пары гладиаторов — признак мятежа и повод для его подавления на месте.       — Не здесь. Не сейчас. — Губы Леви едва шевелятся, слова — лишь выдохи, обжигающие кожу у уха. — Я вижу то же, что и ты. Так же ясно. Но бросаться на него — нельзя. Я запрещаю. Ты слышишь?       Он чувствует, как дрожь в теле Микасы не исчезает, но переплавляется. Не в спокойствие, а в напряженную, зловещую готовность. Порыв к немедленной атаке сходит на нет, сменяясь выдержанным намерением. Она все еще смотрит на Райнера, но теперь в ее взгляде не просто ненависть — приговор, в котором не оглашен лишь срок исполнения.       И только тогда, убедившись, что дикий зверь в его руках на привязи, Леви обращается к Райнеру:       — Забирай ее.       Указав одним лишь взглядом на Кристу, он смотрит на нее чуть дольше, чем требуется. Он не говорит ни слова. Он не называет места, не называет времени. Но его особенно выразительные сейчас, в момент злости, глаза отдают беззвучный приказ: «Жди. Я найду тебя».       Кажется, она понимает…       Райнер неторопливо, соблюдая приличия, приглашает Кристу следовать за ним. Она, бледная и потрясенная, выскакивает из оружейной вперед него.       Руки Леви наконец размыкаются. Пальцы, затекшие от напряжения, непроизвольно сжимаются в кулаки.