II • V

      Святилище богини Дианы находилось неподалеку от прекрасного озера, окруженного лесистыми горами. Здесь же, за храмом, зеленела роща. В этой роще мог укрыться любой беглый раб или преступник, но для того, чтобы получить убежище, он должен был стать жрецом богини, сорвав ветвь со священного дерева. При этом он был обязан вступить в бой со жрецом, который охранял священную рощу, и убить его, чтобы занять освободившееся место.       Услышав это, Энни аж прыснула в кулак и, вернув лицу выражение пренебрежительного равнодушия, принялась обустраивать временное пристанище. Ее опыт и готовность к трудностям поражали: охота, рыбалка — все спорилось, соорудить места для сна и найти лекарственные травы от любой хвори в глухом лесу — запросто.       Армин, наблюдая, ловил себя на мысли, что видел живое воплощение неукротимости. Казалось, для Энни — беженки из Марлии — нет невозможного. Но больше всего его потрясло, с какой безмолвной готовностью она приняла стремление Микасы к совершенству. Не обесценила ее одержимость, не осмеяла человеческую дерзость — просто взяла на себя роль защитницы слабых и угнетенных в каком-то своем особом понимании и исполнении.       — Ты бьешь с яростью, а нужно — с умом. Чувства слепят, но техника всевидяща.       Длинные пальцы Энни лепили из тела Микасы идеальное орудие с безжалостной точностью скульптора, отсекающего все лишнее. И Микаса смиренно претерпевала любую боль. Девичье тело стало крепким, покрылось шрамами. Подражая Энни, Микаса срезала отросшие до середины спины волосы и, отказавшись от воздушных тканей, облачилась в грубую шерсть, со временем пропахшую хвоей и дымом костров; открытые участки тела утратили соблазнительность, став знаком опасности. И в этом всем было свое болезненное очарование.       Она жадно впитывала знания: училась читать следы на земле, распознавать угрозы по шелесту листьев, чувствовать ритм дыхания леса — их верного союзника. Энни учила ее не только боевым искусствам — учила языку самой природы, где каждое движение, каждых вздох подчинялся неумолимой логике выживания.       Спустя годы изнурительных тренировок, когда отрядам венаторов все еще требовалась слаженная работа дюжины солдат экспедиционного легиона, чтобы повалить титана, Микаса делала это в одиночку.       — Я хочу быть еще сильнее, — приглушенное признание, вырвавшееся из самых глубин ее существа. Не детская мечта, а клятва.       Энни усмехнулась:       — Для него?       Она всегда видела. Видела, как взгляд Микасы ищет Эрена, как ее плечи расправляются от одного его одобрительного кивка.       — Смерть не спросит, ради кого ты хочешь выжить. Она просто придет.       Энни часто наблюдала за ними, пытаясь разгадать загадку жреческой преданности. В сжатых кулаках Микасы, в ее взгляде, превращающемся в сталь по команде Эрена, было нечто… непостижимое. Что-то, что заставляло богиню охоты забывать о практичности и смотреть с любопытством на человеческую слабость под названием верность.       — Поймал! — раскатисто крикнул Эрен, и, прежде чем Микаса успела сделать вдох, его руки — сильные, загорелые — обвили ее гибкий стан. Он легко поднял ее, и вода с шумом схлынула с ее тела, обнажая стройные ноги под прилипшей к коже туникой. Тяжелые от воды волосы разметались по плечам и над грудью, проступившей под прозрачной тканью.       Она вскрикнула, но не от испуга — это было счастье. Эрен, заливаясь беззаботным смехом, закружил ее. Несколько мгновений она парила в воздухе — изящная, порывистая. Живая.       Затем — грохот, брызги до небес, и они оба скрылись под рябой поверхностью озера.       Они вынырнули почти одновременно, нахлебавшись воды. Красные, задыхающиеся от смеха. Капли, словно жемчужины, застрявшие в длинных ресницах Микасы, скатывались по алеющим, как спелый персик, щекам, срывались вниз — на ключицы. Эрен не отпускал ее. Его рука по-прежнему обнимала ее за талию, а пальцы другой с нежной старательностью откидывали с ее лица темные пряди, открывая высокий лоб и сияющие обожанием глаза.       — Сдаешься? — его голос, обычно громовой, прозвучал неожиданно хрипло, лишь для нее одной.       В ответ Микаса покачала головой, смотря на него снизу вверх с такой любовью, что у Армина, наблюдавшего с берега, похолодело внутри, а к горлу подкатил горький ком.       Взгляд Эрена прилип к ее мокрому лицу, к капле, застрявшей в ямочке над верхней губой и пульсирующей в такт ее учащенному дыханию. Он наклонился ближе — инстинктивное, неосознанное движение. Запах озерной воды на ее губах, гипотетически мягких. Тепло ее кожи, обожженной кровью, вдруг прилившей к щекам, шее, груди. Стало так сладко. И так тяжело…       Микаса потянулась навстречу — неуклюжая, угловатая от парализующего напряжения, собравшегося внизу тела. Ее губы приоткрылись в беззвучном, ждущем вздохе. Близко… Это было очень близко.       — Эй, Эрен!       Оклик, резкий и точный, как выстрел из лука, рассек мгновение.       Эрен резко отпрянул. Его лицо исказила гримаса — не злости, а стремительного, яростного стыда.       Микаса судорожно опустилась на пятки. Тепло, уже почти охватившее ее, рассеялась, сменившись пронизывающим холодом мокрой одежды. Возбуждение расплылось по жилам, оставив после себя лишь ноющую дрожь.       Армин с легким изумлением обнаружил Энни, устроившуюся рядом — так близко, что ее плечо почти касалось его. Пока она пререкалась с Эреном о температуре воды и возможных последствиях пребывания в ледяной, он смотрел на ее безупречный марлийский профиль и думал, как же странно видеть ее вовлеченной в эту обыденность. Будто тигр, снизошедший до игр домашних кошек.       Когда же над озером наконец воцарилась тишина, Энни повернулась лицом к нему.       — Не благодари, — хмыкнула она. — Просто… не хотелось бы оказаться на твоем месте, если бы на ее был тот, кто мне небезразличен.       Армин почувствовал, как его уши обдало жаром. Он виновато потупил взгляд.       — Я желаю ей только счастья! Я бы никогда...       — Не продолжай, — тем же тоном Энни оборвала на полуслове его сбивчивый лепет. — Я просто поняла тебя. Вот и все.       В этих словах, лишенных сочувствия, было безмолвное признание, и Армин вдруг осознал: его боль не одинока. Но от этого стало еще горестнее.       Ночь сгустилась над их убежищем, отодвинув дневную суету. Молчание нарушило притворное недовольство Энни:       — Сиди ровно.       Пламя костра трещало, отбрасывая танцующие тени на лица собравшихся вокруг. В центре — над котлом с простой похлебкой склонился Армин. Пар поднимался, скрывая его лицо, но не скрывая направления взгляда, который снова и снова, украдкой и неизбежно, возвращался к Микасе. Он следил, как пальцы Энни, проворные и неожиданно ласковые, вплетали в темные пряди цветы мирт. Как упрямые волоски выскальзывали и касались бронзовой кожи над ключицами. Микаса сидела, поджав ноги, неподвижная, как изваяние. Это незамысловатое действо выглядело как какой-то причудливый древний ритуал, но было чем-то более дышащим, настоящим.       — Ты говорила... о богах, — тихо вступила Микаса. — Почему они нас ненавидят?       — Кто сказал тебе, что мы вас ненавидим? — Пальцы Энни продолжали свое дело с механической точностью. — Чтобы возненавидеть, нужно хотя бы обратить внимание. Солнце не ненавидит муравья, которого испепеляет своим лучом. Оно его попросту не замечает. Вы и они... Мы в разных плоскостях. Иногда наши пути пересекаются — шелк сминается, чтобы затем вновь заструиться безупречной гладью.       Армин с мучительной нежностью все смотрел и смотрел на Микасу, на ее шею, на ее поднимающуюся и опускающуюся в такт дыханию грудь. Если его жизнь — что шелк, то это бесконечное полотно все в глубоких затяжках от ее вдохов.       Микаса молчала.       — Но... молитвы? Жертвоприношения? — наконец, заговорила она. — Разве это ничего не значит?       — Жертвы? — Энни усмехнулась с искренней усталостью от бессмысленности разговора о еще более бессмысленных потугах. — Что ты можешь возложить на алтарь, что имело бы хоть какую-то ценность в глазах богов? Свою жизнь? Она короче, чем один наш вздох. Это все равно что преподнести богу песчинку и ждать, что он воздвигнет из нее храм.       Энни закончила. Ее холодные ладони легли на плечи Микасы, двинулись из стороны в сторону — эдакий жест утешения, несколько нелепый.       — Ваши жизни... они просто недостаточны. Слишком малы. Слишком быстры.       Микаса смотрела на огонь. Вся ее жизнь, со всей ее ярость и преданность, и впрямь была не больше искры, гаснущей, едва поднявшись в воздух.       — А если… этих жизней будет много?       Энни чуть сжала плечи Микасы, разворачивая ее лицом к Армину. В черных волосах белели ломкие цветы, и каждый был вплетен с невозможной бережностью, являя совершенство и результата, и исполнения.       — Ну? — Не просьба — требование признания. Не красоты Микасы, а ее собственного умения созидать красоту. — Как тебе? Хорошо получилось?       Армин встретил ее взгляд, в ледяных глубинах которого таилось нечто хрупкое — ревнивая, отчаянная надежда на подтверждение: боги совершенны и подходят друг другу лучше.       В повисшую тишину ворвался звук — тяжелый, прерывистый топот, рушащий очарование ночи. Из чащи, запыхавшийся, с глазами, полными предупредительного ужаса, вывалился Эрен.       Его взгляд пронзил круг света у костра, скользнул по лицам, но не задержался ни на ком. Он озвучил уже принятое решение:       — Уходим. Живо.       Микаса тут же вскочила на ноги. Все ее существо насторожилось, сфокусировалось на нем одном.       — Что случилось?       Эрен, не останавливаясь, принялся хватать разбросанные пожитки, свои и чужие, сгребая их в охапку с лихорадочной поспешностью. Преднамеренная суетность неотвратимо заряжала паникой.       — Рабовладельцы, — выдохнул он, лишь мельком глянув на нее. Будто ее взволнованное лицо — помеха, и видеть его было… невыносимо некогда. — Давят бунт. На вилле. Там… женщины, дети. Купленные для утех и работы в поместье какого-то патриция. — Голос Эрена сорвался на хриплый шепот, но каждое его слово, тяжелое, как отсчет последних сердцебиений, вбивало в мысли жуткие образы: — Надсмотрщики… и соседи-землевладельцы, пришедшие «на помощь». Веселятся. Калечат. Клеймят каленым железом. Насилуют, где ловят. Забивают дубинами тех, кто не может бежать. Самых маленьких... Сотнями! Режут, как скот.       Армин ахнул — беззвучно, но его глаза расширились от ужаса не перед опасностью, а перед жестокостью прозвучавших слов. Его взгляд метнулся к Микасе. Он уже предчувствовал боль, которая должна была хлынуть в ее сердце следом за грохотом воспоминания о пережитом истреблении. А она уже не дышала…       Закон предписывал казнить всех рабов господина, подвергшегося нападению одного из них, потому что остальные оказались неспособными его защитить и не донесли на своего собрата по цепям — неопровержимое доказательство коллективной вины. Это было естественно.       Не для Микасы.       Словно бы в ее мире, смиренном и отличном от их, существовало некое незыблемое понятие о ценности каждого человеческого существа независимо от социального статуса.       Не прошло и пары мгновений, как она сорвалась с места.       Лицо Эрена скривило выражение мрачного упования и отвращения одновременно.       — Эрен!       Голос Армина превратился в сиплый, чуждый ему, вопль, исцарапавший горло. В попытке вытрясти ответ, он вцепился в полуголое плечо Эрена, пальцы смяли складки старой темной тоги.       — Зачем?! — выкрикнул он. — Зачем ты сказал ей, что здесь творится? Ты мог просто приказать убраться — она бы послушалась, не стала бы спрашивать. Где она теперь, Эрен? Где?‎!       Армин чуть не задохнулся собственным исступлением.       — Ты же… знаешь. Всегда знаешь!       Но Эрен, чья ярость пылала, как пожар, был холоден и пуст. Он медленно обернулся, и Армину показалось, что он смотрит в лицо не человека, а мраморного идола — бесстрастное, без единой трещины-эмоции. Ни тени гнева, ни капли беспокойства о той, что была готова ради него на все.       Он молча, со зловещим спокойствием, высвободил свое плечо из чужих пальцев движением плавным и ленивым. И двинулся дальше.       Его сандалии с мерзким хрустом вдавливали в черную от золы грязь еще тлеющие угли. Вилла лежала в руинах, словно растерзанный зверь, вспоротый по живому, — и они пробирались сквозь еще дымящиеся внутренности, где каждый обгорелый камень напоминал о жизни, обращенной в пепел.       — Бесполезно, — Энни подошла бесшумно. Ее лицо, обыкновенно скучающее, становилось все сосредоточеннее; от напряжения на висках проступила предательская испарина. — Он опять… другой.       Она еле заметно передернула плечами — скупой жест, выдающий внутреннюю дрожь. Это не могло не пугать даже ее… Эти его спонтанные метаморфозы: дерзкий мальчишка ни с того ни с сего становился кем-то другим, многовековым, обремененным безрадостными знаниями.       — Он нарочно, — заключила Энни. И вдруг схватила Армина за руку, уставившись перед собой с выражением, которого тот не видел прежде: смесь признания и… ужаса. — Смотри!       С подкашивающимися от злого бессилия ногами и заходящимся тревогой сердцем, он обернулся. И его взгляд утонул в катастрофе.       Им открылось поле боя, на котором не было ни победителей, ни проигравших. Здесь случилось тотальное низведение в пыль, равное для всех.       Вперемешку, в неестественных, спутанных позах лежали… все. Изнуренные трудом рабы в своих рваных одеждах. Надсмотрщики в кожаных нагрудниках. Господа и их чистенькие слуги, теперь замешанные в одну кровавую грязь. Это не резня. Забой, яростный и бессмысленный.       Или не бессмысленный…       Каждый мертвый — и старик с размозженной камнем головой, и солдат, чьи доспехи смялись под ударом, как пергамент, и распоротый тупым обломком косы юноша — туша, фаршированная собственными внутренностями, и опрокинутая навзничь красавица с белой, свернутой шеей — все они были низложены на один алтарь. Воздух гудел не столько от медного запаха крови и едва слышного жужжания мух, уже слетевшихся на пир, сколько от… завершенности. От тишины, которая наступает, когда больше некому кричать.       Из густых клубов дыма, словно злой дух, возникла фигура. Она выросла из самого посмертия, неотделимая от разрушения, которое, казалось, ее породило.       Райнер Браун. В доспехах воина Марлии, где на радость его естеству особенно истово славили неукротимого Ареса. И вот он здесь, в Элдии. По той же необъяснимой причине, ведомый стремительно усиливающейся… тягой.       Его могучий силуэт выглядел высеченным из самой сути кровопролития. И ни чужая броня, ни черты иной расы не могли скрыть главного: каждый его мускул, каждый из отмеренных шагов, под тяжестью которых замирала земля, говорил об одном: на пиршество плоти явился бог войны. И он насытился им сполна.       — Думал, меня ждет великое подношение, — его голос пророкотал низко, как гул далекого сражения. — Ан нет. По-видимому, кто-то выиграл от этой бойни больше, чем… Марс, да?       Его привлекла не битва. Его привлекла сила, что сминающей жизни глыбой прокатилась по этой вилле. Райнер явился не как участник, а как... ценитель.       Его взгляд, тяжелый и манерно безразличный, медленно пополз через площадь и остановился на мечущейся по ней тени. Он нашел человека, чья монотонная безжалостность превзошла даже его ожидания.       Они увидели ее не сразу...       Сперва — лишь движение в мареве жара, поднимающегося от тлеющей груды тел. Затем знакомый силуэт проступил сквозь дым.       Микаса… Вернее, то, во что она была превращена. Сила, несущая смерть. Очищенная от человечности до голой сути уничтожения. На фоне этого чудовищного пейзажа, этого выровненного молотом праведной ярости поля — инструмент божества, чьим единственным таинством было абсолютное, безразборное отрицание. Отрицание боли, насилия, цепей, самой несправедливости человеческого бытия.       Ее туника прилипла к телу второй кожей, багровой. Волосы, в которые Энни с такой тщательностью вплетала цветы, спутались в заскорузлый комок.       Она, не останавливаясь, волокла очередное тело. Не человека — уже просто кусок мяса. Ее движения были лишены жестокости, в них не было отчаяния. Лишь отлаженная, бездушная эффективность жнеца. И теперь она швыряла свою жатву на огромную, дымящуюся пирамиду из тел.       Она не делала различий. Для ее бога раб и господин, взрослый и ребенок — все были одинаково достойны избавления. И ее удар был для всех одинаково точен, быстр и… милосерден. Ее молчаливая свирепость была единственной формой благодати, на которую был способен этот мир. Сотни. Как и сказал Эрен. Все до единого. Ее подношение…       — Микаса!       Крик Армина вырвался не из горла, а из самой глубины его души, где еще теплилась надежда. Его сердце выпрыгивало из груди, умоляя… нет, требуя! Требуя выдернуть ее из этого кошмара, вернуть ту девушку с цветами мирт в волосах.       Он рванул было вперед, ведомый одним порывом — спасти! Но рука Эрена преградила ему путь, тяжелая и неумолимая, как защелкивающиеся кандалы. В этом жесте не было силы — было решение.       Эрен сам пошел к ней.       Его шаги были мерными, отчеканенными, как шаги палача. Каждый стук его сандалий по окровавленной земле отдавался в тишине похоронным звоном; черная тога колыхалась у ног.       Услышав их, Микаса замерла. Она медленно, скрипя всеми суставами, ослабленными нечеловеческими усилиями, обернулась. И Армин, заглянув в ее лицо, увидел пустоту. Но, когда ее взгляд нашел Эрена, на дне этой пустоты что-то дрогнуло — последняя, угасающая искра. Словно часть ее души, запрятанная так глубоко, что даже эта гекатомба не смогла добраться до нее, потянулась к нему. И попыталась вспыхнуть.       Она сделала шаг навстречу — крошечный, неуверенный. Еще один. Еще.       Ее ноги подкосились, и она рухнула бы наземь, в лужу чужой крови, но Эрен поймал ее. Ладони, легшие на ее плечи, на миг сжались чуть сильнее необходимого — судорожно, по-человечески. В его глазах, прежде чем они снова стали свободными от эмоций, мелькнула тень чего-то, что могло бы быть болью.       Всего одно дыхание. Одно сердцебиение.       — Она… его настоящее, — пронзительное откровение Энни. — Единственная точка, где два его лица могут стать одним. А он не может быть целостным, Армин... Не может выбрать одну сторону. Один путь. Эрен должен оставаться для других… всем.       Да плевать!       Армин ждал. Ждал, что камень треснет. Он ждал, что Эрен прижмет ее к своей груди, обнимет, утешит — ей же так нужна его забота, его принятие... Он. Любой он.       Но Эрен не обнял ее.       Его пальцы разжались. С холодной, почти церемонной медлительностью, будто совершая священный ритуал, он опустил ее обессилевшее тело на колени. И выпрямился.       Он возвышался над ней как безраздельно владеющий бог над своей самой верной жрицей. А она, вся в крови и прахе, с пустым взглядом, сидела у его ног в единственном доступном им положении — позе служения.       И таким он видит их «всегда».       

***

      Не просто зной, а нечто иное, дребезжащее, висело над улицами, как обволакивающий горло пар, поднимающийся над свежей раной на теле титана.       Прибежищем им послужила неприметная попина на окраине города, раскинувшегося у подножия дремлющего исполина, силуэт которого был таким же привычным и обманчиво мирным, как и ритм жизни горожан, — затишье перед извержением.       За соседним столом плебеи судачили о караване богатея: сопровождаемая вооруженными всадниками каррука, обильно украшенная росписями и серебряными чеканными пластинами, задержалась возле храма Венеры, прежде чем пересечь город и покинуть его пределы. Поговаривали, мол, сам великий понтифик объезжает старые святилища, чтобы вдохнуть жизнь в их каменные легкие. Что ж, повезло не столкнуться: улицы и без того были наводнены вигилами. Их звенящие шаги по мощеным камнями дорогам отбивали ритм, в котором не было места спокойствию.       В попытке обрести его Армин стер с виска каплю пота и позволил взгляду найти Микасу.       Прошедшие годы высекли из нее все мягкое, все… необязательное. Беззвучный призрак, по приказу возникающий в пространстве Эрена Йегера и в нем же растворяющийся еще до того, как тот пожелает. Микаса не просто следовала за ним — она была тенью, что он отбрасывал, живым, дышащим продолжением его воли. И в этом была только его вина! От девочки, когда-то мечтавшей о простом и по-человечески низменном, он, этот демиург, не оставил ничего, кроме страдания на ее лице во время сна.       А другой всесильный бог мог лишь гладить ее по волосам, надеясь, что она не видит кошмаров…       Они присоединились к общей трапезе, поставив на стол блюдо со скудным ужином: хлеб, сушеный инжир и сыр. Эрен, не глядя, разломил горячую ячменную лепешку пополам и молча протянул Микасе. Этот жест был отработан до автоматизма — не акт нежности, а привычка, отголосок того, что когда-то было чувством. И именно эти редкие порывы заботы ранили больнее всего: они были похожи на теплый пепел от давно потухшего костра, который безжалостно напоминал о холоде.       Между тем, холод отстраненности Эрена стал их обыденностью. Все научились не замечать, как его взгляд застывает, уходя в какую-то незримую даль, где их, скорее всего, и не существовало вовсе. Как-то раз Райнер, с присущей ему солдатской прямотой, бросил в наступившую тишину: «Клянусь Юпитером, с нами путешествуют два разных человека. И знаете что? Думается мне, они оба не в порядке».       Армину от этой чудовищной точности поплохело. В горле тут же встал привкус рвоты, которую он выблевал у ближайшего куста. Райнер лишь облек в слова то, что сам он боялся признать вслух: его лучший друг медленно, но неотвратимо исчезал, а на его месте оставался кто-то чужой, чьи мысли были обращены к горизонту, окровавленному багровым заревом грядущего.             Воздух стал сладким и удушающим, словно в легкие натекло расплавленного меда, сдобренного железной стружкой. Армин, поежившись, отодвинул от себя миску с оливками.       — Я... я больше не могу, — тихо сказал он, и его пальцы нервно забарабанили по шершавому дереву. — У меня внутри все сжимается. Как будто... земля пытается сказать что-то важное, а я не могу разобрать слов. Только гул.       Энни, отпив разбавленного вина, презрительно фыркнула. Но и в ее глазах лихорадочно блестела настороженность — как у дикого зверя, учуявшего запах дыма.       — Это не земля. Это — он. — Ее взгляд метнулся к горе, вершина которой нежилась в золоте заката. — Его дыхание. Я чувствую его на языке — сухое, как пепел.       Райнер сидел, вцепившись пальцами в собственные колени. Заметив это, он заставил плечи опуститься, имитируя расслабление. Из его груди вырвался звук, больше похожий на плевок, чем на смех:       — Посмотрите на нас. Мотаемся по всей Элдии, как...       Услышав вульгарное сравнение с тем, что у мужчин болтается между ног так же, как они, Энни демонстративно закатила глаза.       Ответ Райнера был красноречивее: его кулак, сбив с траектории пролетавшую мимо муху, обрушился на стол.       — Нас тянет к… хрен знает чему! И оно пахнет кровью, — его голос сорвался на клокочущее рычание. — Но не той, что льется из раны. А той, что... бьется. Пульсирует. Живет.       Он произнес это с таким плотоядным голодом, что у Армина пересохло во рту. Это не было метафорой. Он чувствовал это всем телом тоже. Слюноотделение пустого желудка, сведенного судорогой при виде еды.       — Оно зовет, — пророкотал Райнер с той самой неукротимостью бога войны, что беспричинно сметала орды. — И будьте уверены, если я не получу своего... я начну пробовать кровь каждого на пути. Вдруг полегчает.       — Успокойся, придурок, — сквозь зубы процедила Энни. — Противно слушать, как тебе невтерпеж.       Их действительно влекло. То, что начиналось как легкий зуд — смутное желание идти вперед — за время их путешествия переросло в настоящие физические спазмы. В потребность догнать. Во что бы то ни стало добраться до источника и испить его до самого дна.       Армин, изнемогая, снова и снова вырисовывал карты их пути, пытаясь найти закономерность в чередовании маленьких деревень и богатых городов. Бестолку. Системы не было.       Зато она была в другом — в периодах, когда этот голод накатывал с особой силой. И каждый раз в небе над ними луна начинала свой рост. Армин смотрел на ее изгиб… и не находил ответа. Чем могло быть это ночное светило для существ, чья природа не подчиняется физическим законам? Что за сила, незримо связанная с луной, делала их бессильными?       Все еще пытаясь набросить сеть логики на хаос инстинкта, Армин вздохнул:       — Энни, ты девушка все же. Твоя природа… Понимаешь, для тебя это не так же остро, не так… физиологически очевидно.       Энни не шелохнулась. Лишь ее убийственный взгляд с мучительной медлительностью вонзился в него.       — Что еще ты, такой осведомленный, поведаешь мне о женской природе? — Ее следующий удар пришелся точно в цель, беззвучно и без крови: — Может, начнешь со своей неспособности добиться хотя бы ответного взгляда от той единственной, на которую смотришь все эти годы?       — Энни... — ее имя сорвалось с его губ не как стон, а как мольба о пощаде.             Микаса не проронила ни слова. Она сидела, монотонно пережевывая пищу — не для наслаждения, а для дальнейшего функционирования.       Повисла тишина. Стыдная, звенящая отзвуком нанесенной раны.       — Прости. — Энни помедлила, прежде чем добавить чуть громче: — Прости, Армин.       Он не нашелся с ответом. От этих унизительных извинений причиненная ею боль стала еще ощутимее.       Райнер, довольный зрелищем, приправившим его ужин, злорадно хмыкнул. И, запив приятное послевкусие конфликта вином, перевел взгляд, а за ним и тему:       — Сильнее всех изводится вот он... — Он кивнул в сторону, где над городом возвышалась огненная гора. И словно в ответ земля под ними глубоко вздохнула, будто заворочавшийся во сне гигант. — Бертольд. Наш молчаливый Бертольд. Скромник каких поискать. А проснется — перевернет весь мир с ног на голову. Ему неймется тоже. И скоро он выйдет на поиски. Уж поверьте мне.       Армин снова посмотрел на Микасу. На ее черные, как уголь, ресницы, на крошки, прилипшие к уголку крепко сомкнутых губ. Если ужасное и вправду ждет эти земли, как те, где пробуждался добрый покровитель кузнецов и ремесленников, ей, хрупкой и живой, здесь не место.       Он робко тронул Эрена за плечо:       — Эрен… — Армин наклонился к нему. Его голос был низким и вкрадчивым, но пока что предельно спокойным. — Прикажи ей уйти.       Тот отвел взгляд от горизонта. В нем не было ни гнева, ни раздражения — пустое, в своей невинности почти что детское непонимание.       — Зачем?       — Если вулкан вдруг проснется, то… — он попытался подобрать слова, которые прозвучат не как паника, а как логика.       — Он проснется, — отмахнулся Эрен.       Глаза Армина расширились, вбирая в себя весь ужас прозвучавшего пророчества. Он вскочил, опрокинув чашу. Вино растеклось по грубой древесине темным предвестником крови.       — Эрен! Когда?!       Тот неопределенно повел рукой. Его взгляд затуманился, теряясь в видениях, доступных лишь ему.       — Уже скоро. Вот-вот… Поэтому мы здесь. Я хочу убедиться, что…       — Микаса! — Не просто крик. Ее имя — ослепительная вспышка, безжалостно испепеляющая броню божественного безразличия, которая осветила единственную простую и страшную правду: — Она же смертна!       Словно в глаза ударил солнечный свет. Эрен инстинктивно зажмурился, отшатываясь от осознания немыслимого: он… забыл. О ней. И все бесчисленные альтернативы грядущего затмились самым обыкновенным, единственным настоящим. Его уверенность порвалась в клочья, обнажив то, что скрывалось под ней все это время, — человеческий страх.       Лицо Эрена побелело, а взгляд, только что видевший будущее, обратился к одной-единственной картине: слабое тело, обращающееся в пепел.       Сначала это не было звуком. Это была глубокая вибрация, исходившая из самого нутра: не из-под ног горожан, а из-под залежалых костей в земле.       Толстостенный глиняный кувшин вдруг пополз по столу, урча от дрожи. По вину в чашах заходила темная, дребезжащая рябь. Воздух затрясся в лихорадке.       На площади воцарилась тишь — та самая, густая и звенящая, что наступает за мгновение до катастрофы. Даже птицы, эти вечные горлопаны, разом смолкли, прильнув к камням в немом оцепенении.       Земля взвыла. Не скрежет — а долгий, гортанный стон, будто каменного великана, наконец, исторгла ее усталая утроба.       А потом гора изрыгнула… саму тьму. Плотную, удушающую. Она поглощала его, клубясь ядовитыми черными когтями, которые кромсали свет. Солнце погасло, как искра, затоптанная исполином. Воздух стал тяжелым и едким, пропахшим серой и чем-то невыразимо сладким, гнилостным — запахом горящей плоти земли, запахом погибели живого.       — Эрен, время! — выпалил Армин, но тот уже рванул прочь, растворяясь в нарастающей какофонии первых отчаянных криков.             Мир раскололся. На безмятежное «до» и знойное «после».       С неба, низкого, сажевого, хлопьями падала горячая грязь. Она липла к камням, одежде и коже, слепила, забивала раскрытые рты. Каждый вдох — глоток кислятины и пепла. Гул. Гул в черепной коробке вытеснял мысли, вибрируя в корнях зубов.       Эрен стоял посреди неразберихи на площади, вцепившись в собственные ладони так, что под давлением ногтей проступила кровь. Он видел не извержение — он видел логос. Тысячи судеб — тысячи нитей рвались и падали к его ногам.       Рядом с ним, шагах в двадцати, в мраморную чашу фонтана врезался огненный шар.       Взрыв пара, треск, чей-то обрубленный вскрик — все это впилось в Эренa осколками. Он прикрыл лицо, пытаясь спрятать себя от этой картины, но хлынувший жар выжег ее на веках: силуэты людей, исчезнувших в облаке раскаленного пара и кровавого тумана, что выдохом толкнулся в окна домов.       Холодная уверенность судьбы, за которую он держался, таяла у него на глазах, являя правду: здесь не было предначертанного, прекрасного в своей строгой неотвратимости. Здесь был хаос. И он, всевидящий, был не зрителем, а его частью.             Армин вывалился из попины, едва удерживаясь на раскачивающейся земле. Его лицо не было искажено страхом — оно было искалечено мольбой. Из-за его спины, прижимая ворот ко рту, показалась Энни. В ее глазах, всегда таких бесстрашных, бушевал ужас, требующий немедленного действия.       — Эрен, ты должен остановить это! — Армин вцепился в его грудь, подтащил его лицо к своему лицу. — Поверни время вспять! Верни все назад! Дай им шанс!       Эрен отшатнулся от его прикосновения. «Я не стану», — должен был сказать он. Нет, не он… Другой. Такой же. Но слова застряли в перехваченном горле. Вместо них получился панический выдох:       — Я... не могу.       Его взгляд поймал движение: две женщины с детьми на руках метнулись в узкий переулок. И в тот же миг в этот же проход с оглушительным треском врезалась другая тень — раскаленная глыба размером с повозку. Грохнуло. Захрустело. И — тишина.       Его бессмертное сердце сбилось с предопределенного темпа и забилось в унисон с их затухающими жизнями.       — Что значит не можешь?! — Армин тряс его, брызги слюны и слез летели в горячий воздух между ними. — Смотри на них!       Эрен смотрел. Он видел незримые печати на лбах бегущих, но теперь они казались ему не пророчеством, а приговором, который он отказывался оспорить.       — Тот старик... выживет, — выдавил он. «Выживет» сорвалось вялым шепотом — как молитва, в которую перестал верить возносящий ее жрец. — А эта девушка... ее судьба... — Он не смог договорить. Ее судьба была стать багровым пятном на камне. И ощущение липкости ее будущего было настолько реальным, что Эрена затошнило привкусом крови и перемолотых костей. — Этот огонь должен гореть! — неуловимо изменившись, рявкнул он в оправдание себе и им. — Он должен сжечь то, что ведет нас. Догнать и сжечь. — Сведенные брови дрогнули. Еще одна мучительная смена маски, еще одно лицо. — Так было... задумано...       Последние слова потонули в протяжном, душераздирающем скрежете треснувшего мрамора. Он обернулся на звук. Храм Венеры на холме… двигался. Несущие фронтон колонны, простоявшие века, с содроганием накренились. Капители, украшенные цветами, оторвались и полетели вниз, рассыпаясь по пути в известняковую пыль. Фронтон с богиней, взиравшей на город с нежностью и скорбью матери повзрослевших детей, сложился пополам и рухнул внутрь самого себя, в облако поднявшегося белого праха.       В широко раскрытых глазах Эрена был расчет всезнающего бога и растерянность юноши, который увидел, как рушится не просто здание, а сама идея — идея безусловной любви, прощения, пощады...             Воздух сделался плавящим. Энни грубо толкнула Микасу вперед, и та, закашлявшись от спазма обожженных неосторожным вдохом легких, едва не рухнула на стремительно раскаляющиеся плиты.       Эрен увидел ее: шатающуюся, с пылающими от жара щеками; слезы от дыма гравировали линии на ее испачканном сажей лице.       Не жрица. Жертва. Его жертва.       Весь его догматичный фатализм — бронзовые врата его души, что открываются внутрь и наружу, — дал трещину.       — Вот твоя единственная жрица, придурок! — просипела Энни. — Может, хоть ее молитву ты не посмеешь не услышать?!       Губы Эрена беззвучно сложились в ее имя. Она смотрела на него — юного, испуганного, беспомощного — и все еще видела бога. Того, что сотворил ее. Того, чья сила способна на чудо. Того, кто приказал этому живому чуду встать. И видела его и тем, и другим. Всегда.       — Не жалей, — выдохнула Микаса. В ее предсмертном хрипе угадывались обломки благодарности за тот дар, который нельзя было отвергнуть. — Я ведь уже умерла, правда? — Она медленно подняла руку, разжала вспотевшую ладонь и посмотрела на нее, как на чужую. На коже, что в тот день была пронзена насквозь, не осталось ни точки — гладкая плоскость, отрицающая сам факт последовавшей за этим смерти. — Меня, наверное, никогда и не должно было быть здесь. Но… — Ее горло порвал надсадный кашель. — Спасибо. За твой выбор.       У Эрена перехватило дыхание. В бездне его глаз, видевших концы миров, сокрушала вселенскую мощь невыносимая боль.       — Я... — его голос надломился, не выдержав тяжести этого чувства. — Боги не слышат молитв. — Он сделал шаг, и его рука, способная менять законы мироздания, дрогнула в застывшем воздухе, так и не посмев коснуться своего творения. — Но я... — он качнулся к ней, как рушащаяся статуя. — Я хочу услышать твою. Попроси меня, Микаса. Что угодно.       Они стояли в самом горниле конца, но мир сжался до размеров ее лица, до влажного блеска ее высыхающих от жара глаз. Крики Армина: «Эрен, здесь не выжить!» — и резкие оклики Энни тонули в гуле, словно доносились их другого, ненужного измерения.       — Бертольд! — раскатисто хохотал Райнер, хлопая того по спине. — Ну ты и засоня! Грубовато тебя подняли, да? Вон, как разошелся!       Бертольд не ответил. Он смотрел на горящие дома, на людей, мечущихся в своей пылающей коже среди огня, который вырвался из его сна.       Он рванул к ним. Не как бог, несущий кару, а как человек, пытающийся собрать в ладони пролитую воду. Сорвал с колодца пустое ведро, швырнул его вниз, но внутри оказался лишь шипящий пар. Он бросился в пекло так! Он срывал горящие доски голыми руками, не чувствуя, как обугливается кожа. Он носился от одного заложника его божественной воли к другому, отчаянный и бессильный. И на его лице было привычное, въевшееся в черты страдание. Это был уже далеко не первый его кошмар после пробуждения.       Но для Эрена мира больше не было.       — Попроси, — повторил он с отчаянной, почти панической готовностью сделать хоть что-то настоящее.       — Поцелуй меня, — тихо сказала Микаса. Ее губы тронула печальная, прощающая улыбка, будто она уже отпускала не столько его, сколько саму мысль, что он когда-нибудь это сделает.       Что-то дернулось внутри, в самой сердцевине его божественной конструкции. С совершенного лица Эрена скатилась слеза. Одна-единственная. Чистая, она проложила по его щеке блестящий извилистый путь, рассекая мрамор и обнажая кожу.       И он шагнул вперед, сквозь дым, — не порывисто, а мерной, неумолимой поступью, — чтобы ответить.       Сначала это было лишь прикосновение — неуверенное, целомудренное. Почти не существующее. Его губы коснулись ее, горячих и сухих, с такой осторожностью, будто она уже становилась пеплом, но в этой осторожности была железная воля, удерживающая на месте целую вселенную, лишь бы не причинить боль.       Он видел, как покрывается ожогами нежная кожа ее век, как исчезают одна за одной ресницы. И ему хотелось исправить все это повелением, как истинный бог, и в то же время — заплакать от бессилия, как ребенок, который понимает, что не может остановить дождь.       А потом его губы разомкнулись. Из неловкого, ищущего правильность поцелуй превратился в… знание.       В нем было все: мольба и приказ, принадлежность и безраздельное владение.       Язык Эрена, привыкший формировать слова, несущие смерть и рождение, нашел язык Микасы, теплый и робкий. Его пальцы на ее щеках сжались — стали тяжелее. Взрослее. Даже его дыхание, смешавшееся с ее стоном, изменилось — сделалось гулким и жадным.       И время… споткнулось о них.       Запуталось. Завертелось.       Оно не остановилось и не повернуло вспять. Оно сорвалось с цепей и понеслось вперед с визгом и грохотом, как колесница, сметая все на своем пути. Судьбы, которые Эрен видел так ясно: старик, девушка, сотни других… разметались брызгами.       Земля под ногами вздыбилась, в образовавшиеся расщелины хлынула жидкая ярость цвета огня, погребая под собой крики, которые они не слышали, дома, целые улицы. И в ее кровавых отсветах проступили видения, чужие и незнакомые: дороги, залитые холодным электрическим сиянием, толпы людей в тугой одежде с подсвеченными лицами. Миг — и призраки растаяли.       Все вокруг дрожало: воздух, камень, сама ткань реальности.       А в следующее мгновение — безмятежность. Свежее дыхание иной эпохи. Над ними, задевая вершинами свинцовые тучи, стояли деревья-исполины. И в этой немыслимой чаще двигались тени, отбрасываемые ящерами с мерно дышащими боками.       Жизнь то становилась юной, то старела, набираясь мудрости, и неизменно оставалась безразличной к судьбе двух крошечных существ, из последних сил целующих друг друга.       Нерушимое будущее в муках переписывалось их сплетенным дыханием. Время мчалось сквозь себя, ускоряясь в отчаянной попытке убежать от этого единственного, невыносимого мига, когда смысл мира дрогнул и пал, поверженный простым человеческим чувством.       Когда Эрен отстранился, губы Микасы остались пустыми. Поцелуй длился вечность, а закончился в одно ничтожное мгновение.       Время, наверставшее упущенное, обрушилось сладковато-горьким смрадом гари и сожженной плоти. Микаса упала на четвереньки, и ее вырвало на собственные руки от кашля, сухого и истощающего.       Все вокруг… остыло. Руины не то чтобы не пылали — уже и не дымились; словно гигантский костер, в котором сгорели тысячи жизней, остался лишь горсткой углей. Криков не было. Вместо них — оглушительная тишина.       Оно случилось. Извержение, выжегшее город дотла. Вулкан стоял угасшим, уже спокойным.       Эрен… Эрен и все остальные — где?       Микаса осталась одна. Совершенно одна на гигантском кладбище, надгробиями на котором стали оплавленные остовы домов.       Молчание, тотальное, обрушилось на нее всей своей тяжестью, до боли надавливая на виски, на изможденные легкие. Ее горло выжало наружу не имя, а хриплый, беззвучный выдох, который упал в эту немую серую мглу:       — Э-эрен?       Ничего.       Ни звука, ни движения. Абсолютный покой. Только шевеление пепла, укрывающего окаменевшие фигуры в позах последней агонии.       Не вставая, Микаса закружилась на месте, спотыкаясь о почерневшие, неестественно скрюченные ветви, которые когда-то были чьими-то руками, ногами, ребрами. Ее пальцы скользили по гладким камням, не чувствуя жара — лишь пронизывающий холод. Она… не понимала. Истерика накатывала на нее, начинаясь с всхлипов, с содрогания тела, опустошающего мочевой пузырь.       Где… где она?       Когда?!       Мечущийся по выжженному пустырю взгляд вдруг зацепился за расплывчатое углубление. Фокусируясь на нем, Микаса кое-как поднялась на трясущихся от страха и немощи ногах.       Следы.       Огромные отпечатки вели прочь от нее. Следы, так похожие на человеческие, но звериные. Они очерчивали круг, в центре которого была она, и выжженной в самой породе тропой уходили вглубь мертвого города.       Дорога, по которой, казалось, ушел, собрав в свои огромные руки-лапы тела бессмертных, тот самый Фавн из сказки.       Не в лесную чащу.       В столицу Элдии.