Прощание

      Хоукинс жил своей привычной жизнью, солнце было высоко. Воздух стоял тёплый, липкий, пахнущий жареным беконом и кофе — обычный день, который ничем не отличался бы от других, если бы не то, что в груди у Джойс всё было не так.       Она стояла за стойкой, шуршала салфетками, наливала кофе, улыбалась людям и всё это происходило будто не с ней. Каждое движение давалось на автомате, как если бы тело само помнило, что нужно делать: протянуть меню, стереть крошки, сказать «доброе утро». Но голова её жила в другой плоскости. Там, в памяти, мелькали отблески ночного озера, полумрак деревянного дома, дыхание, его сбивчивый голос, его прикосновения и поцелуи. «Зачем это случилось?»       Вопрос, который вспыхивал снова и снова, не находя ответа. Она отгоняла его, словно назойливую муху, но он возвращался. Как только взгляд скользил к двери — сердце сжималось. В любой момент он мог появиться. И к сожалению она была в этом уверенна. Слишком хорошо знала его. — Долей кофе, Джойс? — голос пожилого мужчины вырвал её из мыслей.       Она кивнула, будто проснувшись, долила, снова улыбнулась. «Хорошего дня», — сказала автоматически и тут же забыла, кому. «Лонни же рядом… всё должно быть правильно. Всё вернулось, как было.»       Она повторяла это, как мантру. Вчера они с Лонни наконец поговорили, решили попробовать снова. Он обнял её всё казалось таким правильным, простым. Но стоило ей закрыть глаза, как всплывал не он. Совсем не он.       Сзади кто-то громко засмеялся, ложка звякнула о чашку, в окне промелькнула солнечная полоса. Мир жил, не зная, что внутри неё всё трещит. Она вытерла руки о фартук, подошла к стойке, чтобы подать заказ в дальний угол. Там сидел подросток с газетой, две старушки спорили о погоде, какой-то мужчина читал письмо. Всё привычно. Всё безопасно. Но когда колокольчик над дверью тихо звякнул, Джойс вздрогнула так, будто по спине пробежал ток.       Она не обернулась сразу. Сначала вдохнула — коротко, почти болезненно. Сердце билось где-то в горле. «Не смотри. Просто не смотри. Может, это не он.»       Но она знала. Знала раньше, чем услышала шаги. — Привет, — произнёс голос, и в нём не было ничего особенного. Только простое слово, но оно ударило сильнее любого воспоминания.       Она подняла взгляд. Он стоял в дверях будто ничего не случилось, будто между ними не было той ночи, от которой теперь не было спасения. На миг ей захотелось бросить поднос, убежать на задний двор, просто исчезнуть. Но она только кивнула, как кивнула бы любому посетителю. — Привет, Хоп.       Он улыбнулся — чуть, как всегда. И этот едва заметный изгиб губ будто сказал ей больше, чем она хотела знать. — Можем поговорить? — спросил он прямо, не став ходить вокруг да около. — Не могу, Джим, — выдохнула. — У меня много работы. Видишь, сколько народу?       Она махнула рукой на зал, где звенели чашки, кто-то просил счёт, а старушка у окна уже в третий раз звала официантку. Всё было правдой, но лишь наполовину. Настоящая причина стояла прямо перед ней, в его взгляде — тёплом, упрямом, слишком честном. Он медленно кивнул, будто это было ожидаемо. — Понимаю, — сказал он. Помолчал, потом добавил: — Ну, значит, я тоже посетитель. — Хоппер, я не смогу поговорить, пока не обслужу всех посетителей до закрытия. — Ничего, я подожду.       И прежде чем она успела ответить, он прошёл к свободному столику у окна. Сел, не глядя на неё, развернул меню будто всё это действительно играло какую-то роль.       Джойс стояла за стойкой, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Хотелось спрятаться на кухне, выдохнуть, просто не видеть его. Но ноги сами двинулись вперёд — привычка, долг, автоматизм. Она подошла, держа блокнот. — Что будешь? — спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сендвич с ветчиной, — ответил он, глядя на неё слишком прямо. — И кофе. Чёрный.       Слова были обыденными, но между ними всё равно натянулась та самая нить — невидимая, но ощутимая. — Хорошо, — сказала Джойс и записала заказ, хотя прекрасно помнила каждое слово.       Она развернулась, чувствуя его взгляд на себе. В спину будто впивались тысячи мыслей, те, что он не сказал и, возможно, не скажет. В кухне было жарко, гудел вентилятор, пахло хлебом и подгоревшим маслом, но даже сквозь этот шум она слышала, как бьётся сердце.       Она собрала заказ, поставила чашку кофе на поднос и пошла обратно, чувствуя, как дрожат пальцы. Он поднял голову, когда она подошла, и их взгляды встретились — коротко, но достаточно, чтобы в груди всё снова перевернулось. Она поставила перед ним тарелку и сказала с тем же натянутым спокойствием, с каким встречала любого другого: — Приятного аппетита.       Джим остался сидеть до конца смены, словно это было единственное, что имело значение в этом дне. Он заказал почти все десерты из меню, медленно пил кофе, делая вид, что наслаждается, хотя на самом деле внимательно следил за каждым её движением. Он не смотрел на неё слишком часто, старался не смущать своими взглядами, но каждое мелькнувшее движение Джойс улавливал мгновенно. Она делала вид, что обслуживает клиентов, выносит заказ, убирает со стола — всё привычно, спокойно, профессионально. Но в каждом её шаге, каждом взгляде сквозила дрожь. Она старалась максимально не подавать виду, будто всё нормально. Но внутри всё горело, пульсируя волнением. Когда последний посетитель наконец вышел, оставив после себя тишину и запах кофе, Джойс перевела взгляд на Джима. Он сидел за столиком, оперевшись на руки, слегка расставив ноги, словно просто ждал. Стол был уставлен пустыми тарелками и чашками, его десертная «экспедиция» длилась весь день. Джойс вздохнула и подошла к нему, держа в руках книжку для счета. Лицо оставалось спокойным. — Я могу рассчитать? — тихо сказала она и наконец посмотрела ему прямо в глаза.       Джим улыбнулся почти невидимо и аккуратно положил перед ней все деньги, которые принес с собой. Он не пересчитал их, просто вложил их в специальную книжку для счета. — А теперь сядь, пожалуйста, и поговори со мной. Пока я не впал в сахарную или кофейную кому, — он попытался улыбнуться, но вышло как-то неестественно.       Джойс заметила, что он тоже волновался. Она села напротив него. В кафе стояла тишина — редкая, почти вязкая, когда звуки будто тонут в воздухе. За окном вечерело, свет становился мягким, золотистым, и пыль в лучах казалась медленно плывущими воспоминаниями. — Я, наверное, выгляжу как идиот, — сказал он негромко, — сидеть тут весь день и ждать. Она чуть улыбнулась краешком губ. — Если честно, выглядишь упрямо. Как обычно. — Упрямо — это мягко сказано, — он усмехнулся. — Просто… я не хотел, чтобы всё кончилось вот так. Без слов.       Джойс почувствовала, как внутри сжимается всё. Она уже знала, куда этот разговор идёт, и знала, что не хочет туда идти. — Джим, — сказала она осторожно, — не стоит… — Стоит, — перебил он, глядя прямо в глаза. Он говорил спокойно, но под этим спокойствием чувствовался жар. — Я не жалею, Джойс. Ни секунды. Что бы ты там ни подумала… Она молчала, глядя на свои руки. Он вздохнул, чуть отвёл взгляд в сторону. — Я, может, не должен был так себя вести и. Может, всё это неправильно. Но, чёрт… я ведь всегда это чувствовал. Ещё со школы. Только тогда был слишком глуп и труслив, чтобы сказать.       Она подняла глаза, и на мгновение их взгляды встретились. Там, в его взгляде, было всё — простое, живое, настоящее. Без красивых слов. — Джим… — тихо произнесла она. — Это не имеет смысла. Он не ответил сразу, только кивнул. — Потому что у тебя муж? — Потому что у меня жизнь, — сказала она, и голос дрогнул. — Лонни и я… мы решили всё начать заново. Он старается. И я должна… я обязана дать этому шанс.       На секунду тишина стала почти физической. Хоппер отвёл взгляд, будто что-то внутри него оборвалось. Он долго смотрел в сторону окна, где отражался закат, потом усмехнулся коротко, без радости. — Ну конечно. Лонни. Он произнёс это спокойно, но в голосе слышалась сухая горечь. — Знаешь, я, наверное, знал, что ты так скажешь. Но, видимо, надеялся, что ошибаюсь.       Джойс не знала, что ответить. В груди всё болело, но она старалась держать ровное дыхание. Он повернулся к ней снова, теперь уже без улыбки. — Просто хотел, чтобы ты знала: я не жалею. И если когда-нибудь вспомнишь ту ночь… не думай обо мне, как о чём-то неправильном. Может это звучит слишком высокопарно, но говорю как есть. Мне было очень хорошо с тобой. Даже больше, чем просто хорошо.       Она смотрела на него виновато и не могла подобрать подходящих слов. Она знала, что не произнесет те слова, которые он хотел бы услышать. Хоппер понял, что разговора дальше не получится. Он встал из-за стола, но уходить не торопился. — Мне пришел вызов, раньше чем планировалось. Завтра утром уезжаю, — он произнес это спокойно, будто говорил о чём-то обыденном.       Он опустил взгляд на чашку, постоял секунду, будто обдумывая что-то, а потом сказал чуть мягче: — Если… если захочешь — можешь прийти на вокзал. Попрощаться. — Береги себя, Джим, — сказала она наконец. Голос дрожал, но она старалась, чтобы этого не было слышно. — Вернись живым… и невредимым. Он усмехнулся коротко, без веселья. — Живым и невредимым, — повторил он, качнув головой. — Звучит неплохо.       Он поднял на неё глаза — усталые, тёплые, но уже отрешённые. — Только вряд ли вернусь в Хоукинс. И ещё… — он полез в карман брюк и вытащил небольшой предмет.       Это был тот самый необычный складной нож, который Джойс сразу заметила, когда он помогал ей с машиной. — Я хочу чтобы он остался у тебя, — он положил его на стол и придвинул к ней. — Джим, я не могу, эта вещь твоего погибшего товарища. И он много для тебя значит. — Да, поэтому я и хочу, чтобы он был у тебя. Чтобы ты тоже меня не забывала. Он кивнул и шагнул к выходу . — До завтра, Джойс, — сказал он, не оборачиваясь. — Если решишь прийти.       Дверь за ним тихо захлопнулась. Колокольчик позвякал, будто подчёркивая каждое его слово, оставив после себя тишину. Джойс осталась сидеть за столиком. На столе лежал небольшой складной ножик. Он выглядел очень дорого и эксклюзивно. Чувствовалось, что это была ручная работа. Джойс провела по нему ладонью, будто могла вернуть этим жестом прошедшее мгновение. За окном вечерело. В свете заходящего солнца всё казалось окрашенным в золото и в этом свете было что-то похожее на прощание. Она знала: завтра, если придёт на вокзал, это будет не просто прощание. А это значит, даст ему надежду. Надежду, которой быть не должно.       Джойс уставилась на чашку и почувствовала, как внутри всё борется само с собой: разум и сердце, долг и чувство, Лонни и Джим. Она тихо выдохнула — медленно, будто этим выдохом пыталась успокоить собственное сердце. Она понимала, что если увидит его завтра, просто увидит, то не сможет сдержаться. Все эти стены, которые она сейчас возводила, рухнут от одного его взгляда. Она знала, как он будет стоять: руки в карманах, плечи чуть опущены, этот знакомый прищур, когда он смотрит прямо, будто видит тебя насквозь. Он скажет пару коротких, простых слов, а она всё забудет. Забудет, что дома Лонни. Забудет, что всё, что было между ней и Джимом — ошибка, которую нельзя повторять. И самое страшное, она знала, что поцелует его. На виду у всех. Не потому что хочет показать, а потому что не сможет иначе.       На следующий день утро выдалось прохладным и туманным. Над Хоукинсом стоял сероватый свет, и весь город, казалось, дышал в полголоса. Вокзал был полон людей, кто-то торопился с багажом, кто-то обнимал родных, кто-то плакал, не скрываясь. Воздух пах углём, железом и чем-то неуловимо горьким — запахом расставаний. Джим стоял на перроне в форме, с военной сумкой через плечо, он казался собранным, спокойным. Только глаза выдавали напряжение. Он всё время оглядывался, всматриваясь в лица — знакомые, незнакомые, случайные. Он искал её. Среди людей, между чемоданов, женских шляп и детских голосов. Каждую секунду ловил себя на мысли: вот сейчас, сейчас она появится. Войдёт, запыхавшись, с растрёпанными волосами, в своей униформе из закусочной, с тем самым выражением лица, будто не успела, но всё равно пришла. Но её не было. Он понимал, что она не придёт. Понимал, но всё равно надеялся. Маленький, упрямый огонёк внутри всё ещё горел, не давая ему окончательно смириться.       Рядом стояли его родители. Мама украдкой смахивала слёзы, пряча глаза под платком, отец стоял чуть в стороне, сдержанно, по-мужски, положив руку ей на плечо. — Кого ты там высматриваешь, сынок? — спросил отец, пытаясь говорить спокойно. Джим чуть улыбнулся краем рта, не отрывая взгляда от толпы. — Никого. Просто смотрю. Мама всхлипнула, и он обернулся к ней. — Мам, ну чего ты, — сказал он мягко, как только умел с ней. — Всё будет нормально.       Он обнял её, крепко, почти по-детски. Она прижалась к его плечу и, уже не стесняясь, заплакала. — Береги себя, Джимми… пожалуйста.       Он поцеловал её в щёку и сжал её руки в своих. Потом повернулся к отцу. — Ладно, пап.       Отец коротко кивнул и обнял сына. Сильно, по-мужски, без слов. Потом похлопал по спине — молча, как будто это был способ сказать всё, что не проговаривается. Где-то вдалеке гудел паровоз. Из динамиков раздался голос дежурного: — Поезд номер двадцать восемь, сообщение Хоукинс—Индианаполис, отправляется через пять минут.       Джим глубоко вдохнул, кивнул родителям и поднялся на подножку вагона. Толпа вокруг гудела, люди махали руками, кричали напоследок слова, которые растворялись в шуме и паре. Он встал в дверях и снова посмотрел на перрон. Сердце билось быстро, будто торопило время. Он всё ещё искал её взглядом, всё ещё надеялся. Может, она всё-таки… Может, в последний момент…       Но её не было.       Только мать махала ему рукой, отец стоял рядом, чуть наклонив голову. Поезд дёрнулся, зашипел, и пар окутал перрон. Джим стоял в дверях, держась за поручень, и махал рукой — им двоим, родным, городу, детству, всему, что снова оставалось позади. А внутри медленно оседало не разочарование, нет, а пустота. Спокойная, как усталость после долгого дня. Когда перрон остался позади, он повернулся и прошёл вглубь вагона, бросив сумку на верхнюю полку. Сел у окна. За стеклом мелькал Хоукинс — крыши, вывески, дорога. Он смотрел и думал о ней.       Он вытащил сигарету, чиркнул спичкой, затянулся. Дым стлался тонкой струйкой, уплывал к потолку. Джим не любил сентиментальничать, считал это слабостью. Но сейчас внутри было что-то, чего не хотелось разбирать словами. Что-то тяжёлое и тихое.       Если бы она пришла, всё было бы по-другому. Или, наоборот, ещё хуже. Он понимал: Джойс не из тех, кто ломает то, что уже построила. Не из тех, кто идёт за сердцем, забыв про других. В этом была и её сила, и её боль. Он усмехнулся сам себе, без веселья. — Конечно, не пришла, — пробормотал он вполголоса. — Вот и правильно.       Но от этих слов почему-то стало только пустее. Он погасил сигарету, провёл ладонью по лицу и устало откинулся на спинку сиденья. Пора было забывать. Война, служба, джунгли, новые города — всё это должно было стереть то, что осталось в сердце. Но где-то глубоко, на самом дне, он знал: не забудет.       Ни запах кофе из её закусочной, ни смех, ни взгляд, ни ту ночь, которая началась как ошибка, а закончилась, как единственное настоящее, что у него когда-либо было.