Часть 8. Ты ведь не хочешь, чтобы тебе было больно?

Комната тонула в мягком, вязком, сонно-болезненном свете. Единственная лава-лампа на прикроватном столике булькала, отбрасывая на стены жирные красные и янтарные пятна. Они стекали по обшарпанным обоям, походя на засохшие потёки крови. Воздух стоял густой, тяжёлый, пропитанный табачным дымом настолько, что вещи пахли сигаретами даже после стирки. Сладковатый ароматизатор смешивался с дешёвыми благовониями с рынка. К аромату «манго-ваниль» примешивалась кислая нотка старого ковра и влажных труб в ванной. Голова слегка кружилась, будто от недосыпа. Или действительно от него. Пеги лежала на мятых простынях, когда-то белых, а теперь сероватых, с зацепками от чьих-то ботинок. Матрас под ними пружинил так, будто внутри давно сломалась половина пружин. Но она этого не замечала. Она смотрела на Мэтта. И всё остальное просто исчезало. Его светлые волосы казались почти белыми в этом красноватом свете, будто выжженными отбеливателем. Ресницы отбрасывали на скулы тонкие тени, придавая лицу хищную остроту. Он расслабленно лежал рядом, как кот, который поел и развалился там, где тепло. Одной рукой он лениво водил по её плечу, не ласково, а скорее так, будто проверял свою собственность. Но Пеги ловила каждое его прикосновение как глоток воздуха. — Мэтт… — её голос почти растворился в сладком дыму. — Я… я так тебя люблю. Он повернул к ней голову, но в его движении не было ни трепета, ни удивления, словно он слышал это уже сотни раз и просто ждал очередного признания. Уголок губ медленно пополз вверх. — Правда, детка? — протянул он, растягивая слова так же лениво, как выпуская сигаретный дым. Голос у него был низкий, чуть сиплый, тягучий, как густой туман в этой квартире. Пеги кивнула, дыхание сбилось. Ей казалось, что сердце перескочило куда-то выше груди и цепляется за рёбра. Комната вокруг будто расплавилась: и лава-лампа, и одежда, сваленная на стуле, и пустые бутылки на подоконнике, и разбитая кружка на полу, которую никто так и не убрал. За окном стучал ветер. Район был так себе: по ночам иногда слышались сирены, соседи громко ругались, а в подъездах гуляли сквозняки. Но всё это оставалось фоном, неважным шумом. Главное — он. Мэтт приподнялся на локте и склонился над ней, глядя сверху вниз. — Поедешь со мной? — неожиданно спросил он. — Серьёзно, Габ. Просто возьмём и уедем куда-нибудь. Она улыбнулась широко, ослепительно, наивно, как юная безмозглая девчонка. — Да. Конечно. Хоть завтра… Мэтт коротко рассмеялся и покачал головой, глядя на неё так, как смотрят на что-то милое, но глупое. — А как же твоя учёба, умница? Все эти лекции, сессии, твои заумные книжки… Пеги провела пальцами по его груди, чувствуя, как он расслабляется под её рукой, как её собственное тело откликается только там, где он позволяет. — Это неважно, — прошептала она. — Мне важнее быть с тобой. Мэтт чуть прищурился. В его взгляде не появилось ни тепла, ни удивления, ни хотя бы тени смущения. Только ленивое удовольствие… и что-то хищное, мимолётное, похожее на вспышку света в полумраке. — Вот так моя девочка, — сказал он мягко и наклонился, целуя её как всегда: со вкусом дыма, дешёвого виски и чего-то чуть горького. Пеги закрыла глаза, растворяясь в этом поцелуе, позволяя этому вкусу растечься внутри, как яд, от которого всё приятно немеет. И стены размазались, и лава-лампа потекла алыми пятнами, и мир стал маленьким, тёплым, замкнутым. Никаких мыслей. Никаких сомнений. Только он — его руки, его дыхание, его голос. И болезненно сладкая, безрассудная уверенность, что вот это и есть любовь. Что ради него стоит бросить всё. Что завтра само разрешится. Она не слышала, как за стеной кто-то хлопнул дверью. Не замечала, что его телефон мигнул чужим именем. Не видела холода в его взгляде, который не исчезал ни на секунду. Ей хватало того, что он рядом. Что он сейчас её целует. Что он улыбается — пусть не ей, а тому, как легко она сдаётся.

***

Уверенность в том, что это и есть любовь, продержалась недолго — ровно до того момента, когда спустя полгода входная дверь их квартиры не просто открылась, а с оглушительным хлопком ударилась о стену, будто её вышибли ногой. От удара по коридору прокатилось дребезжание: штукатурка осыпалась, а старое зеркало на кривом гвозде опасно подалось вперёд, едва не сорвавшись. Пеги резко вздрогнула, будто совсем рядом услышала выстрел. Мэтт едва не рухнул в прихожей. Он шатался, цепляясь плечом за косяк. В квартиру ворвался холод с лестничной клетки, а сразу за ним ударил тяжёлый, въевшийся запах: смесь спирта, застарелого пота и чего-то прогорклого, вроде дешёвого пива, пролившегося на одежду и так и не успевшего высохнуть. Даже красно-жёлтый свет лава-лампы, их единственного источника освещения, не смог скрыть тёмные провалы под его глазами. Тени на лице лежали рваными пятнами, как будто кто-то мазнул по нему грязью. Он был пьян. Наглухо, бесчувственно. Пег села на кровати, машинально прижимая к груди простыню. Матрас под ней тихо скрипнул, будто боялся издать лишний звук. Мэтт даже не заметил её. Просто прошёл мимо, словно через пустое пространство. — Где они? — его голос был хриплым, сорванным, и в нём не осталось ни капли той тягучей, ленивой сладости, которой он умел обволакивать её раньше. Он подошёл к старому комоду у стены — тому самому, что когда-то стоял у мусорных баков, а они притащили его домой, решив, что «на первое время пойдёт». На ящиках виднелись следы пальцев, тёмные круги от стаканов и следы пепла, въевшегося в лак. Мэтт так резко рванул верхний ящик, что дерево жалобно треснуло. Ящик вылетел и ударился об пол, рассыпав по комнате мелочь, чеки и старые записки. Монеты покатились под кровать. Пожухлая бумага осела на грязный коврик. Пег сжалась. — Что… что ты ищешь, Мэтт? — прошептала она, не узнавая собственный голос. Он звучал тихо, как будто шёл не из груди, а откуда-то из глубины живота. Он резко обернулся. Его глаза, мутные и налитые красным, смотрели не на неё, а сквозь неё. Так смотрят на стену, которая мешает пройти. Злость в них не мерцала — она в них застыла, въелась, как пятно, которое уже не вывести. — Бабки, Габ! — рявкнул он так, что звук отозвался в металлической сушилке для обуви у двери. — Где, чёрт возьми, деньги?! У неё пересохло во рту. Грудь сжало так, будто кто-то стянул её тугой верёвкой. Она знала, что этот момент рано или поздно придёт. Письма от управляющей компании, лежавшие в ящике, служили напоминанием о том, насколько шатким было их положение. Но ведь если бы она не заплатила… Они снова оказались бы на улице. Как тогда, когда они провели ночь на скамейке у станции метро, окружённые запахом бензина, смехом его друзей и её стыдливым молчанием. Это был их дом. Пусть грязный, прокуренный, с плесенью в углу, но дом. И она, наивная, по-прежнему верила, что стены, однажды появившиеся вокруг них, можно удержать. — Я… — дыхание сорвалось. — Я их потратила. Мэтт застыл. Пег продолжила, чувствуя, как дрожат пальцы: — Я оплатила счета. Нам пришло предупреждение… если бы я не заплатила, нас бы выселили завтра. Тишина рухнула на комнату тяжёлой плитой. Лава-лампа булькала где-то в углу — это был единственный звук. Мэтт шагнул к ней. Запах алкоголя обжигающе бил в нос, смешивался с запахом промокших носков, старых сигарет, дешёвого антиперспиранта, которым он всегда пытался перебить следы ночных тусовок. Его лицо было одутловатым от выпивки и от злости. Красные глаза сузились, в них горел неестественный, лихорадочный блеск. Он подошёл вплотную. Так близко, что Пег почувствовала, как его тёплый, ядовитый выдох обжигает ей щёку. — Ты что, тупая? — прошипел он, и эти слова ударили сильнее, чем крик. — Совсем охуела, сука?! Пег инстинктивно подняла руки, но не чтобы защититься, а чтобы успокоить его, объясниться. Но его рука, тяжёлая, неуклюжая от пьянства, врезалась ей в лицо. Удар был влажным, глухим, с каким-то липким звуком, как будто ударили по мокрой ткани. Мир перед глазами шатнулся, как бы провалился на секунду. В ушах взвыло, будто кто-то разорвал воздух. Щека вспыхнула пульсирующим, режущим огнём. Пеги машинально приложила к ней ладонь, чувствуя горячую, но будто совершенно чужую кожу. Спина рухнула на подушки. Матрас под ней жалобно скрипнул. Девушка тут же почувствовала солёный привкус на губе — то ли кровь, то ли слёзы, то ли всё вместе. Мэтт стоял над ней, тяжело дыша, раздувая ноздри, и даже не моргнул. — Ты чё возомнила о себе, а?! — заорал он так резко, что отражение лава-лампы в окне дрогнуло, словно пламя. Пустые бутылки на подоконнике задребезжали, одна накренилась и глухо упала на бок, медленно покатившись по пыли. В голосе Мэтта была ярость, искавшая любой повод вырваться наружу. — Мои бабки! МОИ! — он ткнул пальцем себе в грудь, но промахнулся, и его рука с силой ударила по комоду. — Ты кто такая, чтобы ими распоряжаться, сука ты тупая?! Он неуклюже навалился на неё всем телом, но с такой давящей тяжестью, что у Пег перехватило дыхание. Пальцы впились в её плечи, как железные когти, и боль прорезала тело горячей волной, заглушая звон в ушах от удара. — Ты здесь никто, сука! — слова сорвались с его губ, как плевок. — Ты не работаешь! Ты не приносишь сюда ни копейки! Ты живёшь за мой счёт! Мой! Всё моё! Поняла?! От каждого слова было больнее, чем от его пальцы. Её плечи горели, но самое страшное было внутри. Потому что он говорил то, что она на самом деле знала. Давно. Просто не смела признать. Её зависимость прилипла к ним незаметно, как табачный дым к занавескам. Так же тихо. Так же скверно. Так же безвозвратно. Мэтт смотрел сквозь неё. В его взгляде не было ни искры прежнего тепла, ни тени мальчишеской улыбки, от которой когда-то перехватывало дыхание. Только тупое, злое, жадное собственничество. Слёзы сами навернулись на глаза. Не от боли — от того, насколько легко он сейчас её ненавидел. Мэтт резко тряхнул её ещё раз — так, что голова мотнулась, а мир в глазах снова дёрнулся. Его пальцы с хрустом впились в ткань её ночной рубашки, будто пытались разорвать её вместе с кожей. — Сука! — рявкнул он. Он наклонился и впечатал свои губы в её губы резким, грубым, болезненным движением, больше похожим на укус, чем на поцелуй. От него разило виски, злостью, разбавленной дурью и оголёнными нервами. Это не было извинением. Не было лаской. Не было ничем, что она знала раньше. Он не целовал её. Он подавлял. Запечатывал её рот своим так, будто хотел, чтобы она замолчала навсегда. Пег зажмурилась, замерев между болью и ужасом. Она почувствовала, как внутри неё что-то хрупкое и тёплое, что она ещё недавно называла любовью, начинает ломаться с тихим хрустом. Мэтт вжал Пеги в мятые простыни с такой силой, что из её груди вырвался болезненный стон. Не медля ни секунды, он начал срывать с неё одежду. Всё было лишено той тягучей, ленивой нежности, которая была раньше. Пег было больно. Щека горела от удара, плечи ныли, а происходящее не было похоже на их обычную близость. Он небрежно раздвинул её ноги и резко вошел в девушку на сухую. Пег коротко вскрикнула, задыхаясь от боли и шока. Но Мэтт не обратил на это внимания. Он двигался, чтобы сбросить свою ярость, а не чтобы подарить ей удовольствие. Она терпела. Терпела эту грубость, дискомфорт, эту боль. В отчаянной попытке вернуть хоть какое-то подобие прежней близости она обвила его ногами, зажмурив глаза, и попыталась убедить себя, что это и есть любовь. Что это просто его способ показать, как сильно он её желает…

***

Это было зимой. Холод пробирался даже сюда, в эту затхлую комнату. Мэтт снова «угостил» её чем-то, что, по его словам, должно было «расслабить». Что-то сладковато-горькое, от чего язык немел, а пальцы теряли границы. Пег лежала раздетая на старом матрасе, который пах пылью и табаком. Тело не слушалось. Оно будто расплавилось, растеклось по простыне, вязкое, тяжёлое, как ртуть, которую невозможно собрать обратно. Стены вокруг то сжимались до размеров коробки, то исчезали, оставляя пустоту. Лава-лампа булькала в углу, её красные пузыри растекались по стенам, превращаясь то в расплывчатые пятна, то в пульсирующие тени. Это был не покой. Дурман. Нечто тянущее и глухое. Мэтт слез с неё. Его кожа блестела липким потом, светлые волосы были растрёпаны, а на лице застыла самодовольная, самоуверенная улыбка. — Вот так, детка, — выдохнул он, словно хвалил её. — Отдохни немного, и мы продолжим. Он поднялся, даже не думая о том, чтобы прикрыться, и вышел из комнаты. Пег услышала, как он громко, неуклюже чиркнул зажигалкой. Потом запах — резкий, плотный. Толстый косяк, который он закуривал, будто воздух был ему врагом. Пег попыталась поднять руку. Пальцы дернулись на миллиметр. Тело оставалось чужим — не мёртвым, но бесполезным, как сломанная машина. Её сердце стучало быстро, неритмично. Она попыталась вдохнуть глубже, но грудь стянуло. Только разум девушки сохранял холодность и частичную трезвость. Он регистрировал каждый звук, каждую тень, каждый хриплый вдох из коридора. Потом Мэтт вернулся. Но не один. — Габ, детка! — голос Мэтта был радостным, фальшиво-весёлым. — Смотри, кто пришёл в гости! Ты ведь не против моего друга? В дверном проёме стояла тень — слишком большая, чтобы быть безопасной и чересчур знакомая. Из тех людей, которых Мэтт называл «братанами», а она — угрозой. Том. В его ухмылке не было ничего доброго, только хищная жестокость. Пег лежала не в силах даже повернуть голову. Она смотрела на потолок, где красные и янтарные блики создавали иллюзию адского пламени. Том медленно подошёл к кровати и окинул девушку взглядом, полным похабного и едкого, отвратительного торжества. — Да ей, по-моему, вообще всё равно, — голос Тома был низким и насмешливым. — Даже если я её в задницу трахну. Ты её уработал, Мэтт. Слова дошли до сознания Пег. Она всё поняла. Мэтт предал её. Не в этот момент — задолго до него. Каждый раз, когда давал ей что-то, чтобы «расслабиться». Каждый раз, когда решал за неё. Каждый раз, когда уверял, что любит, а на деле просто пользовался её телом, её слепой влюблённостью, её зависимостью. Он использовал её. Как вещь, которую можно положить куда угодно, трогать как угодно и брать, когда удобно. Он распоряжался её телом так же легко, как бросал окурки на пол. Пег попыталась вдохнуть глубже, но грудь словно застыла, не подчинялась. Она захотела закричать, схватить простыню, закрыть себя, исчезнуть, но не могла. Тело не слушалось. Тело принадлежало не ей. И тут её ужас достиг предела. Том, всё ещё стоявший в дверях, смотрел на неё с выражением, от которого у неё внутри всё рухнуло. Не заинтересованность и не смущение, а оценка. Рассматривал как вещь в грязной витрине. Он медленно обернулся к Мэтту: — Знаешь… — протянул он с мерзкой, самодовольной насмешкой. — Она красотка. И сиськи, что надо… а какая дырочка, сладкая прям. Пег услышала, как он тянет за пояс джинсов, расстегивая ремень. — Сотка, — сказал Том. — Я ещё это запишу. И дозу сверху. По рукам? Внутри неё что-то оборвалось. Как ржавый трос, который долго держался, но под последней каплей веса окончательно лопнул. Мэтт, который секунду назад ржал над чем-то своим, вдруг посерьёзнел. Он подошёл к кровати, даже не глядя на Пег как на человека. Навис над ней тяжёлой тенью и совершенно невозмутимо похлопал её по внутренней стороне бедра — не ласково, а так, будто проверял качество товара на витрине. — Ну уж нет, — лениво протянул он, глядя через плечо на друга. — Сотка — мало. Спиши долг, и мы в расчёте. Делай с ней что хочешь до утра. Мне насрать. Он сказал это буднично, ровно, без эмоций, словно торговался за старую мебель. Словно речь шла не о живом человеке, а о предмете, который можно сдавать в аренду. Пег лежала неподвижно. Немой крик поднимался в горле, распирал грудь изнутри, но не выходил, потому что горло не слушалось, а язык будто прирос к нёбу. Она чувствовала, как сердце растягивает грудную клетку, пытаясь вырваться наружу. Пеги смотрела на этих двух мужчин, обсуждающих цену её тела, её жизни, её достоинства, и впервые в жизни почувствовала себя мёртвой ещё до того, как они коснутся её. Том ухмыльнулся, наклонился к Мэтту и продолжил переговоры так, словно они и правда стояли на рынке и выбирали цену на подержанную технику, а не стояли над ней, живой, парализованной, понимающей каждое слово. Мэтт снова повернулся к ней и наклонился слишком близко. Он шлёпнул её по щеке, по которой только что скатилась одинокая, предательская слеза. — Ну же, детка, — протянул он приторным, липким голосом, от которого раньше у неё дрожали ноги, а теперь поднималась тошнота. — Расслабься. Он улыбнулся мягко, почти нежно, и от этой нежности стало хуже, чем от крика. — Ты ведь не хочешь, чтобы тебе было больно, правда? Его слова были тихими, но за ними стояло всё, что она уже знала. Он мог причинить боль, физическую или любую другую, и готов был делать это медленно, методично, если она «не подыграет». Внутри Пег что-то окончательно оборвалось. Перестало кричать. Перестало просить. Перестало надеяться. Она смотрела на человека, ради которого бросила всё, и понимала, что перед ней не любимый и не партнёр, а тот, кто решил, что имеет право собственности на каждый её вдох.

***

Пег вскочила так, будто её выдернули из ледяной воды за волосы, с рваным криком, который вырвался прежде, чем она успела сжать зубы. Тело дёрнулось, как от разряда. Девушка села рывком, и белое отельное одеяло бессильно сползло на пол. Первым, что она почувствовала, был липкий пот. Он стекал по затылку, шее, груди и пропитал футболку. Следом бесконтрольно задрожали губы, как от сильного холода. — Чёрт… — хрипло прошептала она, ладонью закрывая лицо. В виске рвано хлестнула тупая, давящая боль, точно чья-то ладонь только что снова ударила по коже. Тело всегда вспоминало быстрее, чем голова. Беспомощность, мерзкая и липкая, накатила волной, от которой по рёбрам холод пробежал. Грудь тут же сжалась до боли. Пеги сглотнула, тщетно пытаясь выровнять дыхание. Пальцы дрожали так сильно, будто сквозь них пустили разряд тока. Девушка рухнула обратно на подушки, смотря в белый потолок, как будто он мог её заземлить. Но вместо этого в голове вспыхнул другой образ. Его ладонь на её шее. Его дыхание у уха. Слова, произнесённые низко: «Пожалуйста что…?» И потом тот поцелуй. Неуместный. Внезапный. Бесполезно страстный. Таким не должен быть поцелуй, от которого её сердце проваливается вниз, а тело предаёт. Она резко выдохнула, как будто пытаясь выгнать это воспоминание наружу. — Вот чёрт… — обессиленно выдавила Пеги. От того, что в голове теперь жили два мужчины, ей стало хуже. Один — из гнилого, разлагающегося прошлого, которое она годами закапывала в самые дальние углы памяти. Другой — из настоящего, опасный тем, что заставил её почувствовать то, чего она не готова была чувствовать. Они столкнулись в ней, и внутри всё взорвалось болезненной какофонией. Пег зажмурилась так сильно, что заболели веки. Она пыталась вычеркнуть из памяти то, как сердце сорвалось в пятки, когда Ноа наклонился к ней. Пыталась отрицать, что её тело отозвалось слишком похожим образом, как когда-то… На то, что она запретила себе чувствовать. Но воспоминания не уходили. Они сидели в груди как пыль, которая забивается в лёгкие и мешает дышать. Пег провела ладонями по лицу — вверх, вниз, словно пытаясь стереть чьё-то прикосновение. Ещё один медленный, рваный выдох. Ещё один. Холод отельного номера слегка остудил её кожу, но дрожь не уходила. Тело не верило, что она в безопасности. И тогда девушка протянула руку к телефону. Экран резанул глаза своей яркостью: 7:47. — Прекрасно, — пробормотала она. Пора вставать, собираться. Пора снова натягивать кожу человека, у которого всё в порядке даже если внутри всё разваливается. Она медленно, осторожно поднялась, поставила ноги на пол. Одеяло набросила на плечи, словно оно могло помочь ей не рассыпаться. Глубокий вдох. Второй. Третий. Пеги повторяла их, как ритуал. Как будто каждый вдох мог собрать осколки того, что от неё осталось. — Вставай, — сказала она себе тихо. — Давай. В ванной девушка включила холодную воду, опёрлась ладонями о раковину, держа себя над пропастью. Её отражение было не готово к встрече: покрасневшие глаза, влажные пряди, след от подушки, и тонкая тень под взглядом, которая появлялась только после кошмаров. Пег смотрела на себя так, будто видела незнакомку, человека, который выжил там, где не должен был. И только через пару минут она начала приводить себя в порядок, с усилием вытаскивая себя из прошлого. Потому что если она не сделает этого сейчас, кошмар снова догонит. Снова поглотит. Снова станет реальностью. А она не могла позволить себе этого. Сегодня — точно нет.

***

Спустя полчаса Пег вошла в гостиничное кафе. Тёплый запах корицы, свежего хлеба и хвои ударил в нос так резко, что её чуть не скрутило: еда, уют и Рождество сейчас казались ей моральным преступлением. Праздничные гирлянды свисали со стен и барной стойки, миниатюрная ёлка в золотых шарах гордо стояла рядом с кофемашиной, а под потолком тихо играла джазовая версия Silent Night. Девушка поправила ворот светлого свитера — тот предательски натирал кожу — и машинально провела пальцами по шее, проверяя, не видны ли там следы событий ночи, которых не было наяву, но которые определённо ощущались в реальности. Подошла к шведскому столу, не глядя на других гостей, словно старалась слиться с обстановкой. На автомате взяла миску. Овсянка. Черника. Миндальные лепестки. Мёд. Стандартный набор человека, который отчаянно пытается сделать вид, что у него есть контроль над жизнью. Она уже тянулась за ложкой, когда за спиной услышала: — Доброе утро! Пег вздрогнула — достаточно сильно, чтобы ей самой это не понравилось, и тут же обернулась. Перед ней стоял Йоаким в мятой чёрной кофте, но с таким лицом, словно он проснулся, посмотрел на календарь, увидел сегодняшнюю дату и искренне в ней разочаровался. В руках у парня была тарелка с двумя тостами, смазанными таким толстым слоем клубничного джема, что теперь они напоминали торт. — Угу… доброе, — тихо отозвалась она. Йо с деловым видом давно сдавшегося диетолога посмотрел на её миску: — Правильный завтрак, — одобрил он и поднял свой тост. — А я, как видишь, позор группы здорового питания. Пег хмыкнула устало, но по-дружески. — Ты выглядишь… неважно. Йоаким приподнял брови, а потом вдруг рассмеялся. Немного виновато и слегка трагично. — Ох, да ладно, спасибо, что вообще узнала меня, — он так усердно потёр затылок, будто пытался отскоблить с него вчерашний вечер. — Мы вчера, если честно, охереть как перебрали. Пег недоверчиво подняла взгляд: — Насколько «охереть»? Йо трагически вздохнул и закатил глаза: — Ну… скажем так, я ничего не помню после того, как мы включили фильм «Звонок», — он показал пальцами кавычки. — И открыли бутылку виски. Пег медленно повторила: — Виски? — Да, — Йо скривился так, словно это слово причиняло физическую боль. — Тот самый, который Ник купил в каком-то вьетнамском магазинчике за углом. По акции. За полцены. Ничего подозрительного. Пег тихо протянула: — Да уж… кто бы мог подумать. Он тщательно потёр лицо ладонями. — Походу, он был палёный, — заключил он с философской обречённостью. — Реально палёный. Мы сейчас все умираем. Просто… пиздец. Парень налил себе стакан апельсинового сока, выпил залпом и сморщился так, будто проглотил целый лимон, вместе с коркой и кожурой. Понизив голос до конфиденциального шёпота, он наклонился к ней: — Эм… слушай… мы вчера ничего дикого не вытворяли? Ну, типа… не решили всей толпой вломиться к тебе в номер? Пег медленно, едва заметно приподняла бровь ровно на одну микросекунду — по всей видимости, это было всё, что осталось от её саркастического диапазона. «Ну… один всё-таки вломился ночью. Лучше бы толпой. Хоть объяснение было бы логичным», — мельком успела подумать Пег, пока Йоаким глотал апельсиновый сок. Иногда мозг подкидывал такие идиотские мысли, что ей хотелось попросить у себя возврата средств. Но теперь хотя бы стало понятно, почему Ноа появился у её двери вчера таким… ну… таким… Не то чтобы она считала, что он в целом бывает «в себе», но с добавлением алкоголя он явно вывалился из реальности ещё дальше обычного. Йоаким тем временем продолжал мучительно морщиться, а она мысленно добавила: «Да, ну конечно. Похмелье. Прекрасно. Всё равно лучше, чем думать, что он был трезвый, когда…» Она оборвала мысль, прежде чем ты успела окончательно сформироваться. Йо уже показывал подбородком на столик у окна: — Подсядешь к нам? Мы там. Если сможешь вытерпеть трёх страдальцев. Николас вообще не поднялся, и мы его оставили. Но он шевелился, вроде жив. Пег на секунду застыла. О, как она не хотела. Ни на грамм. Самая малюсенькая часть её души просто кричала: «Пойди в номер, закрой дверь, и всё. Занимайся работой». Но, к сожалению, она была взрослой женщиной, и избегать работодателя было крайне плохой идеей. Музыканты не должны страдать из-за её личного бардака. Да и сама она ненавидела непрофессионализм. Особенно свой. Пеги уже открыла рот, чтобы отказать, но язык сам выбрал компромисс: — Хорошо, — сказала Пег ровно. — Только кофе возьму. — Да давай я сделаю! — тут же отозвался Йоаким, будто ему дали шанс спасти мир. — Всё равно за кофе иду. Какой тебе? Пег сжала ложку чуть сильнее, чем следовало. Металл охладил пальцы и помог собраться. — Капучино. На растительном молоке. И… немного корицы, если можно. Йо козырнул так, что в другой ситуации она бы рассмеялась: — Будет сделано, мадам! Девушка направилась к столику, где сидели двое самых страдающих от похмелья мужчин в радиусе пяти миль. Пока она шла, в голове мелькнуло: «Интересно, если бы врачи увидели их сейчас, они бы предложили им реанимацию или святую воду?» Ник поднял голову первым. Выглядел он так, будто ангел явился к грешнику, но слишком поздно. — О-о-о, привет… — простонал он и тут же уткнулся лбом в ладонь. — Полагаю, утро не доброе, да? Пег поставила свою миску и аккуратно села, будто боялась нарушить царившую за столом экосистему. — Для кого как. Но ты, Ник, выглядишь так, будто нуждаешься в священнике. — Не… — Ник покачал головой и зажмурился. — В пакете для блевоты. И в таблетках. И… — он потёр глаза, — и в новой жизни. Пег открыла рот, чтобы поддеть его ещё, но взгляд сам собой скользнул в сторону Ноа. Тот сидел так же, как и выглядел — как… развалина. Телефон в руках, локти на столе, тёмные волосы взъерошены. При её появлении он поднял глаза. Очень медленно. Лицо Ноа было не просто бледное, а сероватое, и всё равно он выглядел лучше всех. Раздражающе. Как всегда. Пег, не успев напугаться собственных слов, выпалила: — А у тебя как дела? Ноа хмыкнул. Он медленно отложил телефон. Посмотрел на девушку, но не колко, а как-то… виновато. Так, что внутри у Пег что-то дёрнулось в неприятном, болезненном месте. Он помнит — это было ясно без слов. И… кажется чувствует себя идиотом? Но выразить это? Показать? Да пожалуйста, вот вам пустая витрина с целым ничего в наличии. — Главное, как у тебя, — сказал он негромко. Пег мгновенно напрягла пальцы на краю тарелки ровно настолько, чтобы контролировать эмоцию. Мышца на скуле чуть дёрнулась, но она сдержалась. — У меня… обычный рабочий день, — сказала она сухо, пожав плечами. — Как видишь. И села чуть ближе к Нику, буквально на пару сантиметров, словно возводя стену. Ноа кивнул, но промолчал. Не ухмыльнулся, не огрызнулся и даже не отшутился. Просто смотрел на неё секунду-другую будто бы говоря: «Да, я облажался, но я не умею об этом говорить». Потом он отвёл взгляд, и почему-то от этого стало ещё хуже. Ник тем временем вздохнул и встряхнул головой, тут же от боли зажав виски обеими руками: — Кстати… по работе. Чё у нас сегодня? Я вообще будто выпал из всех дат. Ни хера не помню, блять… Пег фыркнула: — О, да, очень заметно. Она положила телефон на стол и стала похожа на учителя, собирающегося зачитать детям оценки за четверть. — Всё расскажу, как придёт ещё один зомби. Если никто не умрёт раньше. — Не обещаю, — простонал Ник, и голова глухо шлёпнулась на стол. В эту секунду Йоаким торжественно поставил перед Пег большую кружку: — Капучино, растительное молоко, корица. Он гордо оглядел их троих и плюхнулся на место возле Ноа. Тосты в тарелке Йо уже превратились в хлебный суп, но он явно не собирался это признавать. Ноа же вновь бросил взгляд в сторону Пег. Он проверял, всё ли нормально, злится ли, ненавидит? Заговорит ли ещё с ним? И это было именно тем, что делало всё хуже. Он сидел, сутулившись, локтём упершись в стол, а внутри у него всё мерзко крутилось, как будто в желудке кто-то включил функцию «пюрировать в кашу». И никакие таблетки от похмелья здесь не помогали, потому что боль была не алкогольная. Жгло вчерашнее. За то, как он сорвался, за то, как потянулся к ней, зажимая у стены, как будто забыл все правила приличия, которым его когда-либо учили. За поцелуй. Поцелуй, «которого он не хотел». Да-да, конечно. Потрясающе. Оскара ему, блять. На самом деле кому он врал? Хотел так, что ладони до сих пор жгло, будто они всё ещё помнили её талию. Её тепло и дыхание, которое коснулось его губ. И самое отвратительное, что в тот момент он хотел ещё больше, когда она дрожала. А потом… Слёзы. Ноа не заметил, когда они появились, но сразу понял, что они текли из-за него. И вот тогда тошнота ударила так, что он чуть не согнулся пополам. Потому что он повёл себя как… тот тип мужчины, которому он бы с удовольствием прописал в челюсть. Которого он ненавидел бы изо всех сил и которым он поклялся бы никогда не стать. А теперь он сидит здесь и делает вид, что не прижимал её бедром к стене. Не целовал её так, будто у них было десять секунд до ядерного апокалипсиса. Что она не расплакалась, когда оттолкнула его, а он не стоял потом в коридоре, дыша так, будто грудь собиралась взорваться. Сука… Ноа опустил глаза в стол так резко, будто таблетка от похмелья встала ему поперёк горла. Хуже всего, что желание на утро никуда не ушло. Он снова почувствовал прямо сейчас, за этим чёртовым столом, как хочется подойти. Извиниться. Схватить её за запястье, услышать, как её голос дрожит на его имени. Стать ближе не насильно, не пьяно. По-человечески. Но всё это было фантазией идиота. Пег сидела напротив: собранная, холодная и деловая. Он снова мельком взглянул на неё и едва не скривился от того, насколько ненавидел себя в этот момент. Девушка, ощутив взгляд, отвела глаза и уткнулась в список задач. Вот только её сердце, чёрт подери, стучало чаще, чем следовало. Она не хотела этого. Он не имел никакого права на это. И оба знали. Оба чувствовали, хоть и делали вид, что всё это ничего не значит. Хотя означало всё. Какое-то время Пег листала расписание в телефоне, прикусывая губу в том механическом, почти медитативном движении, которое она делала, когда пыталась заглушить эмоции. Свет от экрана отражался в её глазах, делая взгляд более острым, сосредоточенным, чем на самом деле была она сама. Ник наклонился ближе, щурясь так, словно пытается прочитать будущее: — Ну и что дальше? — сипло выдавил он. Пег перевела взгляд на заметки. — Так… эм… до Нью-Йорка около шести часов. Если трафик не ёбнется. — Отлично… — Ник закатил глаза. — Я хоть высплюсь, бля… Пег хмыкнула коротко, устало, но с оттенком привычной иронии, которая обычно удерживала мир вокруг неё от развала: — Угу. Есть шанс воскреснуть к вечеру. Она снова провела пальцем по экрану: — Потом заселение в отель, вы уже были там прошлый раз… Завтра выходной, только интервью в радиостудии. Там же маленькое выступление. Йоаким, не поднимая головы от своего странно-размокшего тоста, пробормотал: — Ммм, в студии выступаем? — Да, — так же сухо ответила Пег. — И послезавтра концерт. Площадка больше, значит пиротехника, двойной свет. По сути, три дня мы будем там, но дел… — Да ладно тебе, — перебил Йо, откинувшись назад, пытаясь выглядеть живым. — Мы же ещё хотели мерч отфоткать. Верно, Ноа? Ноа поднял взгляд от телефона так медленно, будто возвращался с другой планеты, и Пег почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. — Мм? А. Да. Фотограф… — он будто забывал слова. — Надо позвонить. Ник оживился внезапно. — А нахера фотограф? У нас же есть Пеги! Она же раньше фотографией занималась! Пег замерла. Буквально. Рука сама дёрнулась к рукаву свитера — это был её жест, когда она чувствовала себя обнажённой на эмоциональном уровне. — Я… не то чтобы занималась, — сказала она ровно, но чуть тише. — Это было… очень давно. — То есть прям умела? — заинтересовался Йо, как ребёнок, нашедший в коробке сюрприз. — Объективы, свет, вот это всё? Пег потупила взгляд. Сердце отбило неприятно громкий удар в груди. — Ну… немного. Потом бросила. — Ох, нихера себе, — присвистнул Йо. — И молчала? Она пожала плечами, пытаясь казаться равнодушной: — Это было в прошлой жизни. Неважно. Ноа бросил взгляд и в нём было что-то болезненно понимающее. Будто он и без объяснений знал, что «прошлая жизнь» — это не про профессию. Пег тут же уткнулась в расписание. Ник наклонился ближе, опираясь локтями о стол: — Так снимай нас! У тебя получится, я уверен! Пег не подняла глаз. — У меня нет фотоаппарата. И я давно не практиковалась… И в этот момент Ноа замер. Он перестал крутить телефон. Перестал двигать ногой. Перестал даже моргать на секунду. Он поднял голову. — Неважно, — проговорил он спокойно, но твёрдо. — Фотоаппарат достанем. В аренду или купим. Обработку я сделаю. Почему бы тебе не помочь нам? Он чуть пожал плечами и добавил: — Раз ты раньше снимала, уверен, у тебя есть вкус. Его голос был… мягким. Слишком мягким, чтобы Пег могла это спокойно вынести. Йо прыснул в кружку: — Осторожнее, Ноа. Щас ещё скажешь ей, что она талант, и всё, девушка подумает, что тебе что-то надо! Ноа фыркнул и, что хуже всего, не отвёл взгляд. Ник хлопнул по столу: — Давай, Пег! Это же просто съёмка! Пег подняла глаза и на секунду стала собой. Пег. Хрупкой. Чуть испуганной. — Ладно… — выдохнула она. — Но если вам не понравится… вы потеряете время… Йо махнул рукой: — Потеряем так потеряем. У нас времени дохуя. Ты впишешься идеально. Стол взорвался смехом. Громким, лёгким, спасительным. Однако Ноа не нравилось, что она сомневается, и не нравилось, что она считает себя недостаточной. И хуже всего: ему словно очень понравилось, что она стала настоящей хоть на секунду. Пег почувствовала этот взгляд под кожей, но отвела глаза первой. В груди что-то дрогнуло. Страх, да. Но и… что-то ещё. Непрошеное. Нежелательное. Невыносимо живое.

***

Автобус тронулся так мягко, что никто этого почти не заметил. За окнами проползали серые кварталы, влажные вывески кофеен, полосатые от дождя витрины, прохожие в пуховиках. Мир снаружи был мягким, хмурым, сонным, и салон автобуса постепенно подстроился под этот ритм, заполняясь тишиной. Первые пять минут все держались бодро. Настолько бодро, насколько способны люди, пережившие вчера выступление, ночь сомнительных решений и алкоголя, купленного там, где его покупать не стоит. Через тридцать километров Йоаким уже спал, завернувшись в капюшон так глубоко, будто пытался уползти внутрь собственной толстовки. Николас сидел развалившись, со всеми признаками человека, который думал, что ещё держится, но телефон выскользнул из рук, мягко стукнувшись о живот, и всё стало ясно. Через секунду он откинул голову на плечо Йоакима и отключился без малейшего сопротивления, тихо посапывая, как ребёнок, которого сморил мультфильм. Ноа уловил эту волну тишины последним. Он сидел спокойно ровно до того момента, пока кто-то сзади не начал храпеть. Тогда молча поднялся, прошёл по проходу, не глядя ни на кого, будто боялся встретиться глазами даже случайно, и ушёл в самый дальний ряд. Там, не раздумывая, занял сразу три сидения, рухнув на них телом, которое все равно не влезло. Он натянул капюшон почти до носа, спрятал лицо в тени, сложил руки на груди так, казалось, что во сне он собирался держать оборону. И уснул. Остался только тёмный силуэт, вытянувшийся на сидениях, и медленный, ровный выдох, едва слышимый под гулом мотора. В его неподвижности было что-то упрямое, тяжёлое, как будто он спал не для отдыха, а чтобы провалиться туда, где можно на время перестать быть собой. Пег сидела чуть в стороне, у окна, аккуратно пристёгнутая, будто это могло удержать её от собственных мыслей. Она держала телефон на коленях, но давно перестала читать расписание, просто смотрела на отражение экрана, в котором проплывали блеклые силуэты домов. Рядом спали трое мужчин, каждый со своей историей вчерашнего вечера, а в дальнем ряду лежал четвёртый — тот, с которым она не могла позволить себе даже случайного взгляда. Пег отвернулась, устроилась у окна, стянула пальто, поджала ноги, свернувшись в кресле почти по-кошачьи. Взяла книгу, раскрыла на закладке. Пальцы чуть дрожали, но не от холода, а от того, что за последние сутки её нервная система работала, кажется, без выходных. «Любовь на краю тропического шторма». Да, именно это… Подарок единственной знакомой, которую она умудрилась завести в Лос-Анджелесе — забавной бариста Эми, болтушки, которая три раза поздравила её с «милейшим лицом» и каждый раз наливала кофе бесплатно. В последний день перед отъездом Эми сунула ей книгу в руки, подмигнула и сказала: «Тебе нужно хоть что-то для души, читай, там диалоги смешные». Пег тогда усмехнулась. А вот сейчас она открыла роман… и уже пожалела. Обложка была настолько идиотской, что казалась издевательством: полуголый мужчина с прессом уровня «Photoshop», шторм на фоне, ураган, волны, и женщина, заламывающая руки, будто вот-вот упадёт в обморок. Но первые две главы были терпимыми. Лёгкими. Глуповатыми. Безопасными. Мозг отдыхал, отключаясь от реальности. Потом начались диалоги. И Пег сразу пожалела, что не взяла в дорогу что-нибудь вроде инструкции по эксплуатации автобуса. Там, по крайней мере, меньше драмы. — «Я ухожу навсегда!» — читала она глазами, слыша этот визг в голове. — «Но ты же моя судьба, Скайлар!» — отвечал капитан яхты, который явно был идиотом с хорошим прессом. Пег выдохнула медленно, закатывая глаза так глубоко, что действительно почти увидела свой собственный мозг. — Господи… — пробормотала она, прикрыв лицо рукой. Она попыталась читать дальше, но буквы начали плыть. Слова стали тянуться, как жвачка, сюжет растекался так же уверенно, как Ник утром по столу. Мозг выразил протест, поднял белый флаг и тихо умер где-то на пятнадцатой строчке. Пег закрыла книгу, хлопнув ладонью об обложку, крепко, с выражением глубокой личной обиды, и положила её рядом, подальше от лица, словно опасаясь, что вот-вот со страниц вылезет загорелый капитан и продолжит кричать про судьбу прямо в салоне автобуса. Она перевела взгляд на парней и едва не рассмеялась вслух. Йоаким съехал на бок так, будто тесно прилегал к сиденью не по своей воле, а по законам гравитации. Капюшон скрывал пол-лица, и в итоге было непонятно, где заканчивается человек и начинается свёрнутая ткань. Ник, прижимавшийся к нему плечом, едва слышно посапывал, в меру жалобно и умилительно. Когда он во сне дёрнул ногой, Пег не смогла не представить его щенком, которому снится, что он догоняет огромную, невероятно вкусную сосиску. Николас почти горизонтально лежал на соседнем сиденье, растянувшись так, будто пытался своим телом занять максимальную площадь поверхности. Телефон лежал у него на животе — откровенный индикатор дыхания, как какой-то странный, похмельный метроном. А в дальнем ряду, вытянувшись на двух сидениях, лежал Ноа. Пег поймала себя на том, что смотрит на него чуть дольше, чем на остальных. Всего пару секунд, но этого хватило. Она прикусила внутреннюю сторону щеки, подавляя улыбку, и всё-таки не удержалась — тихий смешок скользнул по её губам. Мумия Тутанхамона. Один в один. Только ему, пожалуй, не хватало золотого саркофага, пары факелов по углам и таблички «НЕ БЕСПОКОИТЬ ДО СУДНОГО ДНЯ». Он лежал так неподвижно — руки на груди, капюшон закрывал половину лица — что если бы не едва уловимое посапывание, Пег наверняка бы решила, что его действительно можно выставлять в музее, где посетителям регулярно напоминают «не дышать рядом с экспонатом». Она сдержанно хмыкнула губами, чтобы эта сонная братия не проснулась от лишнего звука, и снова отвернулась к окну. Снаружи тянулась полоса серого неба, немного дождя, немного пустоты, зато никакой драмы. В салоне никто не шелохнулся. Впервые за долгое время Пег почувствовала себя… если не спокойно, то хотя бы там, где никто её не трогает. Спустя час Пег вздохнула, разблокировала телефон и пролистала рабочие чаты. Технари спорили о чемодане с переходниками, обвиняя друг друга в том, кто последний его видел: «Я его оставил у сцены», «Нет, я видел, как Тревор тащил его к пульту», «Тревор говорит, что не трогал». Площадка в Нью-Йорке написала: «Есть нюанс с электричеством, но всё решаемо». Пег закатила глаза. «Нюанс» в их лексиконе обычно означал то, что в зале могла одновременно работать либо пиротехника, либо половина света, но не то и другое. Она уже готова была набрать ответ, когда телефон снова завибрировал. Уведомление из общего тур-чата — того хаотичного, где тусовались музыканты, технари, звукари, пара водителей и два менеджера, включая её. Брайс: Ребят, смотрите, чё в тиктоке нашёл. Бляяяя))) Пег нажала. Открылась картинка, и она чуть не закашлялась. На фото был Ноа. Один из кадров с их недавнего концерта: тот момент, когда он стоял в профиль, в свете прожекторов, с микрофоном у губ, с чуть опущенным плечом, с этим своим холодным, сосредоточенным взглядом в зал. Только фанатки постарались на славу. На фото были огромные розовые сердечки вокруг его головы, сияющие блёстки, будто кадр посыпали сахаром, ангельские крылышки, конечно, зачем-то, а поверх всего — текст в стиле школьных открыток, где девочки пишут про своих «крашей». «Мой мужчина встал на сцену — и весь мир остановился 💖✨» И в уголке: «я бы хотела быть его микрофоном 😭💖» Пег таращилась на эту катастрофу секунд десять. Не дыша. Потом медленно подняла глаза на реального Ноа, который лежал в дальнем ряду, раскинувшись на сидениях. Она тихо хмыкнула. Полусонный Николас, даже не открывая глаз, пробормотал что-то нечленораздельное: — … о боже… Йоаким глухо выдал, словно вещал из другого мира: — По-моему, ему фанатки делают больше контента, чем лейбл… И оба снова провалились в сон, будто вовсе и не просыпались. Пег покачала головой, закрыла чат, но телефон сразу дрогнул снова. Адам Ф.: Ну как там у вас дела? Они хоть живые? Пег посмотрела на всех этих расслабленных, перекошенных, растянувшихся мужчин, на Никa, который только что во сне фыркнул и едва не свалился с сиденья, и тихо хмыкнула.

Пег:

Живые громко сказано. Они все с похмелья вырубились. Наверное, это нормально?

Ответ не заставил ждать. Адам Ф.: Звучит как идеальное утро в туре. Она прикусила губу и набрала:

Пег:

А ты как? Ты где вообще?

Пауза. Пег нахмурилась, посмотрела на экран. Она уже решила, что Адам просто пошёл за кофе или разговаривает с анестезиологом. Экран мигнул. Адам Ф.: Я в клинике. Завтра операция. Честно? Не знаю, как пойдёт восстановление. Док сказал, что ногу нельзя будет нагружать минимум месяц. А у ребят после Рождества ещё и выступление под Новый год. Скорее всего… меня придётся заменить. Пальцы Пег замерли над экраном. Рука опустилась сама по себе, как будто кто-то перерезал ей внутренние нити. Она не хотела этого. Никак не хотела. Не хотела брать весь тур на плечи одна. Не хотела быть единственным менеджером для этих людей, для этого хаоса, для Ноа. Не хотела снова влезать туда, где каждая ошибка превращается в катастрофу. Но Адам… Адам, который всегда был рядом, всегда поддерживал, всегда мог сказать нужное слово даже через экран. Адам, который не просил её ни о чём. Просто поставил перед фактом. В груди что-то упало. Она закрыла глаза. Пальцы дрогнули над экраном. Она набрала короткое сообщение, единственное, которое могла вынести:

Пег:

Рано загадывать.

И сразу же заблокировала телефон, словно боялась увидеть, что он ответит. Как будто любая его фраза могла сделать это решение окончательным. Автобус продолжал ехать по серому шоссе, бесконечному, прямому, глухому. Парни спали. Салон дышал равномерно, как один огромный организм, и тишина была такой плотной, что звенела. Но внутри Пег что-то медленно опускалось вниз. Предчувствие, что скоро всё встанет с ног на голову. Она откинулась на сиденье, прижалась виском к холодному стеклу и тихо, почти выдохом, повторила: — Рано загадывать… Но от этого легче не стало. Ни на грамм. К шестому часу пути автобус наконец выкатился на большую развязку, ведущую к Нью-Йорку. За широкими окнами потянулись дороги, развешанные над шоссе, рекламные щиты, серые балки мостов. Город словно вытягивал к ним свои бетонные руки, но внутри салона ещё царил мир мёртвого покоя. Парни начали оживать не сразу, а по очереди, будто кто-то где-то включал их по таймеру. Сначала Ник дёрнулся, попытался перевернуться и ударился локтем о стойку сиденья. — Ай… чёрт… где я? — пробубнил он и сощурился. Через мгновение голову поднял Йоаким. Пару раз отстранённо моргнул. Николас же сел так резко, будто невидимая рука подтолкнула его снизу. — Я жив? — спросил он хрипло. — А мы вообще ехали? Пег лишь мельком бросила на них взгляд, перелистнув сообщение на телефоне. — Шесть часов, если что, — сказала она сухо. — Вы их проспали полностью. Из дальнего ряда раздалось нечто вроде мычания. — Мгх… Это был Ноа, недавно похожий на Тутанхамона в эпоху покоя, теперь же больше напоминавший того же Тутанхамона, только поднятого слишком рано на археологических раскопках. Даже не раскопали, просто вытянули на свет. Водитель свернул на заправку, и автобус остановился с мягким шипением колёс. Двери открылись, впуская внутрь запах бензина, морозного воздуха и дешёвого кофе из автомата. Парни выбрались наружу один за другим, шатаясь на полусогнутых ногах, словно заново учились ходить. — Господи… свет… — Ник прикрыл глаза рукой, морщась. — Это что, утро? Вечер? 2077 год? — Николас с хрустом потянулся. Йоаким стоял, привалившись плечом к борту автобуса, и пытался привести в порядок волосы и шею одновременно. Казалось, обе части тела протестовали против пробуждения. А Ноа… Он не сказал ни слова. Просто взял бутылку воды, открутил крышку и без всякого предупреждения плеснул себе половину прямо в лицо. Вода ударила по коже, стекла по капюшону, по воротнику толстовки, по щекам. Он даже не попытался вытереться. Моргнул два раза и ещё раз опрокинул бутылку себе на голову. Вторая струя поползла под ворот, пропитывая ткань у шеи. Он стоял неподвижно. Ник, выходя из забегаловки с бумажным пакетом, остановился и уставился на него, открыв рот на долю секунды. — О, отлично… — он зевнул так широко, что хрустнула челюсть. — Ты живой вообще? Или нам уже скорую вызывать для… э-э… этого? Он обвёл рукой Ноа целиком, словно оценивая подозрительный объект, не совсем уверенный, есть ли внутри признаки жизни. — Живой. Наверное, — коротко и хрипло выдохнул Ноа. Ник понимающе кивнул и сунул ему стакан кофе. — Держи. Пока снова не умер. Жирные пакеты в руках у ребят шуршали, пахли картошкой, буррито, куриными стрипсами и чем-то, от чего желудок мог объявить забастовку. Все четверо сгрудились возле автобуса, жуя фастфуд с видом людей, которые одно время спорили со смертью и выиграли вничью. Ник уронил кусочек картошки и лениво посмотрел на него, оплакивая потерю. Николас ел тако, скручивая обёртку так медленно, как будто это был сложный инженерный процесс. Йоаким, казалось, был единственным, кто мог нормально существовать: стоял, прислонившись к борту, ел сэндвич и даже был похож на человека. Даже мокрый, молчаливый Ноа с буррито в одной руке и кофе в другой жевал медленно, задумчиво. Казалось что между укусами он решал мировые проблемы. Пег в этот момент забралась обратно в фургон и открыла свой контейнер с салатом. Нормальная еда: зелень, курица, ничего общего с тем гастрономическим безумием снаружи. Она неторопливо ела, наблюдая через окно, как парни стоят на морозном воздухе, медленно оживая под светом тусклого заправочного неба. Всё ещё лохматые, всё ещё мятые, всё ещё полуживые, но живые, пусть просто по определению, а не по состоянию. И почему-то это зрелище, эта смешная, нелепая картина восстановления, внезапно согрело её чуть больше, чем горячий кофе.

***

Они въехали в Манхэттен уже под вечер, когда небо было густо-фиолетовым, а стеклянные фасады домов сверкали как огромные холодные экраны. Движение стало плотнее, шумнее, и автобус буквально вкатился в город, будто тот втянул его внутрь своим гулом. У отеля водитель заглушил двигатель, и тишина внутри салона показалась чужой. Парни вышли почти бодрым строем — удивительно, как кофе, морозный воздух и перспектива нормальной кровати способны воскресить тех, кто два часа назад был похож на биологические отходы. Пег первой направилась к стойке ресепшена, паспорт в руке, голос спокойный, отработанный. — Добрый вечер. Заселение на три номера… Короткие щелчки клавиатуры, улыбка сотрудницы, пластиковые карточки — всё знакомо до боли. Она подписала бумаги, забрала ключи и обернулась к команде. Парни толпились в холле: кто растягивался, кто приглаживал волосы, кто просто пытался не выглядеть как человек, прошедший пытки. — Так, — она раздавала карточки. — Вот ваши номера. Ник схватил свою первым и широко зевнул. — Ну что… можно на ужин и потом часов двадцать поспать? — Ты уверенно поставил рекорд по лени, — хмыкнул Николас. Йоаким пожал плечами, уже набирая что-то в телефоне: — Я перекушу и пойду в зал. Размяться надо. Иначе завтра как бревно буду. — Удивительно, — сказал Ник. — У кого-то есть дисциплина. Я не знаю, что это такое. Пег едва заметно усмехнулась и закрыла папку. — Делайте что хотите. Сегодня вы свободны. Завтра увидимся на завтраке. В восемь утра. — ВОСЕМЬ?! — простонали Ник и Николас хором, будто она объявила им смертный приговор. — Не умерли же сегодня, переживёте и завтра. И да, — она подняла палец, — я шучу. Запись на радио у вас в пять вечера. Так что живите спокойно. Парни разбрелись: Ник и Николас — в ресторан, спорить, кто заслужил больше калорий; Йоаким — к лифту, уже составляя внутренний план тренировки. Через минуту вокруг осталось пусто. Пег медленно перекладывала бумаги местами, но не потому что это было нужно, а потому что руки просили делать хоть что-то. И тогда она услышала шаги. Очень знакомые. Ноа. Он подошёл ближе, чем требовалось, и остановился так, что ей пришлось чуть повернуть голову. Пег почувствовала, как что-то внутри неё сжалось, будто мышцы вспомнили то, что разум приказывал забыть. Его ладонь на её затылке. Его губы. Его дыхание. Её собственная рука, взлетающая и ударяющая его по щеке. Он и его «Пожалуйста, что…?» И то, как она дрожала. Пег оттолкнула воспоминание грубо, силой, но тело всё равно отреагировало быстрее, чем мысли. Она аккуратно взяла его карточку двумя пальцами, почти осторожно, будто держала не пластик, а что-то, что могло обжечь. Протянула ему. Не сразу отпустила. Плечи её застыли, поднявшись на долю миллиметра. Ноа принял карточку, вот только не сделал ни шага. Стоял, будто пытался придумать, что сказать, или решал, стоит ли вообще говорить. И это колебание было таким явным, что она почувствовала его кожей. Он хотел подойти ещё у автобуса. Хотел сказать что-то, когда они шли через холл. И даже у дверей Пег видела, как он остановился на секунду, притормозил, будто собирался заговорить, но передумал. Он всё это время колебался. Потому что хотелось извиниться. Не потому что он был уверен, что виноват. Он, честно говоря, в глубине себя не считал, что сделал что-то ужасное: ему казалось, она хотела его, она тянулась, она не отстранилась сразу. Но ему прилетело. Очень чётко и очень по делу. Значит… что-то он сделал неправильно. Что-то сказал не так. И он не понимал, что именно. А значит, нужно было выяснить. Наконец он вдохнул, поднял на неё глаза и сказал тихо, почти виновато, с той сдержанной честностью, которую он редко кому показывал: — Слушай… насчёт вчера… Пег резко покачала головой. — Нет. Он чуть приподнял бровь. — «Нет»? В смысле «нет» что? Пеги не ответила вслух, лишь коротко, одними глазами, показала в сторону холла. Ноа едва заметно повернул голову вбок. На диванчиках у стены сидели две девушки — те самые, кто «случайно» оказался в отеле ровно в тот момент, когда приехали они. «Случайно» в стильных худи, с идеально уложенными волосами, со свежим глянцем на губах. И, конечно же, обе «случайно» уткнувшиеся в телефоны. Слишком напряжённо уткнувшиеся. Пег уловила это краем глаза. Ноа тоже заметил, потому что фанатки раз в несколько секунд поднимали взгляд ровно туда, где стояли они. Смотрели расстояние между ними. На то, как он наклонился. На её сжатые плечи. Запах сплетен летал в воздухе. Ноа медленно моргнул, вернулся взглядом к Пег и чуть наклонил голову. В уголке рта дрогнула тень почти вымученной ухмылки. — Я что, поговорить с тобой не могу? — прошипел он тихо, так, чтобы слышала только она. — Это какое-то преступление? В голосе не было злости. Только усталость. Сомнение. И чуть-чуть задетого мужского самолюбия. Пег выпрямила спину. Сделала шаг назад, но не от него, а от ситуации. — Можешь, — шепнула она. — Но не здесь. Не когда уши вокруг. Она кивнула чуть в сторону, не поднимая головы. Ноа мельком посмотрел туда. В этот момент одна из девушек «случайно» сделала вид, что поднимает телефон, чтобы проверить время. Только вот экран был направлен на них. Другая притворилась, будто делает селфи, но камеру держала под слишком явным углом. И тут до него дошло: Пег не отталкивала его. Она защищала его репутацию. Его, а не свою и это ударило по нему странно. Одновременно тепло и больно. Он опустил плечи на долю миллиметра, будто это было микроскопическим «спасибо», которое он не сказал вслух. Но в то же время что-то в нём упрямо сопротивлялось. Потому что он хотел поговорить. Сейчас. Спросить, что он сделал не так. Объяснить, что он видел, как она тянулась к нему. Что он готов был… хотя бы попытаться быть аккуратнее. Что он помнил её слёзы и ненавидел себя за то, что довёл. Он не хотел откладывать. Но когда он снова посмотрел на этих двух «просто отдыхающих» девушек, на их блеск в глазах, он понял: любой жест, любое слово и завтра это окажется в сети, превращённым в драму года. Он сжал челюсть и посмотрел на Пег. Она опустила взгляд в папку, делая вид, что ищет документы: движения без смысла, но с целью дать себе время не распасться. Дышала чаще, чем обычно. Ноа медленно выдохнул, опуская взгляд. — Ладно, — сказал он тихо, почти резко, но не грубо. — Не здесь. Но нам нужно поговорить. Он развернулся. Сунул карточку в карман. Шагнул к лифтам. Когда прошёл мимо диванов, девушки замерли. Одновременно втянули воздух. Защёлкали чем-то — камерой? ногтями по экрану? — и зашептались так возбуждённо, что если бы он хоть на секунду оглянулся, то увидел бы, как одна из них уже набирает пост. Но он не оглянулся. Исчез за углом. Пег осталась стоять у стойки, только когда он исчез полностью, она позволила себе незаметный выдох — не облегчение, просто сброс накопленного напряжения. Она закрыла папку с документами так ровно и спокойно, словно всё произошло идеально в рамках рабочего процесса. Словно ничего, абсолютно ничего не было между ними вчера.

***

Вечером номер Пег был настолько тихим, что казался почти вакуумом. Мягкий тёплый свет лампы вырисовывал аккуратные круги на столе, ноутбук мерцал белыми таблицами, а она сама сидела, склонившись над бесконечными документами. Сметы. Тайминги. Райдеры. «Маленькие уточнения по электрике» — ага, привет, Нью-Йорк, мы знали, что ты не подведёшь. Пег работала сорок минут подряд без перерыва. Чай давно остыл, но она всё ещё машинально тянулась к кружке, не замечая ледяного вкуса. Телефон мигнул. Она даже не повернула голову, хотела сначала закончить строку в таблице, потому что иначе она собьётся. Потом всё-таки посмотрела. Ноа: Ты когда-нибудь видела Нью-Йорк? Она моргнула. Затем ещё раз. Он серьёзно? Сейчас? После вчера? После сегодняшнего холла? Девушка выдохнула и саркастично ответила:

Пег:

Не доводилось. А что? Ты карту города ищешь? Поищи в гугле.

Нажала отправить. Вернулась к ноутбуку. Но взгляд снова упал на экран. И сердце не ускорилось будто стукнуло специально: «Видишь? Ты видишь, что он пишет, да?» Ноа: Жду тебя на последнем этаже. Через двадцать минут. Надень что-нибудь тёплое. Пег уставилась на эту нахальную уверенность в каждом слове. — Ты… серьёзно?.. — выдохнула она пустому номеру. — После вчерашнего? Ты мне ещё и условия ставишь? Пальцы уже печатали:

Пег:

Ты офигел? Или ты серьёзно? После вчерашнего ты мне ультиматумы выставляешь?

Но она не успела нажать отправить. Экран мигнул. Ноа: Знаю, что ты хочешь меня послать. Она приоткрыла рот. Почти фыркнула и тут же получила следом: Ноа: Но я отказов не принимаю. Она открыла рот шире. Пауза доля секунды. И он добил: Ноа: Выбирай: или ты сама придёшь через двадцать минут. Или я приду к тебе в номер, и тогда я не уйду. У Пег передёрнулось всё внутри. От возмущения, вспышки чего-то опасно похожего на страх. От того, что часть её знала: он не шутит. И та же часть её понимала, что он не причинит ей вреда. Только проедет катком по её границам, просто потому что так устроен. Старые раны или нет — такие мужчины не спрашивают, они идут напролом. — Он свихнулся, — прошептала она и закрыла глаза ладонью. Или… он просто не привык, что его отталкивают? И не позволял ей снова спрятаться. Она вдохнула глубоко. Надо было просто плюнуть и не обращать внимание, но телефон светился на кровати. Она тянулась почти машинально, но вовремя поймала себя. Нет-нет-нет. Не она должна бегать по приказу. Не она должна что-то надевать. И не она должна выслушивать ультиматумы от парня, который вчера заставил её… слишком многое почувствовать. Пег взяла телефон. Повернула его в руке и отбросила его на кровать. Глухо, резко, так, что он подпрыгнул на подушке. — Ага, конечно, — выдохнула она, в голосе смешивались усталость, ярость и сарказм. — Ещё чё? Тапочки в зубах принести? Может, кофе на подносе? Или сразу на поводке прийти? Она фыркнула. — Придурок. Производитель ультиматумов. Твою мать… Пег откинулась на спинку кресла, скрестила руки и ещё пару секунд просто сидела, глядя в стену. Никогда прежде она так отчётливо не ощущала, что кто-то пытается её продавить. Она сидела и никуда не шла. Если он такой умный, то пусть сам думает, что с этим делать.