II • III

      Имир с размаху падает в шелка, поднимая душистое облако пыли. Она подбрасывает и ловко ловит спелое яблоко.             — И что же твой бог войны? — ее голос полон ядовитой неги. Она приподнимается на локте, и ее требовательный взгляд пригвождает Кристу к месту. — Правда, что от него несет таким смрадом, что даже фрукты гниют?       Она снова подбрасывает яблоко. И на этот раз, поймав, вгрызается в него, не отводя от ее профиля своих темных от предвкушения глаз.       Криста, сидя на самом краю ложа, чувствует этот взгляд мурашками, щекочущими ее лопатки. Она молча качает головой в ответ, с такой силой сжимая колени в ладонях, что на покрывающей их ткани остаются влажные отпечатки.       — Ну разумеется, нет! — Имир вытирает сок с губ тыльной стороной ладони. — Говорят, он тот еще чистюля. Теперь верю. Иначе ты бы не задержалась в его берлоге допоздна. — Она перекатывается на бок, ее шепот становится сладким, как патока, и таким же липким: — Он, конечно, уродливо мал, но, должно быть, в чем-то преуспел, раз уж ты...       — Он просто хотел меня сопроводить! — оправдание — не для себя — вырывается у Кристы с такой внезапной резкостью, что она сама же вздрагивает. Говорить с дочерью императора таким тоном — неслыханная дерзость. — Темнело же...       Какое-то время между ними дамокловым мечом висит тишина, нарушаемая лишь мерным хрустом.       — Но тебя вернул Райнер, — припоминает Имир. И тут же приходит в восторг от своего внепланового открытия: — Вот это предусмотрительность! Чутье. Он понял, что между вами что-то происходит, и принял меры. Впечатляюще.       Криста в изумлении вскидывает брови:       — Принял меры? Разве ты не…       — Так я права, да?! — Имир в нетерпении подается вперед; азартна, как охотник, наткнувшийся на свежий след. Пальцы свободной руки немилосердно сминают шелк под ладонью, в другой — под давлением ногтей скрипит кожура. — Ну же, расскажи! Он, этот дикарь, решил, что раз ты сама пришла к нему, то ты… ну, не против, да?       — Имир, нет!       Та поникает, неудовлетворенная ни ответом, ни последующими умозаключениями:       — Ах да, я и забыла… — Она откидывается на мягкие подушки, ее губы искривляются в издевательски-брезгливой ухмылке. — Это ведь невозможно. Предложишь ему себя — не возьмет. Бедняга весь перепачкается.       Жестокие слова падают, как удары плетью. Исключительно выразительно сделав еще один надкус, Имир наблюдает за разбитой унижением Кристой, и под смачный хруст ее язвительность сменяется чем-то отдаленно напоминающим осторожную жалость — аж смягчаются острые черты.             — Знаешь… — начинает она ощутимо сдержаннее, лениво вертя огрызок яблока, — тебе давно пора наведаться к жрицам Венеры. Пора сбросить это… бремя. — Ее зрачки движутся сверху вниз и снизу вверх по субтильной фигуре Кристы. — Мужчины не любят таких. Девственность — это клеймо. Словно ты чего-то боишься. Или… все боятся тебя.             Криста съеживается, ее плечи непроизвольно поднимаются к заалевшим ушам. Еще один изъян...       — Ханджи говорит, мне нельзя, — она выдавливает из себя полный стыда шепот, пристально разглядывая скрутившиеся в безобидные кулаки руки. — Говорит, моя кровь... слабая. Ее будет слишком много. Как из смертельной раны.       Имир вдруг запрокидывает голову и смеется смехом, в котором нет ни капли веселья.       — О, великие боги! Ну конечно! — восклицает она, воздевая руки, чтобы затем звонко шлепнуть ими по бедрам. — Кто же еще в нашем прочном мире должен остаться нетронутой?! Милейшая Криста! Сокровище Элдии!       Ее смех обрывается так же резко. Помрачнев, она в сердцах швыряет огрызок — оставив влажное пятно на расписанной пейзажами стене, он стукает об пол.       — Знаешь, я была даже младше тебя сейчас, когда в ходе ритуала жрицы Венеры подарили мне моего первого мужчину. Очередного проконсула. Дряхлого старика с отвратительным запахом изо рта. — Она говорит это ровно, без единой эмоции — кажется, даже обсуждение погоды вызвало бы больше переживаний. И это ужасно. — Весь ритуал был… как посещение терм. Быстро, мокро… и ничего нового. Сама я справляюсь получше.       Для нобилиссимы подобное — обыденность, акт услаждения богов. Для Кристы — еще одно доказательство, что ее собственное тело никогда не будет принадлежать ей. Оно будет либо обречено на пожизненную пустоту ее же кровью, либо, если боги пожалуют ей выздоровление, отдано по приказу, как вещь.       И мысль, что кто-то — например, нареченный богом войны гладиатор — мог бы коснуться ее не как этой самой вещи, а как живой, кротко дышащей, что в его огрубевших в боях руках могла бы таиться нежность к желанной женщине... Эта мысль настолько чудовищна, настолько запретна, что от нее скручивает живот — спазмом страха и невыносимой, постыдной надежды.       Имир бессильно распластывается на шелках. Вся она… иссякает. Ее безудержной энергии хватает только на преувеличенно печальный вздох.       — Не терзайся из-за этого. В конце концов, все мы вынуждены делать отнюдь не то, что хотелось бы. — Ее голос становится приглушенным, до смерти истомленным. — Сенаторы лебезят, а сами только и думают, как бы повыгоднее подставить друг друга. Легаты строят из себя героев, хороня десятки тысяч легионеров. Я с самого рождения делаю вид, что дочь императора. А ты... — Ее взгляд, остекленевший, почти невидящий, все же находит Кристу и ласково касается чуть ссутуленной спины. — Иногда мне кажется, что ты единственная, кто не притворяется. Вот только имя у тебя вымышленное. Не так ли, Хистория?       Она произносит это без улыбки — как констатацию самого горького и неоспоримого факта.       Криста перестает дышать. Она просто смотрит в ответ широко раскрытыми глазами, чувствуя, как внутри нее поднимается, бушует и застывает ледяной глыбой целая буря из смущения, страха и невыносимой благодарности за эти слова.              Коридоры в этот час пустынны — завершив последние приготовления к будущему дню, слуги уже спят, а ночная стража только заступает на посты.       Выделенное место для сна, а не угол в одном из коридоров или на кухне, — не милость, а признак двусмысленного статуса Кристы Ленц: недостаточно чистая, чтобы спать рядом с дочерью императора, но слишком значимая, чтобы делить кров с простыми рабынями. Криста почти у двери, ведущей в покои, уже тянется к рукоятке...       Мгновение — и ее с силой отбрасывает назад. Грубая ладонь зажимает рот, глуша рождающийся крик. Ее вжимает в чужое, пахнущее металлом и сыромятной кожей тело, и, прежде чем страх успевает перейти в ужас, она слышит пронзительный шепот:       — Тихо. Это я.       И по тому, как сжимается все внутри, она понимает...       Это он. Леви Аккерман.       Его рука по-прежнему крепко держит ее поперек плеч, ладонь мнет губы. Криста не дышит. Может, но не дышит. Все ее недавние фантазии об этом его последнем взгляде, обещавшем что-то личное, интимное, разбиваются о грубую реальность его рук, взявших ее как вещь, которую нужно переместить из одной точки в другую. Контраст между ее тайными желаниями и его бесцеремонностью прямо-таки оскорбителен.       Леви чувствует, как ее тело напрягается для рывка, неосознанного, инстинктивного. Он недопустимо близко и унизительно сильнее — разумеется, она не в безопасности.       — Внутри есть кто? — его голос — низкая вибрация у виска.       Криста качает головой, до скрежета сжимая зубы.       Леви толкает дверь плечом и, войдя внутрь, захлопывает ловким пинком.       Помещение, в котором они оказываются, меньше закутков в инсулах. Обстановка скудная: кровать, сундук, терракотовый кувшин на нем. Из предметов повседневного обихода: набор вощеных деревянных табличек для письма, бронзовый светильник, ларчик для украшений или косметики. И цветное пятно на самом видном месте — ваза с цветами. Иссоп и ромашки? Странный выбор.       Здесь пахнет снадобьями: пылью имбиря, куркумой и чем-то еще, горьким — вероятно, толченой горчицей. Они въелись в стены и ткани — и тем удивительнее, что от самой Кристы, от ее кожи и волос, не исходит этого лекарственного смрада.       Леви медленно, с почти неестественной для него осторожностью, разжимает пальцы, и, вырвавшись, Криста шарахается от него, как птенец от тени ястреба; всклокоченная, в платье, съехавшем набок, которое она нервно одергивает, торопясь прикрыть обнажившееся плечо. На алое от судорожных вдохов лицо паутиной падают выбившиеся пряди.       — Как ты посмел?! — сквозь возмущение, дергающее щеки, выпаливает она. Пытается смахнуть непослушные волосы, но они цепляются за дрожащие губы.       — Райнер. — Без предисловий. — Кто он?       Криста выплевывает волосок, впившийся в уголок рта, и с яростью отбрасывает прядь рукой.       Она не кричит, а отчаянно громко шепчет, охрипшая от паники и досады:       — Ты вломился ко мне! Ты прикоснулся ко мне!             — Он не из легионеров. Не из ликторов. Не гражданин Элдии даже. — Леви игнорирует ее состояние. Нарочно. Криста, пусть трясущаяся и готовая вот-вот расплакаться, — единственный ключ к решению головоломки. — Ты замечаешь то, чего не видят другие. Ну же, Криста! — то, что должно было бы быть ободрением, выдает его нетерпение. — Как вышло, что никому не известного человека сделали преторианцем?       — Убирайся! Сейчас же! Или я закричу, и сюда сбежится вся стража.       Да сколько можно суетиться…       Вызывающе цокнув языком, Леви скрещивает руки на груди — демонстрация полного, до скуки, контроля.       — Зови. Скажешь им, что в твоей спальне гладиатор, — посмотрим, чья участь станется незавиднее. — Это не угроза — констатация неоспоримой логики: во дворце скорее поверят в то, что она, несмышленая, привела приглянувшегося раба в Палатин и в ее покоях что-то пошло не так, чем в то, что тот сумел пробраться незамеченным сам.       А он сумел!       Криста невольно отшатывается от незаурядных способностей этого человека. Пятки упираются в стену. Тупик. Ее кулаки воинствующе сжимаются, но колени предательски дрожат.       — Райнер приставлен к тебе и Имир. Кто его приставил?       — Советник Зик! — Криста с силой вскидывает голову. Подхлестываемая бессильным гневом и смутным желанием явить собственную значимость, она швыряет имя понтифика в того, кто посмел попрать ее достоинство после… после всех ее ожиданий! — Да, сам советник Зик поручился за него перед императором. Доволен?!       Она ждет потрясения. Ждет, что он отступит перед весом этого имени.       Но происходит обратное.       Ни тени удивления. Только зрачки — черные, бездонные — едва заметно сужаются. Его губы сжимаются в тонкую, безрадостную линию. Не страх, а разочарование. Разочарование человека, чья самая неприятная догадка только что подтвердилась.       Зик.       Гребаный Зик Йегер.       Поручился за Райнера. Того самого Райнера из клетки. Того, которого посадили туда, потому что он… титан. Чудовище в человеческом обличье. И Зик… выпустил его. Что ж, угроза больше не ограничивается ареной Парадиза — она в самом сердце империи, прикрытая улыбкой и авторитетом великого понтифика.       Взгляд Леви, блуждающий в лабиринтах мыслей, внезапно обретает убийственную резкость. Он снова видит Кристу, но и теперь не как разгневанную девушку — а как живую мишень в эпицентре будущего взрыва.       — Доволен? — он тихо-тихо повторяет ее вопрос. — Нет. Я не доволен. Теперь я знаю, что в полной жопе. И не обольщайся: ты тоже там, со мной.       Тишина после этих слов гасит последние всполохи ярости в опешившей от грубой прямоты Кристе. Ее накрывает волна гораздо более неоднозначного страха — страха перед чем-то неизведанным, неосязаемым. Пожалуй, он был в ней давно…       Все еще пытаясь осмыслить услышанное, она безотчетным движением наконец убирает волосы с лица и растирает занывшие от мужских прикосновений плечи.       — Райнер... странный, — выдыхает она, морщась. — Он смотрит... слишком пристально. Как будто все время выискивает что-то...       Леви задерживается, едва успев развернуться к выходу. Напряжение выдают мускулы его спины и плеч, проступившие под одеждой.       — В этом нет ничего удивительного, — его голос обретает какую-то странную интонацию, выхолощенную, лишенную даже малейшего отголоска эмоций. — На тебя сложно не смотреть.       Он произносит это не как комплимент, а как объективный факт, но от этой неожиданной откровенности у Кристы екает сердце.       — Он увел меня из лудуса вовсе не потому, что получил приказ от Имир, — продолжает она, торопясь вернуть разговору деловой тон. — И потом вел себя совсем не так, как... — она спотыкается о свой небольшой опыт, богатый исключительно негативными примерами. И все же честно признается: — Иначе, чем обычно ведут себя с такими, как я, мужчины. Он был тихим. Слишком тихим.       — Застенчивость, может? — заключает Леви, внутренне сомневаясь в своей поверхностной оценке. — Ну, понравилась — вот и…       — И дыхание! — восклицает Криста. Так яро, будто эта подмеченная ею деталь — единственно важная. — Он дышал очень-очень глубоко. Вдыхал… запахи. Как хищник, который чует кровь.       Такие обыкновенные и такие поразительно точные слова. Для Кристы — всего лишь жуткое сравнение. Для Леви — знакомый симптом. В сознании болезненной пульсацией отзывается сказанное Эреном. «Их привел в Элдию запах… еды». Пока интриганы из числа аристократов плетут свои сети, легаты меряются силой, а простой люд выживает в созданных сильными мира сего условиях, так называемые боги руководствуются лишь инстинктами, низменными и простыми, как у скота. Тяга. Слепое вожделение хищника, чье внимание притянуто беспомощной жертвой, или необузданная похоть самца, выслеживающего самку.       Леви с неравнодушной пристальностью изучает бледное лицо Кристы. Может ли она быть той самой желанной добычей? «Едой». Или она лишь муха, севшая на ту же тушу, что привлекает плотоядных богов?       — У вас с Имир есть возможность не оставаться с Райнером наедине? — его вопрос звучит как требование.       Криста ловит его взгляд, и ее собственный преображается: испуг уступает место спокойствию, в состоянии которого она поразительно быстро анализирует ситуацию — и понимает: это не предупреждение. Это… посвящение.       — Ты что-то знаешь? Что-то… опасное. Что-то, за что тебя могут убить, да?       Уголок губ Леви, что даже при разговоре раскрываются неохотно, урывками, чуть приподнимается — не улыбка, а нечто вроде кривой линии, выражающей усмешку над абсурдностью ее вопроса и неуместностью ее трогательных переживаний.       — Каждый мой вдох может стать последним, — он сообщает это с присущей ему прямотой и долей здравого безразличия, как будто речь о погоде: «будет дождь». — Я — гладиатор. Моя работа — умереть зрелищно. Разница лишь в том, от чьей руки и в какой день.       От этих слов, от этого его признания, сделанного с таким безусловным принятием неизбежного, у Кристы сжимается горло. Для нее смерть — трагедия, конец. Для него — аксиома, ужасающая ее своей неоспоримостью.       — Но… — она обрывает себя, осознавая всю бесполезность возражений. Леви Аккерман давно переступил ту черту, где страх за себя имеет значение. И ей, чтобы выжить, лучше последовать за ним в эту бездну безразличия к собственной судьбе.       В ее памяти — как из-под толщи воды — всплывает обрывок чужого разговора. Что-то, пропущенное мимо ушей тогда, но обретшее зловещий смысл сейчас.       — Вчера, — начинает Криста, тщательно выцеживая воспоминания, — сенаторы говорили о будущих играх. Они называли их не зрелищем, а… аукционом.       — Каким еще аукционом? — искреннее недоумение делает тон Леви чуть менее требовательным. Впрочем, он уже не допрашивает — совещается с союзником. — Продавать будут — что? Земли или титулы? Какие-то особые привилегии?       — Они сказали, что император собирается представить нечто исключительное. Что-то такое, что навсегда изменит Элдию. — Криста делает паузу, распереживавшись. И, испытывая досаду от собственной неосведомленности, выдыхает с сожалением: — Я не слышала всего. Прости.       Пахнущий лекарственными травами воздух в этом затхлом закутке мешает работе мысли. Мозг Леви, привыкший предугадывать реакцию толпы на каждое телодвижение на арене, строит совсем уж чудовищные предположения о новых формах утилизации, где главный приз — нечто большее, чем жизнь или смерть гладиаторов.       Однако единственный возможный на данный момент вывод ясен: его люди в опасности.       Леви не благодарит. Отстраненно кивает и поворачивается к двери.       — Старайся держаться подальше от Райнера, — бросает через плечо. — И запоминай все, что слышишь и видишь. Поняла?       Его резкость, его хамоватость — все это без снисходительности. Как будто он разговаривает не с девушкой, которая ждет сладких речей, а с одним из членов своего отряда, способным вынести любую правду. И это осознание — что ее хрупкость больше не имеет значения, что от нее ждут силы — пугает и возвышает одновременно.       Дверь бесшумно отворяется. Уже готовый уйти, Леви вдруг останавливается на полушаге. Он оборачивается и напоследок подмечает не только то, что есть в этом крошечном помещении, но и то, чего нет: чужие вещи.       — Отдельная спальня, — сухо констатирует он. — Для рабыни.       В нескольких этих словах — безошибочный вывод. Недостаточно чиста для знати, но слишком ценна для общих помещений? Криста Ленц... Если богов, может, тянет и не к тебе, то для императорского дома ты уж точно не просто прислужница.       Взгляд возвращается к ней. Криста не дышит. Если не дышать, он не заметит, что она Хистория Рейсс, да?       — Значит, и дверь у тебя с замком. Держи ее запертой.       Распоряжение повисает в воздухе, неожиданное и нелепое. Леви, кажется, и сам несколько теряется, смущенный самим собой. Тряхнув головой, он сердито бормочет в темноту коридора:       — Чтобы никто не мешал тебе высыпаться и оставаться полезной.       — Как это сделал ты? — вырывается у Кристы. Замечание исключительно справедливо: Леви Аккерман — единственный нарушитель ее покоя, и теперь он учит, как его охранять!       У Леви дергается глаз. Он не отвечает. Что он может сказать ей? Что любая дверь для него — просто кусок дерева? Что если он захочет войти — он войдет? Она, конечно, очень смелая для своей милой наружности девочка, но это уронит ее в обморок. А на возню с чувствами прекрасной девы, увы, нет времени: в конце концов, он рискует головой рядом с ней.       Он проводит кончиками пальцев по задвижке, стирая пыль. Убеждается, что работает.       И исчезает.