Побег

      Джойс открыла глаза и сразу же зажмурилась. Голова раскалывалась, во рту пересохло, а в груди неприятно ёкнуло: она не сразу поняла, где находится. Тепло рядом, тяжесть чьей-то руки на её талии. Она осторожно пошевелилась, натянула одеяло повыше, почти до самого подбородка, будто бы это могло скрыть от Джима то, что он и так видел ночью.       От её движения рядом Хоппер приоткрыл глаза. Его хрипловатое утреннее «ммм» прозвучало почти как смешок. Он хмыкнул и, лениво потянувшись, улыбнулся. — Доброе утро, — сказал он, протягивая к ней руку, чтобы снова прижать к себе. — Не надо… — торопливо выдохнула Джойс, отстраняясь. Она чувствовала себя одновременно смущённой и уязвимой, и этот его спокойный взгляд только усиливал внутреннее волнение. — Где мы? — наконец спросила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.       Хоппер перевернулся на спину и, зевая, ответил так просто, словно это был самый обыденный факт: — В доме моего деда.       Джойс резко обернулась, испуг в её глазах был слишком явным. Она представила, как дверь распахнётся, и старик застанет их вот так, раздетых и в одной кровати. Кровь бросилась ей в лицо. Хоппер, заметив её выражение, усмехнулся чуть мягче, чем обычно. — Спокойно. Он уехал. На охоту. Вернётся не скоро. Она отстранилась и, не глядя на него, прошептала: — Отвернись.       Он приподнял бровь и усмехнулся, как будто это была часть их привычной игры. — Уже поздно, — ответил он. — Я запомнил всё в подробностях.       Её сердце сжалось от этой полушутливой правды. Но у неё не было сил на споры. Она толкнула его в плечо: — На самом деле отвернись. Пожалуйста.       Хоппер тяжело вздохнул и закатил глаза, но отвернулся, повернувшись на другой бок. Джойс мельком осмотрела комнату. На полу лежала её одежда — платье, туфли, нижнее белье, всё то, что ещё недавно было частью ночного порыва и теперь казалось чужим. Она нагнулась, быстро подбирая вещи, пальцы дрожали. Она скрылась в ванной, быстро закрыв за собой дверь. Она наспех оделась и умыла лицо холодной водой. Джойс застыла перед зеркалом, поправляя сбившееся платье. Головная боль от вчерашнего пива только усиливала тяжесть мыслей. Она ненавидела себя за то, что позволила этому случиться, за то, что изменила мужу. В памяти всплывали его глаза или голос, сердце сжималось от стыда. Но чем больше она пыталась убедить себя, что сожалеет, тем сильнее внутри вспыхивало другое, почти предательское чувство. Это была не просто слабость. Это было то, чего она хотела. Годы сожаления, вечного ожидания и мыслей о том, где он и жив ли вообще… и вдруг — ночь, в которой она позволила себе то, что не позволила в выпускном классе. Она металась между этими мыслями, будто по узкой тропинке, то прижимала ладони к лицу и шептала себе «глупая, как ты могла», то закрывала глаза и вспоминала его руки, его поцелуи, и от этого дрожь снова пробегала по коже. Жалость к себе, стыд перед мужем и одновременно тихая радость от того, что случилось, всё перемешалось, не давая ни дышать, ни думать. Джойс понимала, если бы можно было повернуть время назад, она бы остановилась. Но глубоко внутри знала, если бы снова оказалась рядом с Хоппером в ту ночь, она не смогла бы устоять.       Джойс как-то привела волосы в более менее приличный вид. Она открыла дверь ванной и шагнула в комнату. Её лицо было бледным, движения резкими, словно она боялась задержаться хоть на секунду. Джим поднял взгляд. Он уже застегнул ремень брюк, и в этом простом жесте было что-то неловкое, чужое. Он понимал: ночь, которую они провели вместе, не была чем-то правильным. Но в его груди теплилась надежда, такая упрямая и тяжёлая, что он почти боялся дышать. Может быть, Джойс всё же выберет его. Может, однажды она найдёт в себе силы уйти от мужа и перестанет жить в вечной усталости и страхе. — Джойс, — начал он осторожно, — Нам нужно поговорить. То, что было…       Она резко оборвала его, даже не взглянув в глаза: — Это была ошибка.       Слова прозвучали как приговор. Она металась по комнате, нервно перебирая вещи на столе, на полу, на комоде. Руки дрожали, и казалось, что чем сильнее Джим пытался к ней приблизиться, тем быстрее она отдалялась. — Джойс… — он снова попытался заговорить, но её голос перекрыл его. — Не надо! Прошу. Не надо.       Наконец её пальцы нащупали ключи от машины. Металл звякнул, и она почти с облегчением вздохнула. Не давая себе и ему времени на паузу, она направилась к двери. Джим остался стоять посреди комнаты, тяжёлый, будто вросший в пол. Он молча смотрел, как она выходит, и ничего не сказал. Дверь хлопнула, и в доме снова воцарилась тишина.       Джойс едва захлопнула за собой дверь, как сердце у неё забилось так сильно, что казалось вот-вот выпрыгнет наружу. Она села в машину, дрожащими руками вставила ключ в замок зажигания. Двигатель загудел, но ей понадобилось несколько секунд, чтобы собраться и нажать на педаль. Дорога мелькала перед глазами размытыми пятнами. Джойс то крепко сжимала руль, то отпускала его, как будто не знала, куда деться с этой болью. Внутри всё горело: вина, страх, обида на саму себя. Её трясло от мысли, что она предала мужа. И всё же за этим мучительным чувством вины скрывалось другое. Она вспомнила его руки, его взгляд, ту ночь, когда позволила себе быть слабой и настоящей. Слёзы хлынули сами, и она не пыталась их остановить. В груди всё время звучал один вопрос: «Зачем? Зачем я это сделала?» — и в то же время шёл другой, тихий, страшный: «А разве я не хотела этого?»       Машина неслась вперёд, а Джойс чувствовала, что бежит не столько от Хоппера, сколько от самой себя. Но как бы быстро она ни ехала, внутри не было ни облегчения, ни покоя. Только пустота и рваные куски воспоминаний о прошедшей ночи, которые уже невозможно вычеркнуть.       Дом встретил Джойс Байерс тишиной и лёгким запахом табака. Она осторожно закрыла за собой дверь, словно боялась разбудить кого-то, хотя в доме давно царствовало напряжение вместо сна. В прихожей на стуле сидел Лонни. Его глаза были красными, то ли от недосыпа, то ли от слёз, которых он стеснялся. — Джойс… — начал он и тут же поднялся, словно увидел спасательный круг. — Прости меня. Прости за всё.       Он шагнул ближе, а потом, будто забыв о гордости, почти упал перед ней на колени. Его руки тянулись к её ладоням, но она невольно отстранилась. — Я всё исправлю, слышишь? — голос его дрожал. — Я найду деньги. Ты сможешь учиться, закончишь университет, и… и всё будет по-другому. Я стану другим. Обещаю.       Он говорил торопливо, сбивчиво, будто боялся, что если замолчит хоть на секунду, она уйдёт и не вернётся. Джойс смотрела на него, но взгляд её то и дело уходил в сторону. Глаза Лонни, полные мольбы и надежды, жгли её изнутри. Ей казалось, что он видит всё: и ночь, которую она провела не с ним, и каждую тень сомнения в её сердце. Она пыталась держаться сдержанно, ровно, почти холодно. Голос её был тихим и натянутым, как струна: — Лонни… не надо обещаний.       Он будто не слышал. Продолжал твердить, что изменится, что станет лучшим мужем, что сделает всё для неё. А она стояла, обхватив себя руками, чувствуя, как под тяжестью его слов сжимается внутри чувство вины.       Лонни шагнул к ней. Его руки дрожали, но он решительно обхватил её за плечи, прижимая к себе. — Джойс, я люблю тебя. Я правда всё исправлю. Дай мне шанс, — шептал он в её волосы, будто повторял молитву.       Она стояла неподвижно, позволив ему обнять себя. Но внутри всё сжалось, как от холодной воды. Его запах — табак, старый одеколон, немного дешёвого виски, был ей слишком знаком, и в то же время теперь казался чужим. В груди неприятно заныло: она знала, что должна ответить, должна хотя бы сделать вид, что верит, но тело не слушалось. Перед глазами вспыхнул другой образ — руки Джима, его взгляд, который не просил и не умолял, а просто был. Его тяжёлое дыхание рядом. Его тепло. Всё это нахлынуло так резко, что Джойс чуть не отстранилась. Она зажмурилась и, собрав остатки сил, выдавила из себя: — Хорошо, Лонни.       Он услышал это как подтверждение, как обещание, и прижал её крепче. А она в тот момент чувствовала только пустоту и острое, жгучее чувство вины. Ей хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не ощущать, как его руки держат её, а в голове звучит другой голос и в груди живёт другое воспоминание.       Лонни прижимал её к себе всё крепче, словно боялся, что она растворится у него в руках. Его подбородок упёрся ей в макушку, и вдруг голос прозвучал тише, но настойчивее: — Джойс… а где ты была этой ночью?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и прямой, как удар. Джойс внутри вся сжалась. На секунду дыхание сбилось, слова застряли в горле. Она знала: правда была слишком опасной, она разнесла бы всё в клочья. Секунда и в голове уже родилось оправдание. Она чуть отстранилась, стараясь говорить ровно, хоть голос и дрожал: — После дня рождения Майка… я ушла с подругой. Осталась у неё. Мне нужно было… — она запнулась, глотнула воздух и отвела взгляд в сторону, — нужно было выговориться. И… поплакать.       Она сама слышала, как жалко звучат эти слова, но другого выхода не было. Лонни вздохнул, прижал её снова и тихо сказал: — Тебе не нужно было уходить. Ты могла сказать мне.       Джойс опустила глаза. Она кивнула, но внутри её трясло. Она чувствовала, что стоит на краю — ещё чуть-чуть, и он заметит каждую фальшь в её словах.       Лонни задержал её в объятиях дольше, чем нужно было. Его подбородок всё ещё покоился у неё на волосах, но дыхание стало неровным. Он чуть отстранился, глядя ей в глаза. — Подруга, да?.. — спросил он, и в голосе прозвучало что-то сомневающееся.       Джойс кивнула, сжав губы, чтобы не выдать дрожь.       Он какое-то время молчал, вглядывался в её лицо, будто пытался прочитать правду между словами. Его пальцы неуверенно скользнули по её плечу, и он тяжело вздохнул. — Знаешь… я хочу тебе верить. Правда хочу, — сказал он наконец. — Но, Джойс… иногда у меня такое чувство, что ты где-то далеко от меня. Даже когда стоишь вот так, рядом.       Эти слова вонзились ей в грудь сильнее любого упрёка. Вина накатила с новой силой. Она отвела взгляд, опустив глаза в пол, и только кивнула. Лонни обнял её снова, на этот раз мягче, как будто боялся спугнуть. Ему хотелось верить её объяснению, он цеплялся за него, как за последнюю возможность удержать семью.