Срочный разговор

      Джойс проснулась слишком рано, так рано, что за окнами ещё держалась густая, вязкая темнота, и дом казался чужим, почти пустым. Она тихо встала, стараясь не разбудить Джонатана, и ушла на кухню. Включила тусклый свет над раковиной, налила себе кофе и села за стол. Сигарета зажглась с первого раза. Дым поднялся ровной тонкой струйкой, и Джойс вдруг поймала себя на странной мысли, сегодня она курит не от отчаяния. Не чтобы заглушить страх или удержать себя от паники. Сегодня это было почти… вознаграждение. Маленькое разрешение себе выдохнуть. Потому что самое страшное — ненависть в глазах сына — не произошло. Джонатан не оттолкнул её. Он не сказал ничего, но его рука, сжавшая её ладонь ночью, сказала куда больше слов. Кофе был горячим и горьким, с небольшим количеством корицы, как она любила. Джойс обхватила кружку обеими руками и уставилась в тёмное окно. Где-то в глубине дома тихо щёлкнула доска пола — возможно, просто дом остывал, а может, Джонатан перевернулся во сне. От этой мысли сердце сжалось, но уже не так болезненно, как вчера. Скорее осторожно. Бережно. Она позволила себе надежду. Маленькую, хрупкую, почти страшную. Что сегодня всё будет иначе. Что утром Джонатан выйдет из комнаты, пусть не с улыбкой, она не ждала чуда, но хотя бы не с этой стеной между ними. Что он сядет за стол, возьмёт кружку, скажет что-нибудь обыденное, глупое, обычное. И этим самым обычным даст понять: он всё ещё здесь. С ней.       Джойс затушила сигарету, сделала последний глоток кофе и тихо выдохнула. Что бы ни было дальше — разговоры, паузы, сложные дни, — сегодня она встретит их иначе. Уже не одна. И с этой мыслью утро перестало казаться таким тёмным.       Джойс вдруг поняла, что не хочет, чтобы это утро прошло как обычно на бегу, с криками из коридора и поспешно закинутыми в рот тостами. Она достала сковороду, миску, яйца, муку. Всё делала медленно, почти торжественно, будто боялась спугнуть это редкое чувство спокойствия. Первые блинчики, как водится, вышли комом. Один подгорел по краям, второй развалился, когда она попыталась его перевернуть. Джойс фыркнула, смахнула их в мусор и только покачала головой. Ничего. Она не злилась. Приноровилась, убавила огонь, поймала нужный ритм и дальше всё пошло как надо. Тесто ложилось ровно, блины получались тонкими и золотистыми. Почти идеальными. Пока они складывались в аккуратную стопку, мысли сами собой ушли в сторону, куда она раньше боялась смотреть. Она вдруг представила, как готовит завтрак не только для Уилла и Джонатана. Как за этим столом сидит ещё кто-то — высокий, неловко развалившийся на стуле, с кружкой кофе в руках. Мужчина, который ворчал бы, что бекон слишком хрустящий, но всё равно съел бы всё до последнего кусочка. От этой мысли в груди стало тепло, и Джойс поймала себя на том, что улыбается. Она накрывала на стол с какой-то почти домашней гордостью: тёплые блины под полотенцем, жареный бекон, тосты, баночка варенья, арахисовая паста. Кухня наполнилась запахами, которые давно здесь не задерживались.       Первым появился Уилл. Он остановился на пороге, словно не сразу понял, что происходит. Его взгляд скользнул по столу, по сковороде, по матери. — Ого… — выдохнул он. — У нас праздник какой-то? Джойс повернулась к нему, вытирая руки о полотенце, и пожала плечами. — Просто утро, — сказала она мягко. — Садись, пока горячее. Уилл всё ещё выглядел удивлённым, но послушно сел за стол. Он улыбнулся — широко и искренне, так, как умел только он, и в этот момент Джойс подумала, что, может быть, сегодняшний день и правда будет другим. Уилл уже вовсю орудовал вилкой, макая блин в варенье и запивая всё это молоком. Он ел с таким видом, будто боялся, что это волшебство может в любой момент исчезнуть. — Мам, это очень вкусно, — пробормотал он с набитым ртом. — Прямо… очень. Джойс улыбнулась ему и хотела что-то ответить, когда из коридора послышались шаги. Джонатан вышел из своей комнаты и, не глядя ни на кого, прошёл мимо кухни в ванную. Улыбка на лице Джойс медленно погасла. Она замерла у стола, сжимая в руках полотенце, и в груди снова кольнуло знакомое чувство тревоги. «Значит, всё-таки так…» — мелькнуло у неё в голове. Вода в ванной шумела недолго. Через несколько минут Джонатан вышел обратно — умытый, с чуть влажной чёлкой, прилипшей ко лбу. Он остановился на пороге кухни, словно раздумывая, стоит ли заходить дальше. — Доброе утро, — сказал он наконец. Голос был спокойный, без привычной иронии и без улыбки, но для Джойс это прозвучало почти как чудо. — Доброе утро, — быстро ответила она, стараясь не выдать, как сильно у неё дрогнул голос. Джонатан перевёл взгляд на стол и явно растерялся. Его брови чуть приподнялись, взгляд задержался на стопке блинов, беконе, тостах. Он открыл было рот, но Джойс не дала ему задать вопрос. — Я сегодня рано встала, — сказала она, чуть поспешно. — Решила приготовить нормальный завтрак. Давно мы так не… — она осеклась и просто пожала плечами. Джонатан ничего не ответил. Он молча сел на своё место, взял блин, откусил небольшой кусок. На секунду задержался, словно прислушиваясь к вкусу, к воспоминаниям. И вдруг уголки его губ едва заметно приподнялись. — Я скучал по твоим блинчикам, — тихо сказал он. У Джойс защипало в глазах. Она быстро отвернулась к плите, делая вид, что поправляет полотенце, но сердце билось уже иначе, не от страха, а от осторожной, почти робкой надежды.       Завтрак тянулся медленно и удивительно спокойно. Никто не спешил, не вскакивал из-за стола, не ел на ходу. Уилл болтал о школе, о каком-то проекте по рисованию и о том, что Майк опять хвастался новой приставкой. Джонатан в разговор почти не вмешивался, лишь иногда кивал или коротко хмыкал в ответ, но он был здесь — сидел за столом, ел, слушал. Не отгораживался наушниками, не утыкался взглядом в тарелку, не уходил в себя. Джойс ловила себя на том, что украдкой наблюдает за ним, будто боялась спугнуть этот хрупкий момент. Каждое его движение, каждый короткий взгляд в её сторону отзывался в груди тёплой, болезненной благодарностью. Он не делал вид, что всё в порядке, но и не отталкивал её. Для неё это значило больше любых слов.       Когда тарелки опустели, а последний блин был доеден, Уилл первым вскочил из-за стола. — Мне надо собираться, — заявил он, хватая рюкзак. — Мам, если я опоздаю, мистер Кларк опять будет ворчать. — Иди, — улыбнулась Джойс. — Я сейчас всё уберу. Джонатан тоже поднялся, молча отнёс свою тарелку к раковине и на секунду замер, словно собираясь что-то сказать. Джойс затаила дыхание, но он лишь поправил ремень рюкзака. — Я отвезу Уилла, — сказал он спокойно. — Всё равно по дороге. Она удивлённо посмотрела на него. — Ты уверен? Я могу… — Всё нормально, мам, — перебил он мягко, но уверенно. — Правда. Уилл радостно просиял. — Круто! Джойс кивнула, чувствуя, как внутри снова что-то отпускает. Она проводила сыновей взглядом, слушая, как хлопает входная дверь и как во дворе заводится машина Джонатана. Кухня опустела, но в ней больше не было той давящей тишины. На столе остались крошки от блинов и запах кофе, а в сердце Джойс — осторожное, но такое важное чувство: они всё ещё семья.       Женщина двигалась быстро, почти на автомате. Тарелки одна за другой исчезали в раковине, тёплая вода стекала по пальцам, губка скрипела по фарфору. Она вытерла стол, поправила стул, как будто в этом была необходимость, и только тогда остановилась. И именно в этот момент её накрыло резким, почти физическим желанием сказать кому-то вслух, что утро было другим. Что Джонатан вышел. Сел за стол. Улыбнулся. Что он не ушёл, не захлопнул дверь, не отгородился. Что, возможно… возможно, всё ещё можно починить. И имя всплыло само собой. Без колебаний. Хоппер. Джойс взглянула на часы. Рано. Но он, скорее всего, уже в участке. Если, конечно, не проспал, мысль мелькнула почти с улыбкой. Она быстро подошла к телефону и, не давая себе ни секунды сомнений, набрала номер участка. — Участок Хоукинса, — ответил знакомый голос дежурного. — Это Джойс Байерс. Соедините меня с Хоппером. Срочно, — сказала она быстро, слишком быстро. Несколько секунд ожидания показались ей вечностью. — Хоппер, — раздалось в трубке. — Что случилось, Джойс? Она вдохнула, но выдохнуть нормально не получилось. Слова посыпались торопливо, сбиваясь друг на друга. — Джим, нам нужно поговорить. Срочно. Я сейчас приеду в участок. Это важно. Очень важно. — Подожди, — он сразу насторожился. — Что произошло? С Джонатаном? С Уиллом? — Всё при встрече, — перебила она, но голос всё равно дрожал. — Просто… нам нужно поговорить. Лично. Я уже выезжаю. — Джойс, — начал он, — ты меня пугаешь. Но она уже нажала на рычаг. В трубке раздались гудки. Джим слишком резко опустил трубку на рычаг и ещё пару секунд смотрел на телефон, словно тот мог передумать и снова зазвонить. Пальцы сами собой сжались в кулак. Он чувствовал это знакомое напряжение, то самое, что появлялось в животе холодным камнем, когда жизнь в очередной раз готовилась ударить исподтишка. Тон Джойс был неправильным. Не истеричным — нет. Хуже. Собранным, сбивчивым, слишком быстрым. Таким, каким она говорила, когда старалась держать себя в руках из последних сил. Когда внутри уже всё трещало, но она всё ещё пыталась не дать этому вырваться наружу. — Чёрт… — тихо выдохнул он и машинально потянулся за сигаретой. Огонёк зажигалки дрогнул. Рука была не такой уж и твёрдой, как он привык считать. Он затянулся глубоко, до горечи в горле, но легче не стало. Наоборот — мысли полезли одна за другой, цепляясь и множась, как плохие сценарии, которые он слишком хорошо знал. В голове одна за другой всплывали только плохие варианты. Хорошие, как назло, туда почти никогда не заходили, жизнь давно приучила его не рассчитывать на них. «Что могло случиться? Парень ушёл из дома? Наговорил Джойс того, что уже не заберёшь обратно? Или, что хуже, замкнулся окончательно, сделал вид, что её больше не существует?» Джим стиснул челюсть. Он слишком хорошо знал этот взгляд — пустой, отрезанный от мира. Сам когда-то так смотрел. «А если с ним что-то произошло?» Мысль мелькнула мгновенно и тут же была задавлена, но осадок остался. Хоппер резко тряхнул головой, словно мог вытряхнуть из неё этот страх. Нет. Она бы сказала. Она бы закричала. Она бы не просто «срочно приехала». Он начал ходить по кабинету, от стола к окну и обратно, не замечая, как пепел с сигареты падает на пол. Он машинально провёл рукой по волосам, взъерошив их ещё больше, и остановился у окна, уставившись на серый утренний свет. — Спокойно… — пробормотал он себе под нос. — Просто дождись её. Не накручивай. Но ожидание было почти физически невыносимым. Каждая минута растягивалась, как жвачка. Он ловил себя на том, что прислушивается к каждому шагу за дверью, к каждому голосу в коридоре, словно Джойс могла появиться прямо сейчас, без предупреждения. Ему вдруг стало страшно — по-настоящему. Не за себя. За неё. И за этого парня, которого он уже мысленно называл сыном, хотя ещё недавно подобные мысли ни при каких обстоятельствах не могли поселиться в его голове. Он затушил сигарету, так и не докурив, и остался стоять посреди кабинета — напряжённый, настороженный, готовый к худшему.       Прошло всего пятнадцать минут, но для Джима они растянулись, как полчаса плохих новостей. Он сидел в кресле, нервно отбивал пальцами по столешнице глухой, рваный ритм. Телефон молчал. Часы тикали слишком громко. Дверь распахнулась резко, без стука. — Джойс, — выдохнул он раньше, чем успел подумать. Он вскочил так резко, что бедром ударился о край стола, но боли не почувствовал. Она была здесь. Живая. Целая. С растрёпанными волосами, покрасневшими щеками и глазами, которые горели чем-то слишком живым, слишком настоящим для беды. Он сделал несколько быстрых шагов к ней, почти машинально. Наклонился ближе, чем следовало, и, протянув руку через её плечо, щёлкнул замком двери. Звук был глухим, окончательным. Кабинет стал замкнутым пространством, только для них. Джойс на секунду задержала дыхание. Он был слишком близко. Она уловила его запах — табак, его привычный парфюм и что-то тёплое. Запах Джима. Запах, который за последнее время стал пугающе родным и необходимым. Тот, в котором она стала нуждаться, как в глотке свежего воздуха. Хоппер отступил на шаг, словно опомнившись. Скрестил руки на груди — жест защитный, привычный. Лицо напряжённое, взгляд цепкий, настороженный. — Так, — сказал он низко и почти резко. — Говори. Что случилось? Джойс смотрела на него несколько секунд, будто собираясь с силами. Потом шумно выдохнула, плечи чуть опустились. — Ничего плохого, — быстро сказала она, почти торопливо, словно боялась, что он не поверит. — Джим, правда… ничего страшного. Он нахмурился ещё сильнее. — Тогда какого чёрта ты ворвалась сюда так, будто дом горит?! Она нервно усмехнулась — коротко, без радости. — Потому что я не умею по-другому, — призналась она и наконец сделала шаг вперёд. — И потому что… это важно. Он молчал. Только смотрел. Ждал. — Сегодня утром, — продолжила Джойс, — Джонатан вышел к завтраку. Он ел. Он говорил со мной. Сказал, что скучал по моим блинчикам. Слова повисли в воздухе. Джим моргнул. Один раз. Потом второй. Как будто не сразу понял, что это — не плохие новости. — Он… — он прочистил горло. — Он в порядке? — Не совсем, — честно ответила она. — Но он здесь. Он не отвернулся. И это… — её голос дрогнул, — это больше, чем я могла представить. Хоппер медленно выдохнул. Напряжение, державшее его плечи поднятыми, чуть спало. Он опёрся ладонью о край стола, опуская взгляд в пол. — Чёрт… — пробормотал он. — Ты меня напугала. — Прости, — сразу сказала Джойс. Джим стоял, облокотившись ладонями о стол, наклонившись вперёд. Плечи, ещё минуту назад напряжённые, как струны, постепенно опускались, будто тело наконец получило разрешение выдохнуть. Он провёл рукой по лицу, задержав пальцы на щеке, и хмыкнул. — Я тут… — начал он и на секунду замолчал, подбирая слова. — Уже успел надумать чёрт знает что. В голове такое творилось, Джойс… один вариант хуже другого. Я был уверен, что случилось что-то по-настоящему плохое. Джойс смотрела на него мягко, почти с нежностью. Напряжение в её лице тоже ушло, уступив место тёплой усталой улыбке. — Хоп, — тихо сказала она, — тебе правда стоит иногда учиться думать о хорошем. Хотя бы пробовать. Не всё же обязательно должно заканчиваться катастрофой. Он медленно выпрямился, оттолкнулся от стола и расправил плечи. В его глазах мелькнуло что-то живое, почти мальчишеское. Он усмехнулся, по-доброму. — Вроде я и хорошие мысли — вещи уже давно несовместимые, — пробормотал он с хрипловатым смешком. Джойс вдруг ясно поняла, насколько сильно напугала его своей спешкой, обрывистым голосом, этим внезапным «я сейчас приеду». Она остановилась напротив него и тихо сказала: — Прости… Я не подумала. Не хотела тебя так дергать. Она протянула руку и коснулась его предплечья — осторожно, почти нерешительно, словно боялась, что он отстранится. Но Джим не отстранился. Наоборот, под её пальцами она почувствовала, как напряжение в его мышцах постепенно сходит на нет. Он закрыл глаза на долю секунды и тяжело выдохнул, будто только сейчас позволил себе расслабиться. Она задержала руку чуть дольше, чем требовала вежливость, и он это заметил. Их взгляды на секунду встретились, и в этой паузе было слишком много невысказанного. — Всё нормально, — буркнул он, но голос уже был мягче. — Я просто… перенервничал. Джойс посмотрела на него чуть виновато и спросила: — У тебя не найдётся сигареты? Хоппер хмыкнул, скосил взгляд на стол. — Чего-чего, а этого у меня всегда с избытком, — сказал он и кивнул в сторону пачки. Джойс обошла его, опустилась в кресло за его столом, и на секунду почувствовала странную, почти интимную неловкость от этого жеста. Она потянулась за пачкой, и взгляд сам собой зацепился за настольный календарь. Рядом с ним, сбоку, будто бы случайно, но слишком уж бережно прислонённая, стояла фотография. Сердце болезненно сжалось. Она узнала её сразу — ту самую, что дрожащими руками протянула ему в тот вечер, не зная, примет ли он её вообще. Их мальчик смотрел с неё открыто и чуть неуверенно, с той редкой улыбкой, которая всегда появлялась у него не по просьбе, а сама, когда было по-настоящему хорошо. У Джойс перехватило дыхание. Она не ожидала увидеть её здесь. Не в ящике, не спрятанной от чужих глаз. А здесь. Рядом с рабочими бумагами, пепельницей, телефоном. Рядом с ним. Как напоминание. Как правда, от которой он больше не отворачивался. — Ты… поставил её здесь, — прошептала она, больше себе, чем ему. Джим подошёл ближе, остановился рядом, опираясь бедром о край стола. Он посмотрел на фотографию, потом на Джойс. В его взгляде не было сомнений — только тихая, тяжёлая решимость. Он не ответил ничего, но его глаза говорили всё за него и она это видела. Джойс резко вдохнула. Она зажала сигарету между пальцами, забыв о ней, и подняла на него взгляд — влажный, благодарный, полный чувств, которые она так долго носила в себе. Она встала, оказавшись слишком близко. Их разделяли считанные сантиметры. Он мог почувствовать её дыхание, она — тепло его тела.       Джойс больше не пыталась себя остановить, да и не хотела. Всё, что копилось в ней последние дни, недели, годы, вдруг стало слишком живым, слишком настоящим. Она медленно подняла руку и коснулась его щеки. Тёплой, щетинистой. Этот жест был простым, почти невинным, но для неё в нём было всё. Джим замер. На долю секунды, будто испугался собственной реакции. А потом накрыл её ладонь своей. Его пальцы сомкнулись мягко, бережно, словно он боялся сделать больно. Он закрыл глаза и, не отпуская, притянул её руку к губам, поцеловал пальцы — не спеша, с тем редким почтением, которое выдаёт настоящую привязанность. У Джойс перехватило дыхание. Глаза предательски защипало, и слёзы блеснули, но она не отводила взгляд. Он наклонился к ней сам. Не резко, не решительно — осторожно, будто давая ей последний шанс отстраниться. Его губы коснулись её губ, сначала легко, почти пробно. Этот поцелуй был не о страсти, а о доверии. О том, что он здесь. Что он выбрал. Выбрал уже давно. И она не отстранилась. Джойс обвила его шею руками, прижалась ближе и ответила — глубже, увереннее, вкладывая в этот поцелуй всё, что боялась сказать словами. Он тихо выдохнул, в этом выдохе было и облегчение, и неверие. Джим тихо застонал, звук сорвался сам, против его воли. Он прижался к ней ближе, и она почувствовала тепло его тела, его руки, которые держали её за плечи, будто боялись, что она может исчезнуть. Он целовал её снова и снова, меняя ритм, иногда почти невесомо касаясь губами, иногда задерживаясь дольше, глубже, будто хотел наверстать всё, что они не позволяли себе раньше. — Господи, Джойс… — хрипло сорвалось с его губ. Он стал смелее — не грубо, не резко, а так, как умеют только те, кто долго сдерживал себя. Его рука легла ей на талию, удерживая, поддерживая. Он развернул её так, что она почувствовала спиной край стола, и осторожно усадил её на поверхность, всё ещё не разрывая поцелуй, будто боялся, что если остановится, момент исчезнет. Они целовались, словно боялись, что если остановятся хотя бы на секунду, то кто-то из них снова остановится и не позволит себе слабости. Джойс ощущала под собой прохладную поверхность стола, но тело уже давно не обращало на это внимания. Она не сразу поняла, как её ноги обвили его тело, это случилось само собой, естественно, как будто они давно знали, где им быть. Джим прижался ближе, удерживая её уверенно, почти бережно, и в этом жесте было столько сдержанной силы, что у неё перехватило дыхание. Он снял с неё куртку одним движением и отбросил в сторону, даже не глядя куда. Его ладони скользнули по её спине, и он снова наклонился, целуя — уже не только губы. Его поцелуи опускались ниже, к шее, к чувствительному месту под ухом. Джойс невольно выгнула спину и закрыла глаза, когда он вдохнул запах её духов, тот самый, который она выбирала утром почти машинально, не зная, что в этот день Джим Хоппер будет целовать её шею. Из его груди вырвался тихий, хриплый вздох — не слово, не звук, а что-то между. Будто он услышал самый желанный аромат в своей жизни. Он продолжал целовать её шею медленно, неторопливо, словно запоминал. Джойс в ответ дрожащими пальцами начала расстёгивать пуговицы его форменной рубашки. Одна за другой. И с каждой расстёгнутой пуговицей внутри вспыхивало воспоминание — резкое, почти болезненно яркое. Та ночь. Та же спешка. То же ощущение, что времени слишком мало и отступать уже некуда. Их губы снова встретились — мягко, почти робко, но в этом поцелуе было столько накопленного, что он быстро стал глубже. Джойс держала его лицо в ладонях, ощущая щетину под пальцами, и отвечала на его ласки так, будто пыталась сказать без слов: она мечтала об этом с того самого дня, как сбежала из домика его деда, оставив там не только страх, но и нечто недосказанное между ними. Джим целовал её так, словно наверстывал упущенное время — не спеша, но жадно, будто боялся снова потерять. Его руки удерживали её уверенно, и в этом прикосновении было всё: желание, тревога, нежность и обещание, которое он так долго не решался дать. И именно в этот момент в кабинете резко зазвонил телефон. Звук был громким, навязчивым, слишком реальным. Но Джим словно не слышал его вовсе. Для него он остался где-то далеко — за стенами кабинета, за пределами этого мгновения. Он только сильнее притянул её к себе, снова коснулся губами её губ, будто хотел стереть саму возможность возвращения в реальность. Джойс вздрогнула первой. Она отстранилась, нехотя, и уперлась ладонями в его грудь. Сердце у него билось быстро, она чувствовала это даже через ткань рубашки. — Хоп… — тихо сказала она, переводя дыхание. — Ответь. Пожалуйста. Он покачал головой, почти упрямо, с той самой знакомой хмурой решимостью. — Мне плевать, — пробормотал он. — Меня нет. И снова потянулся к ней, едва касаясь её губ, будто надеясь, что она сдастся. Но Джойс на этот раз не позволила. Вздохнув, она мягко, но настойчиво отстранилась, и в её взгляде было не разочарование, а скорее сожаление о прерванном мгновении. — Джим… Телефон продолжал звонить. Она дотянулась до трубки, сняла её с аппарата и, глядя ему прямо в глаза, поднесла к его уху. Мир настойчиво возвращался обратно.       В трубке раздался знакомый, чуть насмешливый, но сейчас слишком бодрый голос: — Шеф, вы там что, уснули что ли? Джим уже набрал воздуха, чтобы рявкнуть — резко, как делал это сотни раз. Но в последний момент остановился. Он посмотрел на Джойс, на её растрёпанные волосы, на чуть покрасневшие губы, на взгляд, в котором ещё плескалось то, что они только что едва не позволили себе окончательно. Желваки на его скулах напряглись, прошлись под кожей. Он с трудом взял себя в руки. — Что случилось? — коротко и сдержанно произнёс он. На том конце провода весёлость исчезла. — ДТП на выезде из Хоукинса. Говорят, серьёзно. Есть погибшие. Нужно срочно выезжать. Мир окончательно встал на свои жёсткие, привычные рельсы. — Понял. Буду через две минуты, — отрезал Джим и отключился. Он молча протянул трубку Джойс. Та приняла её чуть дрожащими пальцами и аккуратно положила на место, будто этот простой жест помогал вернуть всё обратно — по полочкам, по правилам. Джим отошёл на шаг, словно создавая между ними необходимую дистанцию, и начал застёгивать пуговицы чуть быстрее, чем следовало. Пальцы слушались, но в движениях всё равно проскальзывало раздражение — не на вызов, не на Каллахана, а на сам факт, что мир снова безжалостно влез между ним и Джойс именно сейчас. Он одёрнул рубашку, поправил ремень, ещё раз провёл ладонью по волосам, будто этим мог стереть с себя следы её прикосновений. Джойс стояла чуть в стороне, прислонившись к столу. Она поправила свитер, привела волосы в относительный порядок, медленно вдохнула, выдохнула. Сердце всё ещё колотилось, губы слегка горели и от поцелуев, и от осознания того, что они только что переступили черту, к которой так долго шли. Они на мгновение замерли друг напротив друга, уже собранные, уже почти спокойные, но всё ещё связанные тем, что только что произошло и что нельзя было просто вычеркнуть.       Джим действительно изменился за считаные секунды, словно щёлкнул невидимый переключатель. Спина выпрямилась, плечи напряглись, взгляд стал собранным и жёстким. Перед Джойс больше не стоял мужчина, который только что терял голову от её губ и дыхания, перед ней снова был шериф Хоукинса, человек, привыкший отвечать за чужие жизни. Он наклонился, поднял с пола её куртку и, выпрямившись, протянул ей. Джойс на секунду задержала взгляд на его руках — сильных, уверенных, тех самых, что совсем недавно держали её так, будто отпускать было невозможно. Она молча взяла куртку, прижала к груди, словно это могло удержать остатки тепла между ними. Щёки всё ещё горели, сердце билось неровно. — Прости, — тихо сказал он, уже надевая свою куртку. — Мне правда пора. — Я понимаю, — ответила она так же тихо. — Будь осторожен, ладно? Он поднял на неё глаза. В них на мгновение мелькнуло что-то живое, уязвимое, то самое, что он так тщательно прятал. Джим явно хотел сказать ещё что-то: может, обещание, может, признание, может, просто её имя. Но слова застряли где-то внутри. Вместо этого он сделал шаг к ней, наклонился и легко поцеловал в щёку — осторожно, почти целомудренно, но от этого не менее значимо. Потом надел шляпу, кивнул и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он остановился, не оборачиваясь. — Джойс… будешь уходить, просто захлопни дверь, хорошо? Она кивнула, хотя он этого не видел. Он вышел, оставив за собой тишину и ощущение, что теперь между ними уже ничего не будет «как раньше». Дверь за ним закрылась, и щёлкнувший замок отозвался в груди странной смесью пустоты и надежды.       Джойс осталась одна в кабинете. Она медленно выдохнула, провела пальцами по губам и позволила себе короткую, почти робкую улыбку. День начался уж слишком насыщенно. А потом, собравшись, она вышла из кабинета и просто захлопнула дверь.       Дверь участка закрылась за её спиной чуть громче, чем нужно, и холодный воздух снаружи отрезвил лишь на секунду. Сердце всё ещё билось слишком быстро, словно она бежала, а не шла. Она села в машину, положила руки на руль и только тогда позволила себе выдохнуть. Взгляд скользнул к наручным часам — чёрт. Она опаздывала. Но сейчас это казалось чем-то второстепенным, почти неважным. Машина, к счастью, не успела остыть, двигатель завёлся с первого раза, и Джойс резко тронулась с места. Дорога перед глазами расплывалась, а мысли упрямо возвращались назад — в кабинет, к запаху табака, к его рукам, к тому, как он смотрел на неё. Она машинально провела языком по губам и тут же почувствовала лёгкую болезненность. Они действительно припухли, от его поцелуев, от его щетины. Её пугало это состояние. Пугало, насколько легко он выбивал почву из-под ног, насколько быстро она теряла контроль рядом с ним. Джойс всегда держалась — ради детей, ради выживания, ради здравого смысла. А рядом с Джимом всё это вдруг отходило на второй план. С ним она чувствовала себя живой. Слишком живой. И в этом было удовольствие. Запретное, тёплое, пугающе нужное. — Чёрт… — тихо пробормотала она, не зная, кого именно ругает его или себя. Она сосредоточилась на дороге, заставляя мысли вернуться к работе, к Джонатану и Уиллу, к привычной рутине. Но внутри уже что-то изменилось. Это был не просто поцелуй. Не просто сорвавшийся момент и она чувствовала это очень ясно.