Часть 6. Открой ротик, детка

Ночь прошла кусками, обрывками, без сна. Пег переворачивалась с боку на бок, то укрывалась до подбородка, то сбрасывала плед, чувствуя, как кожа липнет от жары и усталости. В голове крутились сцены концерта, одна за другой, как плёнка, заевшая в проекторе. Песня. Свет. Его голос. Этот взгляд с сцены — прожигающий насквозь. Она пыталась убедить себя, что всё это ерунда, просто момент, эмоция, адреналин. Но сердце, как назло, не верило. Девушка злилась на себя за то, что почувствовала хоть что-то, за то, что дала себе слабину, за то, что в какой-то миг ей действительно показалось, будто он поёт для неё. Утро началось без настоящего утра. Серое небо, запах кофе в автобусе, усталые лица. Пег молчала. Она просто собрала вещи, проверила список оборудования, отдала водителю план маршрута и, как только прибыли к площадке, ушла в привычный ритм, в работу, где нет места эмоциям. Пока ребята пошли отдыхать в отель, она осталась. Проверила сцену, свет, разметку для оборудования. Проверила гримёрки, вентиляцию, поставку воды, логотипы на баннерах. Техники переглядывались — они и сами знали, что всё уже готово, но спорить с ней не решались. Её помощь здесь не требовалась, но девушка всё равно оставалась. Пег сновала между ящиками, делала вид, что занята, будто работа могла вытеснить то, что бурлило внутри. Каждый раз, когда в мыслях мелькало его лицо и то, как он смотрел на неё со сцены, как будто и правда видел только её, в груди поднималось раздражение. С какой стати? Почему он вообще влияет на меня? Он просто поёт. Он просто делает свою работу. А я — свою. Когда сцена наконец погрузилась в тишину и даже техники начали расходиться, Пег осталась одна в полутёмном зале. Постояла пару минут, глядя на пустой свет прожекторов, и вдруг ощутила, как тяжело дышать. Холодный воздух будто резал изнутри. Возвращаться в отель не хотелось. Там всё напоминало о нём, о его комнате через стенку, о музыке, что доносилась вчера, о том, как между ними снова всё сорвалось на ненужных словах. Поэтому Пег вышла на улицу, поймала первое попавшееся такси и поехала в центр. Остановилась в небольшом кафе на углу, заказала чай и села у окна. Небо потемнело, в витрине отражались фонари и редкие прохожие. Девушка сидела, глядя, как стекло запотело от дыхания, и медленно водила пальцем по мокрой поверхности, вычерчивая что-то невидимое. Она не понимала, злится ли на него, на себя или на то, что впервые за три года позволила кому-то пробиться сквозь броню, даже не заметив этого. «Больше никаких слабостей», — подумала она, делая глоток чая. — «Хватит. Я сюда работать приехала, а не за этим вот всем». Но где-то в груди, под слоем контроля и усталости, что-то всё равно шевелилось, тихое и живое. И она ненавидела это чувство за то, что оно никак не проходило, а только нарастало.

***

Ноа сидел в кресле у окна, за которым серое небо нависало над городом, словно кто-то растянул рваный кусок ткани над крышами. Телефон в руке тускло светился, на экране была открыта заметка с парой строчек, которые уже полчаса он безуспешно пытался продолжить. Слова не складывались. Каждая мысль, каждая фраза рассыпалась, как песок, стоило только попытаться зацепиться за неё. Он выдохнул, потёр виски и снова уставился в экран. Driving home with nowhere to be… Пальцы замирали над клавиатурой. Он почти слышал, как внутри тишины гудит электричество то ли от усталости, то ли от раздражения. Проблема была не в песне. И даже не в туре, который его выматывал. Проблема была в ней. Чёртова Пеги Лавуа. Вредная, упрямая, с этим гиперконтролем, как бронёй, со взглядом, будто она за раз проживает по десять чужих жизней. Она раздражала его так, как не раздражал никто. С первой минуты и оценивающего взгляда, словно она сразу поняла, что он станет её чёртовой головной болью. Обычно Ноа умел держать дистанцию. Он мог быть грубым, закрытым, отстранённым, мог быть добрым, милым и галантным, но не вот так, не на грани. А с ней будто кнопка срабатывала. Стоило ей открыть рот, сделать замечание, просто пройти мимо, внутри что-то вспыхивало, цеплялось, требовало реакции. Ноа не понимал, что именно его бесит. То, что она не смеётся над его подколками? Что не пытается понравиться, как остальные? Что не смотрит на него снизу вверх, а только так, будто видит больше, чем другие? Или, может, наоборот, его тянет потому, что в ней есть что-то, чего он не может понять? Ноа ненавидел такие мысли. Он не собирался чувствовать ничего. Ни к кому. Он слишком давно отучил себя от этой херни. Отношения? Да пошли они. Никаких привязанностей, никаких «муз», никаких «она вдохновляет меня на творчество». Хватит. Он ни раз видел и знал, как всё это кончается. Но сейчас — просто пиздец. Она стояла у него в голове, как шум в колонках, от которого не избавиться. Раздражала, бесила, а вместе с тем не отпускала. Ноа резко выдохнул, швырнул телефон на стол так, что тот глухо стукнулся о дерево, и откинулся в кресле, запрокинув голову. Сквозь полуприкрытые веки видел блёклый, ровный потолок, и тишина вдруг стала оглушительной. Ноа провёл рукой по лицу, чувствуя под пальцами усталость, и усмехнулся сам себе: — Идиот, — пробормотал тихо. — Её вообще не должно быть у тебя в голове. Но стоило закрыть глаза, и перед ним снова вставала Пеги с этой чёртовой способностью выбивать из равновесия одним коротким «что?». Ноа сжал кулаки, будто хотел вытеснить образ силой, но она всё равно осталась где-то под кожей, на кончике мысли. И от этого хотелось выть.

***

Когда Пег вернулась в номер, коридор казался длиннее обычного: приглушённый свет, запах ковра, тяжесть в голове, словно весь день кто-то медленно наматывал вокруг черепа тонкую проволоку. Дверь захлопнулась с глухим щелчком, и тишина хлынула на неё, как волна. Она сняла пальто, бросила сумку на стул, прошла к кровати и замерла, не разуваясь. Пульс бился где-то в висках, будто кто-то изнутри стучал по стеклу. Мир слегка плыл, а звуки были глухие, будто все они за стеной. Головная боль. Опять. Та самая, что подкрадывается исподтишка — сначала просто тяжесть, потом медленно превращается в тиски, сжимающие череп. Она знала, что это происходит из-за усталости, из-за нервов, из-за сна, которого почти не было. Знала, что таблетка помогла бы. Но рука всё равно не потянулась к сумке. Пеги стояла, глядя на прикроватный столик, где лежала упаковка ибупрофена. Маленькая пачка, безобидная. Но внутри то же знакомое чувство ужаса, липкое, иррациональное, из старой жизни. Ей не нужны таблетки. Она их не хочет. Не хочет снова чувствовать этот искусственный покой, эту ложную тишину в голове, которая потом превращается в пустоту. Нет. Пег резко выдохнула, будто отгоняя саму мысль, и села на край кровати, под пальцами ощутив шероховатую ткань покрывала. Девушка опустила голову, спрятала лицо в ладонях. Боль будто усилилась от этого движения волной прокатилась по затылку, в глаза, в шею. Она стиснула зубы, стараясь не издать ни звука. Просто посидеть. Подышать. Подождать, пока отпустит. Где-то в коридоре хлопнула дверь, кто-то засмеялся, а она сидела неподвижно, глядя в пол сквозь пальцы, с каждым вдохом стараясь удержать себя здесь, сейчас, не провалиться обратно в тот кошмарный круг: боль, таблетки, туман, страх. «Ты справишься», — повторила она себе мысленно. — «Просто подожди. Всего пару минут». И всё равно в этих словах звучала неуверенность. Потому что она знала: боль была не простой. Она была напоминанием. О том, чего она так яростно пытается не вспоминать… Музыка тогда гремела так, что дрожали стены. Тяжёлый бит бил прямо в грудь, свет дробился в дыму, превращаясь в размытые вспышки: синие, пурпурные и золотые. Воздух был густой, пах спиртом, потом и чем-то сладким, искусственным. Всё плыло. Всё было легко. Габриелла громко смеялась, кружилась, сжимая в руке бутылку виски, и не чувствовала пола под ногами. Устав от танцев, она рухнула на диван, голова откинулась на спинку, волосы прилипли к коже. К ней подошёл блондин, накачанный, как сошедший с постера, с ослепительной улыбкой, рубашка небрежно распахнута. Запах табака и мятной жвачки окутал её, когда он наклонился. Он придвинулся совсем близко, коснувшись её щеки, и прошептал прямо в ухо: — Иди сюда, детка… Ответ девушки был медленным, пьяным взглядом, который превратился в блаженную улыбку. Когда их губы встретились, это было жарко и требовательно. В её опьяневшем состоянии он почувствовал только её податливость. Парень отстранился на мгновение, его голубые глаза сияли от её вида. Она была чертовски горячей: — Вот так, моя девочка, — хмыкнул парень и снова поцеловал её проникая языком в рот. И тогда он наклонился, медленно протянул руку, и между его пальцами мелькнуло что-то маленькое и блестящее, Габриэлла даже не задумалась о том, что это могло быть. В этот момент не было сомнений, только абсолютная податливость его желанию. С мягкой, манящей улыбкой он прошептал: — Открой ротик для меня, малыш… Девушка послушно выполнила его просьбу, немного высунув язык. Это был жест пьяного, безоговорочного доверия. Он с хищным взглядом опустил руку и положил на её язык маленькую таблетку, которая тут же начала приятно холодить. Она улыбнулась, чувствуя, как по телу разливается лёгкость, как будто исчезло всё лишнее: страх, боль, мысли. Парень вновь наклонился, поцеловал её так, горячо, что мир на секунду качнулся, растворяссь в дыму. После поцелуя девушка рассмеялась, откинулась на спинку дивана, раскинув руки. Ей стало хорошо, неправдоподобно хорошо. Ни прошлого, ни завтрашнего дня. Только этот миг лёгкий, пьяный, как сладкий сон. Пеги ещё не знала тогда, что это чувство обернётся страхом. Что потом любое лекарство будет пахнуть именно этой ночью, дымом, потом, виски, его руками и её собственным неосторожным доверием… Пегги очнулась от глухого стука, который будто отдавался в голове. Сначала ей показалось, что это соседний номер, но звук вновь повторился, уже настойчивый и требовательный. Сердце глухо бухнуло в груди. Она застонала, закрыв глаза ладонью, и только тогда поняла, голова трещит, будто её били по вискам чем-то тяжёлым. — …чёрт, — пробормотала она сипло, с трудом сев. Комната слегка поплыла. На тумбочке мигал экран телефона: двадцать четыре пропущенных. Девушка с трудом поднялась, босиком прошла к двери, прижимая к вискам холодные ладони. Щёлкнула замком. — Господи, наконец-то, — выдохнул Ник, стоя на пороге. Он выглядел взволнованным, волосы растрёпаны, кофта наполовину застёгнута, на плече рюкзак. — Ты где, мать твою, пропадала? Я уже думал, с тобой что-то случилось. — Всё нормально, — Пег сделала шаг назад, опёршись о дверной косяк. — Просто… уснула. — Уснула? — он прищурился, скептически оглядывая её. — Уснула так, что не слышала ни телефон, ни стук, ни, блядь, Ноа, который уже паникует? Он даже добавил с усмешкой: — Серьёзно, этот тип уже пол-отеля на уши поставил, думал, ты в обморок грохнулась или чем-то отравилась. Пег приподняла брови, хмыкнув сухо, но уголок губ всё-таки дрогнул. — Паниковал? Он? Вот это новость. Я думала, он не способен на эмоции, кроме раздражения. — Ага, — Ник усмехнулся. — Сам удивился. Представляешь, бегает по этажу, требует у администратора ключ от твоей комнаты. Я думал, сейчас в 911 звонить начнёт. Пег фыркнула, но где-то под рёбрами всё-таки кольнуло что-то странное, непрошеное. Глупо, конечно. Просто… укол, будто кто-то невзначай коснулся места, которое давно уже болело. — Ничего, — пробормотала она, отворачиваясь. — Голова просто трещит. Ник шагнул ближе, смягчив голос: — Может, тебе отлежаться сегодня? — мягко предложил он, чуть наклонив голову, глядя на неё, — Мы справимся, честно. Ноа всё уже подхватил. Пег устало выдохнула, провела ладонью по лицу. Комната будто и правда давила, все эти стены, свет, даже ровное гудение кондиционера. — Я… останусь, — сказала она наконец, тихо, почти шёпотом. — Просто немного полежу… Ник кивнул, чуть смягчив улыбку. — Хорошая идея. Тебе и правда нужен отдых. Парень помедлил у двери, посмотрел на неё с заботой и беспокойством: — Тебе что-то нужно? Воды? Еды? Может, кофе принести? Пег покачала головой, стараясь улыбнуться, хоть и вышло слабо. — Нет, спасибо. Просто… посплю и всё пройдёт. Ник кивнул ещё раз, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. — Ладно. Тогда я пойду. Отдыхай, ладно? И не вздумай больше не брать трубку. У нас Ноа чуть не облысел от нервов. Она хмыкнула тихо, почти беззвучно. — Постараюсь. Ник улыбнулся, уже отходя: — Вот и договорились. Секунду она просто стояла, прислонившись лбом к дереву, чувствуя, как дыхание медленно выравнивается. Голова гудела, но где-то глубоко под этой болью, на краю сознания, всё ещё звенели слова Ника: «чуть не облысел от нервов». Он волновался. Пеги усмехнулась в пол, устало, но с каким-то теплом, которое тут же попыталась задушить.

***

Ник вышел из лифта, зевая и потирая шею. В холле гудели голоса, и один из них был знакомый: раздражённый, резкий, с хрипотцой, которая всегда появлялась, когда Ноа злится. — Да я уже пять раз звонил! — срывался тот на администратора, наклонившись над стойкой. — И если вы сейчас же не поднимете кого-нибудь проверить… — Так, стоп! — Ник поднял руки, проходя между ними. — Всё, отбой. Ноа резко обернулся, взгляд тёмных глаз был настолько острый, словно он готов был укусить кого-нибудь прямо сейчас. — Где она? Ник фыркнул и махнул рукой. — На месте. Не мертва, не в коме и не похищена инопланетянами. У неё болит голова, ясно? Мигрень, говорит, дикая. — И? — Ноа всё ещё хмурился, не двигаясь. — И останется в номере, — спокойно ответил Ник. — Сказал ей, что всё под контролем. В холле на секунду стало тише. Ноа отвёл взгляд, сцепил руки за спиной, качнул головой. — Ясно, — глухо сказал он. Ноа понимал, что это логично. Ничего страшного. Голова болит, значит, она останется. Но внутри всё равно было ощущение, будто он где-то напортачил. Потому что, сука, конечно. После вчерашнего она бы с радостью день без него прожила. Йоаким махнул из-за кофейного автомата: — Парни, грузимся. Водитель уже ждёт. — Да, сейчас, — коротко бросил Ноа. — Минутку. Ник пожал плечами, явно решив не вмешиваться, и пошёл к дверям. Николас проследовал за ним, затем вышел Йоаким. Через пару секунд в холле остался только Ноа и дежурный администратор, всё ещё настороженно следящий за ним. — Эм… сэр, — нерешительно начал тот, — вам помочь чем-нибудь? Ноа на секунду прикрыл глаза, будто что-то обдумывал, потом тихо сказал: — Можете выполнить одну просьбу? Администратор выпрямился по стойке смирно. — Разумеется. Ноа посмотрел в сторону лифтов и, понизив голос, добавил: — В номер триста двенадцать, — сказал Ноа чуть тише, подаваясь вперёд, — принесите, пожалуйста, фруктовую нарезку, побольше. Ягод, яблок, всего, что найдёте, ладно? «Бред, Себастьян», — раздражённо подумал он. — «Ещё цветы закажи, чего уж мелочиться». Администратор кивнул, уже делая пометки. — Конечно, сэр. Что-нибудь ещё? Ноа на секунду задумался, потом вздохнул и добавил: — Да. Попросите, чтобы постучали мягко. Если девушка не ответит, просто оставьте под дверью, не тревожьте её. Он сунул руку в карман, вытащил смятый листок — чек, кажется, от тако — и взял у администратора ручку. Пару секунд колебался, потом быстро написал пару строк, небрежно, почти на бегу. — И вот это… — он аккуратно сложил бумажку пополам и протянул её мужчине. — Передайте вместе с подносом, ладно? Администратор взял записку, вопросительно взглянул, но не стал спрашивать. — Разумеется, сэр. — Спасибо, — коротко кивнул Ноа, бросив на стойку несколько купюр. — И, пожалуйста… без звонков, без «доставлено». Просто сделайте это. — Будет сделано. Ноа кивнул, натянул капюшон и направился к выходу, сунув руки в карманы. Секунда, и он уже растворился в прохладном воздухе улицы, раздражённо выдыхая. Фрукты, записки… Господи, что с тобой не так. Но, чёрт возьми, внутри от этой глупости почему-то стало чуть легче. Ноа повернулся, в последний раз окинув холл взглядом, и вышел с чувством, будто сделал что-то правильное. Пусть даже сам не понимал, зачем.

***

Вечером в номере стояла тишина, вязкая, как воздух после дождя. Пег лежала поверх одеяла, не включая свет, уткнувшись лбом в подушку. Когда в дверь тихо постучали, она сначала решила, что ей послышалось. Стук повторился, коротко, деликатно, будто кто-то не хотел беспокоить. Пеги нехотя поднялась, накинула халат и подошла к двери. На пороге стоял поднос: тарелка с фруктами, яркими, свежими, аккуратно нарезанными. Рядом — сложенная записка. Нахмурившись, Пег наклонилась и подняла бумажку. Почерк был немного небрежный. Не переусердствуй. Просто отдохни. N. Она несколько секунд просто смотрела на эти слова, потом выдохнула коротко, но с каким-то почти растерянным теплом. Губы сами собой дрогнули в лёгкой, уставшей улыбке.