II • IX

      С предопределяющим лязгом, от которого сжимаются сердца даже самых черствых зрителей, приходят в движение исполинские врата — те самые, что явили миру Атакующего титана и Женскую особь; дребезжат тяжелые железные цепи. Толпа — многоокий зверь — впивается взглядом в черноту каменной утробы, что вот-вот родит новое чудовище.       Но из темноты на истоптанный, сыреющий от непогоды песок ступает не когтистая лапа, не многотонная стопа, а… нога человека. Обычная. Босая, бледная, со сплетениями синеватых вен под кожей, испачканная грязью подземелья.       Тщедушный силуэт кажется нелепым на фоне громадного поглощающего свет проема.       Над амфитеатром повисает насыщенная замешательством тишина. В ней слышно, как порывы усиливающегося ветра проносятся над ареной, сгоняя песчинки в невысокие, полупрозрачные волны, как грохочет гром, предвещающий грозу.       Но даже раскат грома не столь оглушителен, как возникающий звук.       Сначала — единичный, хриплый смешок где-то над стенами. К нему присоединяется второй, третий. И в какой-то момент тишину разрывает в клочья презрительный гогот. Волна недоумения, перешедшего в глумление, катится по каменным уступам, смывая последние следы благоговейного страха. Люди ждали титана — им показывают посмешище.       Под ударами первых ледяных капель и зубоскальства, Армин идет вперед. Каждый шаг — преодоление падения чудом. Ноги вязнут в песке. Он спотыкается, качается. Его туника — жалкий, истлевший лоскут — висит на одном плече, открывая ключицы, грудь. Бледная от нездоровья кожа… горит. Не метафорически. Она пышет жаром, от которого колеблется воздух, как над раскаленными камнями в пустыне.       В черноте прохода за ним — две испепеленные фигуры. Сопровождавшие его солдаты. Их доспехи не просто оплавились — намертво прикипели к обугленному, все еще пузырящемуся мясу, образовав чудовищные саркофаги. Это не было целенаправленной атакой, вспышкой гнева — всего лишь непроизвольный выдох, что сорвался с губ в момент агонии, словно первая волна жара из жерла переполненного силой вулкана.       Ноги подкашиваются, едва держат, ноющие от невыносимой тяжести. Армин слеп: его глаза сощурены, и из-под сморщенных век сочится едкий дымок. Сознание выжигает огненный шторм: рев плазмы в жилах, шипение пара. Разум плавится, стекая потом по вискам, шее, между лопатками, по бедрам. Мысли, память — все тает, капля за каплей. Остается только одно: импульс. Он должен идти вперед. Дойди до самого центра. Пока тело не рассыпалось в пепел. Пока еще мерцает смутное понимание зачем.       Армин поднимает голову. Сквозь влажные от пота волосы и марево зноя, искажающего мир, сквозь пелену дыма, что его застилает, он видит ее.       Посреди арены, на белом незапятнанном островке песка — Микаса. Все вокруг — грязь, кровь и следы борьбы. А она — чистота. Идеал. Она сидит, поджав под себя длинные, стройные ноги, в изорванной, великоватой для нее рубахе — напоминает одежду из их детства, когда мир был гораздо больше.       Она не смотрит на него — на погибель, медленно шагающую к ней. Ее взгляд опущен, вся она сосредоточена на кончике пальца, который выводит перпендикулярные линии. Она рисует кресты. Один. Рядом — еще один. Она не умеет создавать искусство, как это делает Армин, у нее нет его дара — у нее есть только смутное воспоминание из детства и глубокое недоумение: с того дня — с того рокового дня, что расколол ее жизнь на «до Эрена» и «после», — она никогда не видела в Элдии этого символа. Символа, за который можно убивать. И здесь, в сердце империи, которая стерла с лица земли будущее маленькой девочки, никто не может объяснить ей почему.       Армин не знает, что делает его щеки мокрыми: дождь или непрошеные слезы. Пар поднимается от его раскаленной кожи, застилая взгляд, и мир расплывается в дрожащем, зыбком мареве.       Сквозь рокот в ушах он слышит ее голос. Тихий. Чистый.       — Иди сюда, Армин. Смотри, что я нарисовала.       Так она звала, чтобы показать найденную на берегу ракушку или барахтающегося на мостовой жука.       И он идет.       Шаги, которые давались с трудом, становятся увереннее. Дойдя до Микасы, Армин медленно-медленно, как под гипнозом, опускается на колени. Его поза зеркалит ее позу. Огнь в его глазах гаснет — проступает лазурь. Взгляд очищается от боли, наполняется чем-то тихим и невыразимо нежным — в нем отражение той самой бережности, что теплится в сердце с рождения, когда бы оно ни случилось. Той самой, что толкала светловолосого мальчика выхаживать безнадежно больных или раненых птиц, кормить щенков, будучи несколько дней кряду без крошки хлеба во рту, спорить с Эреном о справедливости, еще не зная, насколько мир ее лишен.       Он смотрит на Микасу, и все его существо, все, что еще не распалось в этом титаническом горниле, рвется к ней с одним-единственным простым и невозможным порывом.       Просто сказать. Сказать сейчас, пока язык еще помнит человеческую речь, пока еще может формировать слова. Пока в груди, под ребрами, где раскаляется добела нутро, еще бьется сердце того, кто зовется не лучезарным богом, не Аполлоном, а просто — Армин Арлерт.       Но его обожженные внутренним жаром губы шевелятся, и из груди вырывается не признание, а хриплый, мучительный стон:       — Уходи, Микаса... — Он сжимает голову руками, силясь удержать рвущуюся наружу бурю, будто это возможно. — Прошу, уходи! Я больше... не могу...       Это единственное признание в любви, которое он может ей дать, — приказ спастись, пока он еще может отсрочить неизбежный взрыв, что сотрет с лица этой проклятой арены и его, и ее, и эти бессмысленные кресты на песке.       Микаса слышит не просто просьбу, а мольбу божества.       И срывается с места.       Она несется прочь, повинуясь инстинкту самосохранению и воле бога. Без оглядки. По прямой линии — к вратам, к той самой тьме, из которой только что явился тот, неся в себе разрушительную силу. Ко входу в гипогей, где ее ждет Эрен, чтобы наконец-то убраться подальше от столицы. Вместе.       Армин остается позади.       Вокруг гудит, как из жерла вулкана...       Едва кончики пальцев Микасы, тянущихся к спасительной темноте, касаются холодной границы — вспышка!       Абсолютная, испепеляющая белизна, которая выжигает сетчатку еще до того, как глаза успевают увидеть свет. Она заменяет собой реальность. вдавливая в головы оглушительную тишину.       А потом — то, что приходит после взрыва тишины. Ударная волна. Будто сама материя сжимается в кулак и бьет наотмашь... Она начинает движение в самом центре арены и раздается во все стороны со скоростью уничтожения.       Микасу швыряет вперед. Ее тело перевернутым крестом врезается в черный провал врат.       А в эпицентре нисхождения бога, там, где только что был Армин Арлерт, в клубах пара высится исполин. Он — скала из живой, натужно дышащей плоти, контуры которой затмевают проливающееся дождем небо и делают великие стены Парадиза недостаточными. Это не титан. Это бедствие, принявшее форму титана — ту, что лишь подобна человеческой и неминуемо уродлива.       Он не просто появляется на свет — он рождается в акте чудовищного насилия над действительностью. И его колыбель не ограничивается песком. Как от вспышки на солнце, от него исходит волна всепоглощающего жара, накрывающего ближайшие трибуны зашкаливающей температурой. Камень не чернеет, как от огня, — он плавится, точно воск, обнажая раскаленную до свечения породу. А люди… все то, что делало их людьми, исчезает, оставляя после себя пепел силуэтов — угольно-черные отпечатки чужих жизней в позах недоумения и первых мгновений ужаса. И это — всего один выдох новорожденного бога.       Тишины больше нет. Звук возвращается сторицей: вопли, в которых смешиваются ужас и агония. Парадиз взрывается шумом: треск ломающихся мраморных плит, обрушивающихся сводов; рокот паники, которая перестает быть состоянием, а становится физической силой, сметающей все на своем пути.       Зрелище, которое должно было быть даром богам, обращается концом. И бог, только что явивший себя перед алтарем человеческой жестокости, стоит в эпицентре, слепой и всемогущий.       Звон в ушах приглушает мир до далекого, непрерывного гула. Криста открывает зажмуренные глаза и видит собственные пальцы — белые, напряженные, сгребающие каменную пыль на полу. Где она? Что случилось? Ее шатает. К горлу подступает тошнота.       Превозмогая растерянность, она, как ребенок, забывший, как управляться со своими конечностями, неизящно, с трудом, встает на четвереньки; ладонь шлепает по маленькому огоньку, забравшемуся в складки ее платья. Оборачивается — и замирает.       Райнер высится над ней. Его широкая, как щит, спина обращена к хаосу, и эта исполинская фигура — ее единственная преграда от пекла, бьющего в лицо волнами видимого морока, и пепла, падающего хлопьями горячего снега.       Их взгляды встречаются. Его — проходится по ней, оценивая: жива, цела. Этого более чем достаточно.       Он отрывается от нее, выпрямляется во весь рост и разворачивается к арене. Смотрит вверх, под самые клубящиеся, багровые от отраженного пламени тучи — на колоссальное воплощение разрушительной силы тысяч вулканов, на это живое солнце из пылающей плоти и обжигающего пара. И из его груди вырывается рев, в котором сокрушительная злость смешивается с таким бессилием, что стынет кровь:       — Что вы с ним сделали, суки?! — орет он в горячее зарево. — Бертольд!       Его слова растворяются, бесследно сгорая в грохоте и людских криках.       Горячий камень жжет ладони и колени Кристы, но, чувствуя лишь острую, спазмирующую тревогу, она ползет, цепляясь за выступы, к неподвижной фигуре, распластанной на обломках. Имир лежит в темной, разрастающейся луже. Ее кожа, еще недавно сиявшая здоровьем, теперь покрыта страшными, влажными ожогами, пузырящимися от исходящей от них же температуры.       — Имир! — Она хлопает ее по щеке — по единственной уцелевшей полоске кожи, толкает в бок, пытаясь вернусь в сознание. — Очнись! Слышишь?!       Имир не шевелится.       Грубая рука Райнера обхватывает ее запястье. Криста слышит тот самый легкий, предостерегающий хруст своих тонких костей — звук, грозящий усугублением ее незаживающих синяков.       — Нет времени! — его рык обрывает ее тщетные попытки разбудить, оживить. Он отрывает Кристу от Имир, одним рывком ставя на ноги — она аж едва не падает от головокружения. Затем — череда телодвижений, отточенных в бесчисленных войнах: он наклоняется над кровавым кругом, подхватывает обмякшее тело и перекидывает через плечо — без церемоний, без излишней осторожности, как с ранеными на поле боя, когда эффективность важнее условностей.       Он тащит их обеих — едва держащуюся на ногах Кристу и безжизненное тело Имир — прочь от эпицентра кошмара, от разрушений и титана, которого он проклинает, но остановить не в силах. Один его широкий шаг — пять шажков спотыкающейся Кристы. Она не сопротивляется — лишь мысленно пищит от отчаяния.       Они останавливаются так резко, что ее бросает в мужское плечо.       Дорогу преграждает тень.       Она возникает из-за клубов черного дыма и истерично бьющихся на ветру лоскутов промокшего велария, беззвучная и внезапная, как удар ножом в подворотне. Невысокий силуэт в пропыленном, колышущемся плаще, скрывающем лицо.       Райнер инстинктивно зашвыривает Кристу за спину, чтобы своим телом наглухо закрыть ее от угрозы. Каждый мускул в его готовом к броску теле напрягается, взбугривается. Крепость. Неприступная. Тяжело дышащая.       — Кто?!       Из складок ткани появляется клинок. Короткий, обоюдоострый. Гладиус. Его лезвие пылает, как раскаленное, отражая бушующие вокруг пожары.       Вслед за ним — второй.       Под низко надвинутым капюшоном, в кромешной тьме, чуть заметно поблескивают два узких разреза глаз. Серые. Пустые. Не пускающие дальше.       Леви Аккерман жив. И он встает на их пути.       Пыль хрустит на зубах, как измельченные кости. От нагретых камней тянет гарью, пеплом — запах, напоминающий о тысячах смертей в городе, где когда-то осталась одна поцелованная девочка. Микаса вслепую несется по нисходящему в бездну коридору. До слуха доносятся отголоски обвалов, где-то далеко — глухие раскаты, и совсем близко, прямо за спиной — сухой треск скальной породы.       Их план, одобренный Леви… Он не провалился полностью. Но Армин потерял контроль.       — Армин... — непроизвольно срывается с разомкнутых для дыхания губ.       Не тот, что сейчас, пылающий, немыслимый. А тот, что был до: сидящий в клетке, ошеломленный, раздавленный тем, что они сделали. Он смотрел на нее сквозь решетку, и его глаза, всегда такие ясные, полные мысли, были пусты. «Я... я помню, каково это — гореть заживо», — прошептал он, и в этом шепоте она услышала отголосок крика Бертольда, чью мучительную силу он унаследовал.       Теперь эта сила не шепот. Она — рев, который крушит камни и испепеляет человеческие кости.       Сверху сыпятся обломки, поднимают пыль с земли; железо в камнях скрежещет. Но Микаса даже не вздрагивает, ее натренированное тело рефлекторно избегает угроз.       Перед ее внутренним взором «падение» друга, чье лицо было искажено не болью даже, а глубочайшим стыдом — стыдом за ту чудовищную силу, что клокотала у него внутри.       Голос Армина тогда была тихим, монотонным, как заупокойная молитва:       — Они смешивают нашу кровь с чем-то… с чужой кровью. Ее вкус… не такой, как у чистой крови бога. Теперь я знаю. — Он скривился, сглотнув в попытке избавиться от непрошеного воспоминания. — А потом — какое-то заклинание или вроде того. Не слова, а звук... Божественность вырывается из человеческой плоти, но изуродованная, неконтролируемая. И на арене нас убивают богами. Насовсем. Это кажется невозможным! Боги бессмертны!       В тишине подземелья Микаса задала всего один вопрос:       — Кто способен на такое?       Имя, которое назвал Эрен, показалось ей ключом от врат, ведущих в какой-то совершенно другой, немыслимый мир:       — Пан-Фавн.       Микаса спотыкается, чуть не падает. Ее сердце колотится не от бега, а от ужаса, навеваемого этим образом: обиженный на людей и богов герой рассказанной ей Эреном сказки, чьи следы она обнаружила на пепле сгоревшего города. Что-то пошло не так (не в плане Эрена, а в самом мироустройстве), и враг сумел украсть у нее ее богов, пленил их и удерживал под землей, в цепях, в грязи и боли, пока она, сломленная, стаптывая подошвы сандалий до дыр, шла и шла через всю Элдию. Потом — экспедиционный легион, отлавливающий титанов. Смех легионеров, попытки надругаться над ней. Безуспешные. Тогда — месть за спесь. Ее пугали титанами в огромных клетках на колесах, толкали к ним, давали попробовать на вкус, подставляя под воняющие, все в слюне, языки. А она, обученная богиней… расправилась с ними. После такого — выгодная сделка с ланистой. Эрвину Смиту пообещали, что эта бесстрашная рабыня украсит арену Парадиза, а, ежели нет, согреет его постель: вон какая диковинная, с раскосыми глазами. Для перепродажи годится, опять же. И вот — лудус. Гипогей.       Именно эти воспоминания придают ее ногам скорость. Эрен... К нему! Не просто увидеть — дотронуться. Убедиться, что кожа теплая, дыхание — ровное, что все получилось, пусть он, должно быть, и знал наверняка, что будет.       Она влетает в знакомый зал.       Клетка Эрена — ржавая, искореженная землетрясением — распахнута настежь. И она пуста.       Сердце на мгновение останавливается, превращаясь в тяжелый камень в груди.       Где?       Он, умеющий исчезать, переступая пороги между реальностями… Она не видела, как он делает это, ведь телом всегда оставался с ней, но чувствовала… Она помнит, что он способен быть и переставать быть, меняясь прямо на глазах. Сила за гранью человеческого понимания, пугающая, как гудение неминуемой катастрофы.       Микаса вздрагивает. Не от звука — от ощущения его неоспоримого присутствия за спиной.       Позвонок за позвонком, она оборачивается.       Он — там, в тени разрушенной арки, где камни нависают над ним, не решающиеся рухнуть. Не бог. И не тот бойкий мальчик. И в то же время — все и сразу. Да, он — весь мир. Он — ее Эрен.       Не говоря ни слова, не издавая ни звука, Микаса просто падает вперед — как с обрыва — в его объятия. Прижимается к его груди так сильно, что, кажется, хочет проскользнуть внутрь, под ребра, к самому сердцу. И слушает, затаив дыхание. Стук. Единственный звук, который имеет значение. Единственное, что дает ее сердцу биться тоже.       Губы Леви растягиваются в ухмылке. О, он ждал этого! Не просто случайного столкновения, стычки. Возможности сойтись с этим самодовольным ублюдком один на один. Испытать ту самую хваленую силу, что зовется «бог войны». Выплеснуть ярость, капля за каплей копившуюся в нем. За ложь. За попытку избавиться. И главное — за то, что сделал с Кристой: за каждый синяк на ее тонких руках, за панический блеск в глазах. За такое Леви мог бы растерзать голыми руками. Но весьма кстати сейчас в этих его руках — сталь.       — Знаешь, что я сделал в первую очередь, узнав, каков из себя бог войны? — он обращается к Райнеру, глядя на него из-под капюшона. В глазах — нетерпение. Жажда начала. — Помочился на стены храма Марса.       Из-за широкой спины Райнера доносится всхлип. Шаг в сторону — и глаза Кристы, огромные, затопленные непониманием, смотрят на Леви. Она видела, как он умер. Ее мир уже разбился вдребезги, рассыпался на осколки горя и вины. А теперь он здесь! Стоит. Дышит. Говорит с той самой хрипотцой, что вызывает одновременно и страх, и не поддающееся логике благоговение. В ее взгляде не просто облегчение — ошеломление, граничащее с истерикой. И запретная надежда, вспыхнувшая из искры веры в его непобедимость.       «Мы убили столько титанов, что в их могиле уже нет места. Вонь стоит убойная — не забудь прикрыть нос», — слова Эрвина, выдохнутые в самое ухо, проносятся в памяти. Леви все понял. Эти, казалось бы, бессвязные намеки о Кенни — аферисте каких поискать; и это странное, чуть ли не бытовое замечание о перспективе дискомфорта. Все сложились в однозначный приказ. И он его выполнил. Блестяще отыграл на арене свою новую роль — роль мертвеца.       Что ж, это был своего рода… катарсис. Несмотря на вязкую смесь крови и желчи повсюду, на мягкую, податливую гниль, в которые он провалился по горло, притворяясь раздавленным. Впервые Леви не испытывал потребности немедленно отмыться. Эта грязь была его оружием в борьбе с системой, которая убила его. Впрочем, он знал: Эрвин позаботится и об этом. Потому что он не умеет беречь вполсилы. И, когда Леви выбрался из-под потрохов титанов, его уже ждали ключи от кандалов, сверток с чистой одеждой и… пара гладиусов — его старых друзей.       Сказать бы спасибо, но в этой неразберихе лучшей благодарностью командующему станет сохранность обнаруженного им во дворце «сокровища». Задача, выходящая за рамки уничтожения очередного урода, — исключительно приятная. Такое Леви Аккерману по зубам. Он не воровал уже очень-очень давно — но отчего бы не вспомнить молодость?       И теперь, стоя перед заслонившим собой его добычу, Леви чувствует… право забрать свое.       На лице бога войны нет страха. Страх — удел тех, кто сомневается в исходе битвы. Есть раздражение. Недовольство того, кто вынужден снова и снова наступать на юркое, назойливое насекомое под ногами.       — Живучая козявка, — басит Райнер. — Ну уж я-то пришлепну наверняка.       Он опускает бесчувственное тело Имир на пол. Выпрямляется. Его пальцы сжимаются в кулаки так, что белеют костяшки, выступающие острыми буграми. Он не просто готов к схватке. Он жаждет ее тоже.       И Леви, чувствуя, как по венам разливается знакомый, пьянящий нектар — чистая, неразбавленная смесь ярости и азарта, — делает первый шаг. Навстречу.       Мир вокруг них рушится. Посреди растерзанной арены высится титан — сила бога, вырвавшаяся на свободу; и на его изувеченном лице… отвращение. Отвращение к самому себе, к уродству, в которое его превратили, заставив того, кто созидает, уничтожать. От его дрожащего дыхания сотрясается земля, воздух накаляется. Обрушивающийся дождь даже не достигает его пылающей плоти — превращается в клубящийся пар, густым, удушающим туманом ложащийся на разбитые трибуны.       Леви и Райнер на фоне него одинаково незначительны. Две песчинки у подножия извергающегося вулкана. И в то же время — одинаково бешены.       Леви бросается вперед. Его первый удар — колющий, нацеленный на основание шеи. Удар, грозящий мгновенным погружением лезвия в плоть, знакомым хрустом ломающейся кости под ним.       Но вместо этого…       Раздается не хлесткий звук, с каким рассекается мясо, а высокий, чуть ли не металлический лязг. Будто под острием не человек, а железный щит. Вибрация от столкновения с чем-то неуместно твердым отдается в израненных запястьях Леви. Он стискивает зубы, силой воли глуша боль.       Леви отскакивает грациозно, как дикая кошка. Его взгляд опускается на лезвие — там, где оно соприкоснулось с чужой кожей, ни единой капли крови. Чистое. А на предплечье Райнера, которым тот закрылся, лишь тонкая белая полоса — царапина на отполированной стали. Неглубокая, не кровоточащая.       На удивление нет времени. Леви тут же переоценивает действительность: это не неуязвимость и не какая-то мистическая защита, это — броня. Невероятно прочная броня. Так вот оно что... Их божественность не так уж сверхъестественна — та же физика, что и вокруг. Камень можно раскрошить, сталь — сломать. Значит, и эту броню можно пробить. Так даже интереснее!       В глазах Райнера — безрадостное удовлетворение от того, что мир работает так, как ему требуется. Он сжимает руку в кулак, и мышцы его предплечье, плеча, спины наливаются неотвратимой мощью. Удар обрушивается на пол с непоколебимой уверенностью бога, попирающего тленную материю. Каменные плиты взрываются, разлетаясь смертоносными осколками, которые каменными молниями устремляются вперед. Пыль вздымается серой стеной. Но Леви уже не там. Его плащ взметает вверх, как крылья птицы. Он приземляется на уцелевший выступ; его приземистая фигура — всего лишь неясный, покачивающийся силуэт в колючей от обилия известковой пыли пелене. Глаза, сузившиеся до щелей, уже во всю анализируют: лобовая атака — мгновенная смерть. Значит, будет брать скоростью. И терпением. Пока не найдет уязвимость.       — Эй, Райнер! — его голос, резкий и ядовитый, пробивается сквозь грохот рушащихся камней. — Ты же в курсе, что прислуживаешь тому, кто уродует твоих же сородичей? Зик Йегер. Чем ушлый бородач тебе так приглянулся?       Лицо Райнера, освещенное кровавым заревом пожаров, выражает презрение. Он даже не утруждает себя полноценным парированием следующей атаки — просто подставляет плечо. Сталь с высоким звоном отскакивает, оставляя очередную ничтожную царапину на его непробиваемой коже.       — Все Йегеры чокнутые. Я выбрал менее безумного. — Его тяжелый кулак со свистом рассекает запыленный воздух, заставляя Леви нырнуть в сторону, уворачиваясь. — Того, кто хотя бы борется с чем-то реальным, а не с самим собой.       Он переходит в наступление. Это не просто выпад. Это — сдвинутая с места гора. Его тело, не только тяжелое, но и неожиданно стремительное, превращается в таран, проламывающий пространство, сметая на своем пути хрупкие остатки перегородок и обломки скамей. Каждый шаг неумолимо сокращает расстояние.             Леви откатывается не назад, а вбок, используя нагромождение обломков как прикрытие. Трибуна сотрясается от удара Райнера не по цели; каменная пыль сходит со стен.       Одно попадание — ему конец. В лепешку… Впрочем, ничего нового!       Мозг Леви работает на предельной скорости: Криста все еще за спиной Райнера, в относительной безопасности, но недосягаема. Цель: создать условия, в которых Райнер будет оттеснен. И чем дальше от нее, тем лучше.       Его тактика меняется. Он делает рывок...       Ее объятия — сильные, теплые. И он отвечает на них с внезапной нежностью, жадной и какой-то… отчаянной? Руки Эрена смыкаются над поясницей Микасы, прижимая всю ее так тесно к груди, что их сердца стукаются друг о друга. Опускаются ниже. Давят. Словно бы попытка впитать ее, вплавить в себя, растворив в тепле плоть и ноющие кости. Он жмется к ней всем телом, и она чувствует его возбуждение — настоящее, по-человечески требовательное; оно вопит: «Ты здесь. Я здесь. Я хочу!»       — Эрен... — сдавленный стон, смесь подламывающего колени облегчения и потребности быть ближе, утяжеляющей мышцы.       Его губы, мягкие и горячие, касаются ее шеи. Микаса непроизвольно выгибается, млея.       Но голос Эрена, звучащий прямо у уха, ровный, безжизненный, вспарывающий напряженный от тепла живот наживую. Он произносит каждое слово с бесстрастной четкостью:       — Неужели ты думала, что я когда-нибудь полюблю тебя?       Тело Микасы, только что таявшее от прикосновений, коченеет в его объятиях.       Его готовность все еще давит на нее через слои тканей, твердое, неоспоримое. Ладонь ложится на ее грудь, сминает — нежная кожа под его неумелыми пальцами отзывается мурашками; вопреки леденящему ужасу, откликается на ласку крошечный бугорок под натянувшейся рубахой. Губы Эрена, все так же нежно, почти благоговейно скользящие по линии ее плеча, вдруг размыкаются, слова выходят с безупречно ровным выдохом:       — Ты — ошибка, Микаса. — Как лезвием по шелку. И тут же, точно в насмешку, Эрен целует ту самую ключицу, которую только что обожгло его дыханием. Микаса чувствует, как сводит все внизу — судорожный спазм желания; а в груди что-то обрывается и падает в черную пустоту. — Вонь, что прилипла ко мне, и от нее никак не избавиться.       Он жестокий. Он нежный. Он разрывает ее на две части: ту, что верит его теплу, его неловким, как ее собственные, порывам, и ту, что истекает кровью от уже и еще не сказанного им.       Эрен притягивает ее к себе, упирается в нее, разрешает себе робкое трение о ее тело, и оно реагирует на это стыдной пульсацией в паху.       — Ты, бестолковая, сказала тогда, что уже умерла. — Он ранит душу. Следом — целует кожу. — Ты вообще не должна была существовать. Ты — чужая здесь. Лишняя. Ошибка.       Каждое слово — иглы, вонзаемые в болевые точки. Всезнающий бог называет ее тем, чем она больше всего боялась оказаться: вещью без назначения. Ошибка мироздания. Без никого и без ничего. И Микаса верит, потому что это — он.       Эрен не отпускает. Одна его рука все еще на ее груди, большой палец ритмично вырисовывает круги ее соском. А пальцы другой… ниже. По втянутому животу, по паху, лобку — к месту, где сосредоточена вся ее смущающая теплота. К скрытой лоскутом льна интимной влаге между ног.       Его прикосновение по-мальчишески неловкое. Но абсолютно точное. Он входит в нее аккуратно, с бережностью первого и любящего. Кончик пальца. Медленно, преодолевая сопротивление непроизвольно сжимающихся мышц.       Глубже...       — Ты думала, я просто повернул время вспять и не дал тебе умереть? — Эрен язвительно цокает языком. Его палец внутри нее совершает движение, парализующее волю, заставляющее каждую мышцы в тазу задрожать. Голова плывет от противоречивых сигналов. — Микасы Аккерман никогда не было в этой Элдии. И не должно было быть. — Он впивается в ее шею, теряя контроль; губы мокрые, нетерпеливо терзающие кожу, зубы царапают, прикусывая. И этот поцелуй больнее, чем любой удар. Потому что он искренен. Потому что она чувствует: «Ты желанна», а слышит: «Ты ничтожество». — Ты родишься, может, позже. Может, никогда. Но нынешняя ты — случайная грязь, принесенная мною на подошве из другого места, из другого времени. Рано или поздно законы этого мира ототрут ее.             Разум Микасы кричит от невыносимой боли, от унижения. А тело… тело льнет к Эрену. Она хочет прижаться к нему, к своему палачу, и хочет оттолкнуть, убежать от своего искусителя.       Его палец внутри нее находит ритм — несмелый, но самый правильный. Волна за волной, он методично провоцирует ответ, который она не в силах не дать. Ее дыхание рвется на короткие стоны, в темноте все более и более громкие. Тело выгибается навстречу, бедра дрожат в такт его движениям. Она теряет контроль. Он его забирает.       И в миг, когда изнутри распирает так, что все вот-вот лопнет, губы Эрена отрываются от кожи не для вдоха, а для слов:       — Я создам мир, Микаса, — беззвучный шепот, ощущающийся вибрацией в виске и теплотой в слуховом проходе. — Без несправедливости. Идеальный. Мир, где маленькие девочки не умирают на руках любящих их мальчиков. Мир, где лучшие друзья не смотрят друг на друга с ужасом, все в крови невинного создания. Где старший брат — это защитник, а не подлый убийца. Где родители любят безусловно и никогда не боятся. — Пауза. Долгая-долгая, пауза, в которой слышится ее скулеж в его плечо и позорный плеск под пальцами. — Мир, где для тебя, такой сломанной, уничтоженной, попросту не будет места. Потому что я вырву с корнем саму память о боли. А ты… ты и есть боль.       Эрен выходит из нее на пике. Просто… оставляет без себя.       Наслаждение накрывает по инерции. Ослепительное по своей силе и унизительное — по сути. Это не долгожданное освобождение, а изнасилование собственной физиологией. Микаса задыхается всхлипом, ее глаза закатываются, ее всю трясет.       И пока внизу пульсирует, пока каждое нервное окончание еще превозносит Эрена, его голос возвращается, чтобы добить:       — Твое единственное предназначение — исчезнуть.       Оргазм обращается агонией. Рыдание вырывается из нее одновременно с последними спазмами, смешивая в одном потоке липкие капли и слезы.       Отступив на шаг, Эрен выпрямляется, его поза обретает незыблемость монумента; черты лица сглаживаются, утрачивая живость, складываются в идеальную симметрию высеченного из мрамора лика. Он снова только бог. Но голос, который звучит из полумрака, — это голос человека. Тихий, неуверенный, с привычным надрывом.       — Я помню тебя, Микаса… — шепот, сотканный из обрывков тысяч воспоминаний, тысяч жизней, тысяч ошибок. — В каждой сгоревшей реальности. В пепле каждого неба, что пылало над нами. Ты… всегда там. Единственная константа.       Он не соответствует сам себе.       Голос живой. Слишком живой. В нем чувствуется грубая фактура содранного горла, влажность непролитых слез, дрожь. Но лицо… Его лицо — камень. Оно не выражает ровным счетом ничего: ни боли, ни тоски. Статуя, говорящая шепотом умирающего, не шевеля губами. До жути противоестественно.       — Пока ты дышишь… дышишь хоть где-то — есть шанс. Шанс, что все начнется сначала. И я… я справлюсь.       Он поворачивается, медленно, как дверь склепа на ржавых петлях, и уходит. Оставляет Микасу пытаться сшить воедино три реальности: бога, который был ее любовью, бога, который назвал ее ошибкой, и человека.       Леви парирует очередной удар, отводя убийственную силу в сторону, и откатывается по груде обломков, что когда-то были ступенями. Лязг стали о непробиваемую кожу звучит чисто, звонко — и тут же обрывается треском. Взгляд Леви падает на гладиус в своей правой руке, от лезвия которого остается лишь короткий, зубчатый обломок — оружие искалечено.       Он даже не задумывается, отбрасывает его прочь — тот, звякнув, катится в пыль.       Камень дребезжит и крошится под лавиной шагов Райнера, который уже надвигается на него.       — Йегеры? — бросает Леви, отскакивая к самому краю полуразрушенного яруса, к дымящейся пропасти под стенами.       — Йегеры. Обезьяна, корчащая из себя пророка, и его братишка-провидец. Два изгоя с зашкаливающими амбициями. — Райнер делает мощный выпад, заставляя Леви уходить от удара, пятясь вдоль травертинового ограждения. — Думаешь, Эрен молчит о том, что видит, потому что будущее такое уж радужное? Там только смерть: кровь всего живого и выжженные земли. И этот малодушный эгоист потащит туда за собой всех.       Он оставляет попытки достать стремительно отступающего Леви — вместо этого выламывает мраморное сиденье и швыряет тяжеленную глыбу в его сторону с силой баллисты. Каменный снаряд рассекает воздухе, оставляя позади разбитые скамьи, проносится мимо цели и врезается в парапет. Обломки, взорвавшись белыми искрами, на миг задержавшимися в воздухе, исчезают в пылающей яме внизу.       — Да ты прямо философ, — язвит Леви, обретя равновесие. Его взгляд выхватывает на неровной поверхности под ногами замысловатый узор из трещин и выбоин. Это не последствия их сражения. Это — результат удара той волны чудовищной энергии, что выплеснулась в момент появления титана и задела ближайшие конструкции. Еще одна такая выходка Райнера — трибуна сорвется с креплений в разверзнувшуюся под ними бездну. — А по-моему, все вы — просто куски говна, плавающие в одной канаве и называющие это судьбой богов.       Райнер не осторожничает, единственная его цель — раздавить, уничтожить физическим превосходством. И в этом он, чтоб его, объективно хорош: в нем — упорство и несокрушимость живого тарана, перед которым могла бы отступить даже вышколенная элдийская военная машина.       А ведь именно это и нужно! Бестолковая сила, которую только направить бы...       Леви ждет, переводя дыхание быстрыми, экономными глотками. Раны на запястьях кровоточат — он знает, чувствует липкую теплоту на ладонях; ноют натруженные мышцы спины и плеч, ног. Сердце, неустанно перекачивающее горячую кровь, работает на пределе, и каждый удар отдается мгновениями глухоты. Он — инструмент на грани поломки, но инструмент, который будет функционировать до последнего.       Райнер все ближе. Его кулак — орудие тотального разрушения, способное разбить стену в пыль — падает сверху вниз в сокрушительном ударе. Воздух рвется с хлопком, и, кажется, сама реальность отшатывается от этой мощи.       Тело Леви реагирует рефлекторно, без участия мысли — движется вбок не вследствие шага, а вследствие плавного смещения центра тяжести. Смертоносный вес, миновав его, всей своей чудовищной силой врезается точно в основание массивного парапета.       Камень… вздыхает. И… обвал.       Многотонный сегмент, уже подточенный титаном, отрывается от тела трибуны, кренится, набирает массу и неумолимо увлекает за собой в пустоту над ареной фигуру Райнера, чья инерция предательски тянет его вслед за его же промахом. По-звериному рыкнув, он срывается вниз вместе с осыпью.       Трибуну качает.       Пол под ногами Кристы внезапно уходит вниз. Не рушится, а наклоняется — она теряет равновесие и начинает сползать по накренившимся плитам; ногти царапают их, не находя, за что зацепиться, колени жжет. Ее крик не успевает стать звуком — лишь вздох ужаса вырывается из раскрытого рта.       И тут — его сильная рука.       Леви хватает ее за запястье, жестко останавливая падение. И дергает на себя с такой резкость, что боль пронзает ее плечо. Но это боль жизни. Насильственная, ошеломляющая. Как при рождении.       Он не смотрит на нее, занятый поиском путей отступления среди заваленных проходов, разбитых уступов. Криста Ленц сейчас — груз, который нужно переместить. Ценный, хрупкий, но груз.       — За мной.       Прежде чем Криста успевает вдохнуть, осознать спасение или испытать боль, Леви уже уводит ее.       Над Парадизом густеет смрад: едкая гарь жженого камня, под ним — приторный до тошноты запах горелого мяса. Человеческого.       А над руинами амфитеатра высится уродливый шпиль, и он дымится в багровых сумерках грозового неба, словно еще тлеющий, гигантский жертвенный алтарь. От ног колосса во все стороны расходятся волны мерцающего жара, искажающего воздух, — мир пульсирует прямо на глазах; и с каждым его неловким движением, с каждой мучительной попыткой сдвинуть эту неподъемную гору плоти — содрогается в самых основах. Каждое смещение — как пытка. Физическая. Словно бы его собственные кости, растянутые до невероятных масштабов, скрипят и ноют, а мышцы, превращенные в каменные глыбы, горят.       Внутри этой горы… Армин. Ее пленник. Ее сознание. Он чувствует все. И все — каждая судорога, каждый клокочущий пузырь пара над кожей — сопровождается болью. Агония бытия, ставшего его телом.       Он видит, как солдаты, эти маленькие, блестящие букашки, бегут к нему. С копьями и щитами. С чувством страха и долга.       Нет.       Мысль ясная, отчаянная.       Стойте.       Еще одна, слабее.       Не надо.       Но его тело — больше не его — отвечает на угрозу.       Оно делает шаг. Естественное, самое обыкновенное движение.       Всего лишь шаг…       Раскаленная докрасна подошва, величиной с дом, отрывается от земли, увлекая за собой вихри горячего пепла, и обрушивается вниз. Звук — не грохот, а хруст. Хруст ломающихся опор под ареной, балок, целых пластов дерева. Почва проседает, проваливается внутрь себя.       Волна невыносимого тепла прокатывается по рядам солдат. Они не падают. Не успевают... Их фигуры становятся черными силуэтами — тенями без движения, и тут же, под напором раскаленного ветра, они рассыпаются. На месте, где только что было несколько центурий, остается лишь обугленный след на развалинах да тишина.       В сознании Армина звучит нарастающий вопль: «Я не хотел! Я не хотел!»       А потом стонет камень.       Сначала где-то глубоко-глубоко, под ногами колоса, будто просыпается и шевелится сам фундамент мира, и его древние, гранитные кости скрипят от непосильной тяжести. Потом стон перерастает в оглушительный рев — звук рушащейся скальной породы.       Арена обрушивается.       Не сразу вся, а огромными, монолитными пластами. Каменные плиты, веками впитывающие пот и кровь гладиаторов под тяжелый топот титанов, кренятся, как палуба тонущего корабля; съезжают вниз, в черноту внезапно открывшегося провала, из которого тянет запахом столетней плесени, сырой земли, которой не касалось солнце, и… плотью. Гниющей, чужой.       И они лезут.       Не с животным рыком, не с человеческим криком — с тихим, мерным шуршанием каменной пыли, осыпающейся с их толстой кожи.       Сначала одна рука, большая и тяжелая, вцепляется в край провала. Потом — другая. Между ними поднимается голова. Пустые глаза и та самая тупая улыбка на лице, исхоженном отсутствием мыслей.       Титан вылезает не спеша, с природной неповоротливостью младенца. Его неосмысленный взгляд скользит по рушащимся трибунам, по мечущимся людям. Он уже ищет. Ищет, чем утолить голод.       Обломки — его лестница.       Он идет к сломанной стене, карабкается вверх. За ним — второй. С тем же неумолимым упорством. Третий. Титаны поднимаются по ярусам, как по гигантским ступеням, оставшимся от архитектуры цивилизации, которая их и породила. Их мощные пальцы вминают травертин в пыль. Тела, громоздкие и бесформенные, заполняют арочные проходы, выламывают перегородки. Они не видят города за пределами Парадиза. Они просто идут на неумолимый зов чрева, что ведет их за пределы стен.       Один из них переваливается через край, где кончается Парадиз и начинается Элдия с ее узкими улочками, бесчисленными портиками и толпой, пахнущей булочками и жареными колбасками; он замирает на гребне зловещим силуэтом на фоне сизого неба, а потом — падает вниз. Удар его тела о мостовую — содрогание, отзывающееся в костях каждого горожанина, выбивая из рук поклажи, парализуя ужасом.       Титан поднимается, медлительный, неповоротливый. Его взгляд мечется, и в нем вспыхивает нечто более примитивное и страшное, чем голод, — инстинктивная жадность к изобилию. И он устремляется вперед. Резко. Резво. Врезается всей своей массой прямо в людей. Давит, довольный. Теплые тела хрустят под его стопами, превращаясь в красную жижу на камнях. Хватает. Его огромные пальцы сжимаются вокруг раздувающихся от криков и давления торсов, подносят к раскрытому рту. Он жрет.       И Элдию, только что оглушенную взрывом, разрывает паникой.       Они вырываются из тени ворот Парадиза, кажется, прямо в царство мертвых. Воздух гудит от воплей, женских и мужских, детских — особенно пронзительных, от треска выламываемого ударами неуклюжих тел камня и тяжелых шагов, что сотрясают землю. Титаны — высокие, громоздкие, низкие и толстые, все кривые — с неизбежностью природной стихии затаптывают улицы, заполняя собой все свободное пространство, подминая под себя постройки, великолепные статуи, людей.       — Армин, чтоб тебя… — констатирует Леви. Не обвинение — признание масштаба катастрофы и имени ее архитектора.       Он не останавливается. Его рука обхватывает запястье Кристы с силой, исключающей возможность случайно выскользнуть, и он тянет ее за собой — прочь от эпицентра истерики. Но люди бегут везде, натыкаются друг на друга, сбивают с ног, топчут и внезапно исчезают в исполинских тенях, что падают на них за пару мгновений до удушья в огромных ладонях. Сверху брызгают ошметки, следом — течет слюна, размывая пролитое вино и что-то более темное, более липкое на дорогах. Сандалии шлепают по лужам. Грязная вода, попавшая в них, вытекает обратно между ремнями и пальцами ног.       Криста задыхается от бега, в боку — колющая боль, чуть ли не сгибающая ее пополам. Под ногами скрипят черепки разбитых амфор, ветви поваленных деревьев и кости. Ее глаза выпучены, но она не видит сменяющих друг друга проулков, пахнущих мочей узких проходов между инсулами, горящих лавок, что плюются искрами в ее лицо.       Они преодолевают немыслимое для нее расстояние с немыслимой для нее скоростью. Чудом избегая столкновений с людьми, что несутся то мимо, то навстречу.       Но не титана.       Когда из проулка вываливается уродец, пальцы которого шарят по стенам дома, сдирая белую штукатурку, из горла Кристы вырывается неестественно высокий визг. Леви аж морщится. Резко остановившись, он разворачивается к ней и прижимает жесткую ладонь к ее рту, заглушая крик. Звук с бульканьем падает обратно в горло Кристы       — Это просто титан, — небрежно бросает он, словно перед ними бродячий пес, а не здоровенная немыслимая тварь, единственное назначение которой — жрать. Жрать людей. Его серые глаза встречаются с перепуганным взглядом Кристы, но не удерживают его; в них нет сочувствия — есть приказ: не ори.       И прежде чем Криста успевает успокоиться и хотя бы кивнуть, он поднимает ее, взявшись за узкую талию, и быстрым, мощным движением швыряет в сторону — ее тело врезается в гору мягких мешков, сложенных возле бесхозной телеги. Мешки проминаются, принимая ее вес с глухим стуком, и она мгновенно тонет в них. Пыльная, колючая шерсть накрывает ее с головой, как странное, удушающее одеяло, погребая под темнотой, столь же внезапной, сколь и пугающей.       Сквозь шуршание и запах зерна пробиваются только ее собственные свистящие выдохи и бешеный стук крови в висках. Потом — лязг. Снаружи. Где-то далеко. Четкий, высокий, как удар точильного камня о сталь. Еще один. И между ними — негромкая отборная ругань.       Шлепок сырой туши о камень. Сразу за ним — тряска, от которой Криста подпрыгивает на своем пыльном ложе и проваливается еще глубже. Она барахтается, но мешки — что болото: чем больше она дергается, пытаясь найти опору, тем глубже и безвозвратнее погружается в него; сор забивает рот и нос землистой горечью.       В ловушке. Захлебывающаяся и ослепленная. Абсолютно беспомощная.       Криста унимается только тогда, когда чувствует копошение над собой, грубое прикосновение — и Леви одним рывком выдергивает ее. Она выныривает в задымленный свет, задыхаясь; ноги подкашиваются, но он не дает ей упасть, продолжая крепко держать за предплечье, пока она откашливается. Ее глаза округляются, устремленные на нагромождение плоти в проходе.       — Ты… ты… ты… — ничего связного. Она открывает и закрывает рот, моргает, поднимает руки, неизящно машет ими перед его лицом в попытке выразить невыразимое.       Леви безоружен. Его последний гладиус, некстати застрявший в кости, торчит где-то в шее титана, распластанного на камнях, одновременно краснеющих от разливающейся крови и белеющих от поднимающегося пара.       — Двигаем, Криста, — поведя ноющим плечом, распоряжается он. Но бестолку. Приходится рявкнуть: — Криста!       Та вздрагивает и наконец обретает подобие контроля хотя бы над конечностями, перестает мельтешить. И понимает простую логику: движение равно выживанию. Остановка — смерть.       Один. Другой. То тут, то там. Словно подкошенные титаны начинают падать на разбитые улицы. Гладиаторы Эрвина Смита, действуя слаженными четверками, подрезают им сухожилия и вспарывают шеи, превращая смертоносный марш в работу, которую могут выполнить только они.       Жан, запыхавшийся, с лицом, залитым потом и кровью с паром, пробивается к Эрвину, двигаясь наперерез людскому потоку.       — Командующий! Мы остановим этих, но до ушедших вглубь города не добраться. Просто не догоним.       Эрвин мысленно рисует карту города, местоположение ближайших конюшен — это решило бы проблему скорости.       Но он не успевает отдать распоряжение.       С дальнего конца улицы, из-за поворота, доносится чужой правильный ответ на вопрос, что делать. Это не топот титанов, сотрясающий землю под ногами. Это — четкий ритм сотен железных копыт, бьющих по камню. Все громче и громче…       Они появляются. Конная когорта. Солнечный свет, пробивающийся сквозь рассеявшиеся тучи, вспыхивает на отполированных доспехах. Впереди, сжимая в руке рукоять знамени — золотой орел, парящий над «Ferrata Legio», душа легиона, — мчится Петра Ралл. Ее лицо под шлемом, выглядывающим из разинутой пасти львиной шкуры, спускающейся ей на плечи, подобно плащу, не выражает ничего, кроме холодной, сфокусированной ярости.       Она не объезжает гиганта, преградившего путь. Шлепнув поводьями, она направляет своего скакуна прямо на него. Кажется, вот-вот произойдет самоубийство.       Но за мгновение до столкновения ее рука взмывает вверх. Пилум пронзает воздух с такой силой, что его полет виден как сплошная серая полоса. Он не вонзается в толстую кожу — он прошибает шею титана насквозь, вырывая с другой стороны клок плоти и пара. Чудовище, не успев понять, что случилось, в растерянности останавливается и с грохотом обрушивается, едва не задевая ее лошадь, уже перемахивающую через грузные конечности.       Лицо Эрвина каменеет в выражении ошеломления.       Когорта, как отточенный клинок, врезается в волну титанов. Всадники несутся строем, их длинные спаты молниеносно бьют по ахилловым сухожилиям. Гиганты падают, как срубленные деревья.       Но Петра — это выкорчевывающий их ураган. Она соскакивает с коня на бегу, и ее движения приобретают неестественную скорость и мощь. Ее прыжок слишком высок, удары слишком сильны для человеческих мышц. В ее глазах, ясных, нет торжества победителя — только решимость идеального солдата Элдийской империи. Она не сражается — она защищает народ, будто годами тренировалась убивать именно так, именно этих существ на улицах столицы. Ее клинок режет шеи одного титана за другим. Это даже не бой — это демонстрация абсолютного превосходства; нового порядка, где укрощенный хищник, гордо называемый человеком, наконец становится венцом пищевой цепи.       Первый выкрик подхватывает пара глоток. Затем — десяток. Десятки. Спасенные горожане не в ужасе — в восторге! Их рев ликования оглушителен.       — Слава Элдии!