Часть 31. Просто друг

Солнечный луч настырно пробивался сквозь щель в тяжелых шторах, но Пег разбудил не свет, а монотонный шум воды из ванной. Ноа уже был на ногах. Она сонно потянулась, чувствуя приятную тяжесть в мышцах, и уже собиралась провалиться обратно в сон, как заметилa голубоватое мерцание на прикроватном столике. Ноутбук Ноа был открыт. Видимо, он работал ночью или ранним утром, пока она спала, и забыл закрыть крышку. Яркий свет экрана в полумраке комнаты резал глаза и мешал окончательно расслабиться. Пег со вздохом поднялась, намереваясь просто захлопнуть чертов гаджет, попить воды и лечь досматривать сны. Она подошла к столу, рука уже потянулась к крышке, но взгляд невольно зацепился за содержимое экрана. Сердце пропустило удар. В браузере было открыто не меньше двух десятков вкладок, и почти в каждой фигурировало её имя. Социальные сети, архивные упоминания, какие-то старые реестры... Ноа явно провел масштабное расследование. Пег замерла, чувствуя, как внутри всё холодеет. Она медленно перевела курсор, и её пальцы слегка дрогнули. Одна из вкладок, страница её сестры в Facebook, которую та почти не вела. Рядом, профиль матери. Фотографии десятилетней давности, какие-то личные посты, которые Пег сама предпочла бы никогда не вспоминать. Он не просто «гуглил» её. Он копал. Глубоко, прицельно, вытаскивая на свет детали её прошлого, о которых она не рассказывала даже самым близким друзьям, не то что парню, с которым они только начали что-то строить. — Что за... — прошептала она, не в силах отвести взгляд от монитора. В голове закрутились тысячи мыслей. Зачем? Чтобы проверить её? Чтобы найти какой-то компромат? Или это профессиональная привычка, знать о человеке всё, прежде чем впускать его в свою жизнь? Шум воды в ванной внезапно стих. Пег вздрогнула, осознав, что стоит посреди комнаты в одном белье, буквально копаясь в чужом (пусть и открытом) личном пространстве, пока её «досье» светится на весь номер. Она не понимала: злиться ей, пугаться или просто захлопнуть ноутбук и сделать вид, что ничего не видела. Но лица родных на экране жгли глаза, напоминая о том, что у Ноа теперь есть ключи от дверей, которые она держала запертыми годами. Наконец вышел Ноа, на ходу энергично взъерошивая влажные волосы белым отельным полотенцем. На его лице еще блуждала сонная, расслабленная полуулыбка, но ровно до того момента, пока он не поднял взгляд. Пег стояла у стола, подсвеченная мертвенно-голубым светом экрана, на котором во всю ширину красовалась фотография её матери десятилетней давности. Воздух в комнате будто мгновенно выкачали насосом. Ноа замер. Полотенце замерло в его руках, закрывая часть лица, и в наступившей тишине было слышно только, как капля воды сорвалась с его волос и громко ударилась о паркет. Пег не двигалась. Она не знала, что сказать: «Зачем ты это сделал?», «Как ты это нашел?» или просто «Кто ты такой?». В горле застрял ком, а пальцы, всё еще лежащие на краю ноутбука, мелко дрожали. Ноа медленно опустил руки. Его лицо, еще минуту назад открытое и домашнее, внезапно стало непроницаемым, как у того самого Какаши в маске. Он бросил влажное полотенце на кресло, оно приземлилось с тяжелым глухим звуком, и, не сводя с неё глаз, сделал шаг вперед. Потом еще один. Он остановился в полушаге, глядя сверху вниз прямо на экран, а потом перевел взгляд на её бледное лицо. Его зрачки были расширены, а челюсть плотно сжата. — Черт, — негромко выдохнул он, и в этом коротком слове было всё: и досада от того, что его поймали, и какое-то странное, мрачное облегчение. — Не так я хотел тебе это преподнести… Он протянул руку и, не глядя на клавиатуру, медленно, с тяжелым щелчком закрыл крышку ноутбука, погружая комнату в рассветный полумрак. Пег вздрогнула от этого звука, наконец обретая дар речи. — Зачем, Ноа? — её голос прозвучал тише, чем она планировала, но в нем отчетливо звенел холод. — Зачем тебе моя сестра? Моя мама? Ты решил составить на меня личное дело, пока я спала в метре от тебя…? Ноа не отвел взгляда. Он стоял так близко, что она видела каждую капельку воды на его плечах, и сейчас он совсем не был похож на того парня, который вчера ревновал её к аниме. — Так, ладно, — выпалил он, выставляя ладони вперед. — Первое, что я скажу: как в самом дешевом и паршивом кино, ты всё не так поняла. Хотя нет, понялa ты всё правильно, но мотивы... мотивы были светлыми, клянусь! Он начал мерить шагами небольшое пространство между кроватью и столом, едва не запутавшись в собственных ногах. — Короче. Второе. Нам нужно познакомиться с твоими родителями. В смысле, мне нужно. То есть... не то чтобы «нужно-нужно» в плане, хотя кто знает... нет, забудь! В смысле, мне нужно было понять, кто они, где они и как до них дотянуться, если что. Это звучит как угроза? Прости, это не угроза! — он замолчал на секунду, в ужасе осознав, какую чушь несет. Пег стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него так, будто у него только что выросла вторая голова. — Ноа, — медленно произнесла она, чеканя каждое слово. — Ты несешь абсолютный, несусветный бред. Какое «познакомиться»? Ты в своем уме? Ноа замер. Он резко остановился прямо перед ней, его взгляд снова стал острым, но теперь в нем была какая-то лихорадочная решимость. — Потому что Романова, Пег! — выкрикнул он, будто это имя должно было всё объяснить. — У неё есть план.  Пег застыла, ее пальцы судорожно сжали край стола. Слова Ноа долетали до нее как сквозь слой ваты. — Какой, к черту, план? — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё начинает мелко дрожать. — План «справедливость», — Ноа горько усмехнулся, не отпуская ее плеч. — Ей нужны свидетели. Кто-то, кто выйдет и скажет, что ты не «трудный ребенок», «неблагодарная дочь», что ты всегда была... ну, ты поняла. Она хочет разыграть карту семейной драмы, чтобы не дать окончательно смешать тебя с грязью. Пег резко дернулась, сбрасывая его руки, и отступила на шаг. Ее лицо стало белым, как мел. — Ты же знаешь... — голос ее сорвался на шепот. — Ты же знаешь, что я с ними не общаюсь. Годами. Они считают меня отбросом. Для них я позор семьи. Они ненавидят саму мысль о моем существовании. — Да, — жестко отрезал Ноа, шагнув следом за ней. — Они так считают. Но ровно до тех пор, пока не узнают правду. Пег, они знают, что тебя на самом деле подсадили на наркоту? Они знают, что тебя пичкали дрянью и заставляли трахаться с кем попало? Они знают, что тебя избивали? Они это знают?! Пег зажмурилась, чувствуя, как старые шрамы, и те, что на коже, и те, что глубже, начинают нестерпимо ныть. — Нет, — выдохнула она в пустоту комнаты. — Они ничего не знают. Они думают, я просто выбрала наркоту… — Вот видишь! — Ноа внезапно смягчился. Весь его боевой напор исчез, сменившись какой-то тихой, почти болезненной нежностью. Он снова подошел, но на этот раз не схватил ее, а просто осторожно коснулся кончиками пальцев ее щеки. — Послушай меня... Я знаю, каково это — не общаться с родными. Я знаю этот холод внутри, когда ты делаешь вид, что тебе плевать, а на самом деле просто боишься услышать их голос… Он замолчал, и в его глазах промелькнула тень, которую Пег раньше никогда не видела. — Никогда не поздно всё исправить, — тихо продолжил он, глядя ей прямо в глаза. — Вернее... нет, не так. Бывает поздно, Пег. Поверь мне, в моем случае уже чертовски поздно, я этот момент пропустил навсегда. Но ты... ты еще можешь. Ты еще можешь сказать им, как ты их любишь, несмотря ни на что. И, что важнее всего, ты должна услышать, что на самом деле они всё еще любят тебя. Я хочу, чтобы они стали твоим щитом. Но для этого они должны узнать, через какой ад ты прошла… Ноа прижал ее к себе, пряча ее лицо у себя на груди. От него всё еще пахло свежестью душа, но сейчас он казался самым надежным местом во всей этой безумной вселенной. Пег чувствовала тепло его кожи, все еще немного влажной после душа, и ритмичный стук сердца. Когда она наконец подняла голову, чтобы взглянуть на него снизу вверх, а разница в росте заставляла её едва ли не запрокидывать шею, в её глазах стояли слезы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Я понятия не имею, Ноа... — прошептала она, и её пальцы судорожно вцепились в его предплечья. — Как я должна им позвонить? Что сказать? «Привет, это Пег, та самая позорная дочь, меня тут чувак хочет уничтожить, защитите меня»? Господи, мы столько лет не общались... Сестра даже о свадьбе мне не сказала. Я узнала об этом из соцсетей. Как после такого вообще открывать рот? Ноа не отвел взгляда. Его лицо на мгновение исказилось от какой-то глубокой, застарелой боли, которую он обычно прятал. Он осторожно накрыл её ладони своими, согревая их. — Понимаю. Черт, я как никто другой это понимаю, — его голос стал глухим, почти сиплым. — Слушай... я вообще из дома в шестнадцать ушел. Просто хлопнул дверью и растворился. И когда матери не стало... поверь, я узнал об этом далеко не самым первым. Я даже не успел ничего сказать. Ни «прости», ни «люблю». Он замолчал на секунду, сглотнув ком в горле, и чуть крепче сжал её руки, возвращаясь из своих воспоминаний в их общий номер. — Слушай, не надо сразу звонить, если боишься сорваться, — мягко предложил он, заглядывая ей в глаза. — Давай просто... просто напишешь? Сестре или маме. Коротко. Просто «я здесь, я жива, нам нужно поговорить». Он сделал паузу, его взгляд стал более сосредоточенным, деловым, каким он бывал только во время записи трека. — Тебе нужно просто решиться на один чертов клик. Я буду рядом. Хочешь, буду сидеть под дверью, хочешь, буду держать тебя за руку, пока ты нажимаешь «отправить». Пег тяжело выдохнула, прикрыв глаза и на мгновение крепче прижавшись к его груди, будто стараясь впитать в себя хотя бы каплю его решимости. Груз прошлого, который она годами тащила за собой в одиночку, сейчас казался чуть менее неподъемным просто потому, что Ноа стоял рядом и не собирался уходить. — Да... — наконец тихо произнесла она, отстраняясь и смахивая непрошеную слезу. — Хорошо. Ты прав. Только... дай мне немного времени. Мне нужно привести себя в порядок, нормально позавтракать и просто... собрать мысли в кучу. Чтобы руки не тряслись, когда буду печатать. Я напишу, правда… Ноа посмотрел на неё с такой непривычной для него серьезностью и нежностью, что у Пег на секунду перехватило дыхание. Он осторожно притянул её за плечи и мягко, почти невесомо чмокнул в макушку, зарываясь носом в её всё еще влажные после сна волосы. — Умница, Пег, — прошептал. — Настоящая умница. Иди, приводи себя в чувство. А я пока закажу нам самый калорийный завтрак в этом отеле. Нам обоим сегодня понадобятся силы. Он отпустил её, но прежде чем она ушла в ванную, успел ободряюще подмигнуть: — И не забудь: если что, я всегда могу притвориться твоим личным телохранителем. С моим помятым видом после сна я сейчас выгляжу очень устрашающе. Пег слабо улыбнулась ему в ответ и, подхватив свои вещи, скрылась за дверью, чувствуя, как внутри, вопреки страху, начинает зарождаться странное чувство защищенности. Она больше не была одна против, у неё был свой «ниндзя», пусть и дурной, зато абсолютно преданный. Через некоторое время на столе между ними уже возвышалась стопка пышных панкейков, щедро залитых янтарным кленовым сиропом, и две чашки дымящегося кофе. Ноа, уже успевший натянуть свежую футболку, одной рукой управлялся с вилкой, а другой ожесточенно что-то печатал в телефоне, то и дело хмурясь и закусывая губу. Пег лениво возила кусочком теста по тарелке, почти не чувствуя вкуса. В её голове прокручивались сотни вариантов первого предложения.  «Привет, это Габи»? Слишком официально. «Мам, нам нужно поговорить»? Слишком пугающе. Каждое слово казалось тяжелым камнем, который нужно было столкнуть с горы. Ноа отложил телефон и внимательно посмотрел на неё, заметив этот отсутствующий взгляд. — Слушай, — он подался вперед, понизив голос. — Хочешь, я останусь? Забью на встречу с Мэттом, посидим тут, пока ты... ну, пока ты не нажмешь «отправить». Ты уже придумала, что написать? Пег наконец подняла на него глаза и слабо покачала гововой. — Нет. Ни черта я не придумала, если честно. Всё звучит либо как оправдание, либо как бред… Она сделала глоток остывающего кофе и, набравшись смелости, добавила: — И... Ноа. Послушай. Я бы хотела сделать это одна. Ну, ты знаешь... мне так проще. Если ты будешь сидеть рядом и ловить каждый мой вздох, я просто не смогу сосредоточиться. Мне нужно прожить этот момент тишины наедине с собой, прежде чем я впущу их обратно… Ноа замер с чашкой в руке. На мгновение в его глазах вспыхнуло желание возразить, защитить, проконтролировать, всё то, что он так неуклюже пытался делать ночью за ноутбуком. Но он быстро подавил этот импульс. Он видел, как она напряжена, и понимал, что сейчас его присутствие, при всей его поддержке, будет лишь лишним давлением. — Ладно, — кивнул он, ставя чашку на стол. — Я всё понимаю. Личное пространство, все дела. Без проблем. Он поднялся, подхватил свою куртку и ноутбук. Подойдя к Пег, он на мгновение задержал руку на её плече, слегка сжав его в знак поддержки. — Пойду тогда к Мэтту в номер. Мы там как раз хотели обсудить графики. Буду на связи каждую секунду. Если передумаешь или просто захочешь, чтобы я пришел и молча посидел — просто маякни, ладно? Он быстро поцеловал её в висок и, стараясь не оглядываться, чтобы не передумать, вышел из номера. Так Пег осталась в абсолютной тишине. Перед ней стояла тарелка с недоеденным завтраком и смартфон с открытым пустым чатом. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как комната вокруг будто расширилась, оставляя её один на один с самой большой проверкой на прочность в её жизни.

***

Пег мерила комнату шагами от панорамного окна до входной двери и обратно. Каждый шаг по мягкому ковролину отдавался в ушах глухим стуком сердца. Она то хватала телефон, то отбрасывала его на кровать, будто он был раскаленным слитком свинца. Ей нужно было просто нажать кнопку. Одно движение большого пальца. Сначала она открыла диалог с сестрой. Палец завис над клавиатурой, но перед глазами поплыли последние сообщения. Пег сглотнула вязкую слюну и закрыла вкладку. Нет, через сестру пробиться не получится, та выстроила вокруг себя стену из идеальной жизни, в которой не было места сестре-«отбросу». Она зашла в контакты, пролистала до буквы «О». Отец. Она знала, что это бесполезно. Последний раз, когда она пыталась прорваться к нему с чужого номера, он ответил ледяным, чужим голосом: «У меня больше нет дочери. Не звони сюда». И короткие гудки, которые до сих пор звенели у неё в голове каждую бессонную ночь. Он заблокировал её везде в мессенджерах, в банках, в самой жизни. Руки начали мелко дрожать. Пег подошла к столу, схватила стакан с водой, но так и не сделала глоток, поставив его обратно. — Давай, — прошептала она самой себе. — Ну же… Она снова открыла телефон и медленно, с каким-то болезненным трепетом, пролистала список до самого верха. В контактах, вопреки годам тишины и обид, до сих пор светилось нежное: «Мамочка ❤️». На аватарке стояло их общее фото, сделанное дома, за год до её ухода, они там обе смеются, на фоне рождественской ели. Она прижала телефон к груди, зажмурившись. Если мама не ответит или скажет то же самое, что отец... это будет конец. Это будет больнее любого удара от Тома. Пег сделала резкий, судорожный вдох и, прежде чем страх окончательно парализовал её, нажала на значок вызова. Телефон у самого уха казался невероятно тяжелым. Гудок... Она затаила дыхание, сжимая свободную руку в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Второй гудок... Ей казалось, что время в номере застыло. Она видела пылинки, танцующие в луче света, слышала свое прерывистое дыхание и этот бесконечный, мучительный звук ожидания на другом конце провода. Она уже была готова сбросить, решив, что это была плохая затея, как вдруг... Щелчок. Тишина. И далекий, такой знакомый, чуть хрипловатый голос, от которого у Пег подкосились колени: — Да, слушаю. — Мам…— сдавленно всё что могла выдала Пег в трубку. — Габриэлла..?! Пег вцепилась в трубку. Услышав это «Габриэлла?», она на секунду онемела. Она ведь сменила номер миллион лет назад, когда бежала от долгов и прошлого, мама не могла её узнать. Сердце пропустило удар: неужели она до сих пор хранит в памяти этот голос? Или просто надеется каждый раз, когда звонит незнакомый номер…? — Да... это я, мам. Габриэлла, — поправила она саму себя, не возвращаясь к своему рабочему имени, которое стало для неё броней. На том конце повисла тяжелая, гулкая тишина. Пег слышала, как мама прерывисто вздохнула. — Что-то случилось? — голос матери стал суше, в нем прорезалась привычная настороженность. — Габи... если ты звонишь попросить денег... — Нет! Нет, мам, — Пег зажмурилась, чувствуя, как по щеке катится первая горячая капля. — Эм... слушай. Я сейчас в городе. И, ну, ты знаешь... я тут по работе. И да, я работаю официально, мам. Клянусь. Я больше не употребляю... не знаю, в курсе ты или нет, но я чистая. В общем... Она собрала всю волю в кулак, заставляя голос не дрожать так позорно. — Я хочу увидеться. Нам надо поговорить, пожалуйста... Мать снова замолчала. Пег буквально кожей чувствовала, как та сейчас стоит, прижимая телефон к уху и борясь с желанием просто нажать «отбой». — Габриэлла... я не думаю, что это хорошая идея, — наконец тихо произнесла мать. — Отец... ты же знаешь. И сестра. Зачем ворошить всё это… — Пожалуйста! — почти выкрикнула Пег, тут же прикрыв рот рукой. — Пожалуйста, мне так много нужно сказать. Я не займу много времени. Хочешь, я не стану приезжать домой? Мы встретимся где-нибудь в кафе, эм... в центре? Где тебе удобно. Она приготовилась к отказу. К тому, что сейчас связь прервется навсегда. Но мать вдруг шумно выдохнула, и в этом звуке прорезалось что-то очень личное и домашнее. — Нет, что за глупости... — пробормотала она. — Эм, ладно. Будет удобно к восьми? Я приеду с работы, как раз будет время приготовить что-нибудь. Ты ведь... ты ведь всё еще любишь макароны с сыром? Пег задохнулась. Она беззвучно заплакала, привалившись плечом к холодному стеклу окна. Она помнила. Мама помнила такую мелочь сквозь годы ненависти и тишины. — Да... да, мам, — выдавила она, глотая слезы. — Спасибо. Не беспокойся, я могу что-нибудь привезти к столу... — Будешь одна? — в голосе матери промелькнула тень подозрения. Пег замялась, вспоминая Ноа и его решимость. Оставить его сейчас было бы предательством, да и он единственный, кто давал ей силы. — Слушай, эм... Наверное, да, — она замялась. — Но ты не будешь против, если вдруг со мной будет мой друг? Он приличный. Он не из... в общем, он не из той тусовки, правда. Мы просто вместе работаем, и он может меня подвезти, и всё такое... Мать ответила не сразу. Было слышно, как она там, на другом конце, колеблется. — Ладно, — наконец сухо произнесла она. — Если это друг... можете приехать. К восьми. Адрес, надеюсь, ты еще не забыла? — Нет. Я помню адрес, мам. Спасибо. До вечера. Пег нажала на кнопку отбоя и мгновенно прикрыла рот ладонью, сгибаясь пополам. Весь воздух вышел из легких вместе с судорожным, рваным выдохом. Её затрясло, крупной, неуправляемой дрожью, от которой зубы начали выбивать дробь. Она сползла по стене на пол, уткнувшись лицом в колени, и дала волю слезам, которые копила годами. Её ждали. С макаронами и сыром. И это было страшнее и прекраснее всего, что с ней случалось за последнее время. Пег сидела на полу, уткнувшись лицом в ладони, и её плечи сотрясались от рыданий. Это не был не аккуратный плач, а настоящая, громкая истерика, когда всё напряжение последних лет вырвалось наружу одним неконтролируемым потоком. Она всхлипывала так сильно, что едва могла вдохнуть. Дверь номера распахнулась почти сразу. Ноа и Мэтт, которые, видимо, только собирались зайти за чем-то, замерли на пороге. Увидев Пег на полу в таком состоянии, они оба в один прыжок оказались рядом. — Пег! Эй, ты чего?! — Ноа рухнул на колени рядом с ней, его лицо в мгновение стало белее мела. — Что случилось? Кто звонил? Мэтт стоял чуть поодаль, растерянно потирая затылок и переводя взгляд с рыдающей девушки на перепуганного друга. — Пег, скажи что-нибудь, что такое? — Мэтт начал оглядываться по сторонам, ища какие-то неведомые другим следы чего-то что Мэтт сам не понимал. Пег подняла на них опухшее лицо, по которому размазалась тушь. Она пыталась что-то сказать, но из горла вылетали только сбивчивые, невнятные звуки: — Она... она... м-макароны... с сыром... в восемь... — она снова захлебнулась рыданием, закрывая лицо руками. Мэтт нахмурился, в полном недоумении глядя на Ноа. — Что? Какие макароны? Её отравили? Ноа, я ни черта не понимаю… Но Ноа, который всё это время напряженно вглядывался в её лицо, вдруг замер. До него медленно дошло. Он увидел её телефон, лежащий рядом на ковре, вспомнил утренний разговор и то, как она боялась этого звонка. Он медленно выдохнул, и паника в его глазах сменилась невероятно мягкой, облегченной улыбкой. — Серьезно? — тихо переспросил он, почти смеясь от избытка чувств. — Она... она помнит, Ноа! — прокричала Пег сквозь слезы, хватая его за футболку. — Она сказала... приехать к восьми! Она будет готовить! Ноа притянул её к себе, крепко обнимая и давая ей выплакаться в плечо. Он гладил её по волосам, игнорируя ошарашенного Мэтта, который всё еще стоял над ними как вкопанный. — Чувак, объясни мне, — встрял Мэтт, — почему мы радуемся тому, что она рыдает из-за макарон? Это какой-то ваш внутренний код? — Мэтт, всё нормально. Это... это хорошие слезы. Я тебе потом всё объясню, честно. Просто дай нам пять минут, — шепнул он, выразительно кивнув на выход. Мэтт, всё еще ничего не понимая, но видя, что Ноа контролирует ситуацию, только поднял руки вверх в примирительном жесте и тихо прикрыл за собой дверь. Ноа снова переключил всё внимание на Пег. Она всё еще сидела на полу, шмыгая носом и вытирая разводы туши тыльной стороной ладони. Он осторожно убрал прядь влажных волос с её лица и заглянул в глаза. — Итак, в восемь? — переспросил он, и в его голосе прозвучало столько облегчения, что Пег на секунду замерла. — Я официально приглашен? — Она разрешила... прийти с другом, — выдавила она, всхлипнув. — С другом, значит? — Ноа усмехнулся, чмокнув её в висок, и его губы на мгновение задержались у её уха. — Ладно, побуду пока твоим «приличным другом». Он на секунду задумался, а потом его лицо приняло то самое хитрое выражение, которое всегда предвещало какую-нибудь нелепую шутку. Он попытался разрядить обстановку, хотя сам до сих пор чувствовал, как бешено колотится сердце. — Слушай, а «другом» — это в каком смысле? — невинно поинтересовался он, приподняв бровь. — Ну, типа, мы с тобой вместе пазлы собираем по выходным и обсуждаем кино? Или она уже в курсе, что я тебя постоянно хочу и готов был выломать дверь в ванную десять минут назад? Пег, которая только начала понемногу успокаиваться, от такой наглости снова зашлась в рыданиях, но на этот раз к ним примешался нервный смех. Она слабо пихнула его в плечо, утыкаясь лицом в сгиб локтя. — Фу-у... — простонала она сквозь слезы. — Ну какой же ты придурок, Ноа! Ну вот как... как не вовремя! Ноа картинно вскинул брови, прижимая ладонь к груди с самым невинным видом, на который был способен. — Да что я такого сказал? Чистую правду! — он заглянул ей в лицо, пытаясь поймать её взгляд сквозь слипшиеся ресницы. — Мне же просто нужно понять, во что одеться. Ну, знаешь, стоит ли мне вообще пытаться впечатлить твою маму? Вдруг это твой хитрый многоходовый план: сначала макароны для отвода глаз, а потом ты внезапно везешь меня в церковь заключить брак на небесах? Мне к чему готовиться, к допросу с пристрастием? Пег, которая только-только начала приходить в себя, не выдержала и громко, по-детски хрюкнула от смеха прямо ему в плечо. Этот звук окончательно разрядил обстановку. Ноа сам расхохотался, запрокидывая голову. Напряжение, которое душило их обоих всё утро, наконец лопнуло, как перетянутая струна. — Ладно, зачту это за «да»! — выдохнул он, утирая выступившие от смеха слезы. Он легко поднялся на ноги и, возвышаясь над ней, протянул Пег руку, ладонью вверх. В этом жесте было столько уверенности, что ей на секунду показалось: с ним она действительно может зайти в ту старую квартиру и не рассыпаться на части. — Ну что? — он мягко улыбнулся, дожидаясь, пока она вложит свою ладонь в его. — План такой: я сейчас на полчасика спущусь к Мэтту, сделаю вид, что я серьезный музыкант и мы работаем, а ты спокойно принимаешь душ, смываешь этот «макияж енота» и настраиваешься на ужин. А потом... потом собираемся и едем навстречу. Идет? Пег кивнула, чувствуя, как его пальцы крепко и надежно обхватывают её руку, помогая подняться с пола. — Идет, — прошептала она, уже не плача, а просто глядя на него с тихой благодарностью. — Только... Ноа? — М? — он остановился в дверях. — Пожалуйста, не надевай ту футболку с аниме. Мама может не оценить… Ноа закатил глаза, но его улыбка стала еще шире: — Ладно, ладно. Достану самую скучную рубашку. Специально!

***

Вечером дверь номера приоткрылась, и вошел Ноа, на ходу застегивая массивный серебряный браслет на правом запястье. Он не стал изменять своему стилю, но выглядел собранно и, черт возьми, привлекательно. На нем была простая, идеально сидящая черная футболка, подчеркивающая разворот плеч, строгие черные брюки и начищенные до блеска ботинки — практически его сценический аутфит. Волосы он слегка усмирил гелем, зачесав назад, что открывало его лицо и придавало образу какую-то хищную элегантность. Если бы не густая «кольчуга» татуировок, покрывающая обе руки до самых кистей и выбивающаяся из-под ворота футболки на шею, он сошел бы за приличного юношу из хорошей семьи. Но Пег знала: при виде этого «нательного искусства» у её мамы гарантированно задергается правый глаз. Она стояла у зеркала, поправляя макияж, и обернулась на звук двери. Пег оделась практически зеркально Ноа: такая же лаконичная черная футболка, но вместо брюк - строгая черная юбка-карандаш до колен и аккуратные туфли на небольшом каблуке. Образ получился сдержанным, но невероятно стильным. Она медленно окинула его взглядом, от ботинок до кончиков уложенных волос. В её глазах мелькнуло невольное восхищение, он действительно выглядел очаровательно, даже со всеми этими черепами и розами на коже. Ноа, почувствовав её пристальный взгляд, замер, так и не достегнув браслет. Он вскинул бровь, и на его губах заиграла усмешка. — Что? — прищурившись, поинтересовался он, заглядывая ей прямо в лицо. — Что ты так смотришь? — Да ничего, — Пег быстро отвела взгляд, делая вид, что страшно увлечена застежкой своей сумки, но через секунду все же не выдержала. — Слушай... а может, лучше было надеть водолазку? С длинным рукавом? Ноа замер, на мгновение перестав бороться с браслетом. Он проследил за её взглядом, который красноречиво упирался в его забитые чернилами предплечья, и всё понял. Его брови взлетели вверх, а лицо приняло выражение крайнего возмущения. — Какое мракобесие, Лавуа! — пафосно воскликнул он, картинно приложив руку к груди. — Ты хочешь сказать, что наличие тату на моем локте делает меня плохим человеком? Он сделал пару шагов к ней, сокращая дистанцию. Его глаза весело поблескивали. — И вообще, — понизив голос до заговорщицкого шепота, напомнил он, — если мне память не изменяет, у кого-то в этом номере тоже есть тату... причем в очень интересном и крайне скрытом от глаз мамы месте. Прежде чем Пег успела возмущенно вдохнуть, Ноа ловко обошел её и звонко, по-хозяйски шлепнул по заднице. — Эй! — Пег подскочила на месте, вспыхнув до самых кончиков ушей, и резко обернулась к нему. — Что «эй»? — Ноа рассмеялся, ничуть не смутившись, и притянул её к себе за талию.  Ноа не унимался. Заметив, как Пег пытается вернуть лицу серьезное выражение, он наклонился еще ближе, так что она почувствовала запах его парфюм, терпкий, с нотками табака. — А что? — он хитро прищурился, глядя на её чистый лоб. — Шикарная идея. Давай набьем тебе ещё прямо здесь логотип моей группы? Ну, чтобы сразу было понятно, чья ты фанатка №1. Представь лицо твоей мамы: «Мам, познакомься, это мой друг Ноа, а это — его мерч у меня на лице». — Чего?! — Пег в ужасе округлила глаза, на секунду действительно поверив, что в его безумную голову могла прийти такая мысль. — Совсем с ума сошел? — Или нет, подожди, — Ноа рассмеялся, перехватывая её за талию, когда она попыталась отстраниться. — Есть идея получше. Давай просто набьем: «Я люблю Ноа Себастьяна». Каллиграфическим почерком, с вензелями. Чтобы даже из космоса было видно. Пег предприняла попытку вырваться, в шутку отпихивая его ладонями, но Ноа только крепче прижал её к себе, уткнувшись носом в её щеку. Он уже собирался выдать еще какую-нибудь колкость, как вдруг в кармане его брюк надрывно зазвонил телефон. — О, — он нехотя отстранился, выуживая мобильник. — Кажется, наш таксист потерял терпение. Он бросил взгляд на экран, сбросил вызов и подхватил ключи со стола. — Ладно, пошли. Но идею с татуировкой не отбрасывай, я всё равно подберу тебе шрифт! — он подмигнул ей, открывая дверь и пропуская её вперед. Пег, заметив, как он снова хитро прищурился и начал картинно отводить руку назад для замаха, мгновенно всё поняла. — Только попробуй! — выкрикнула она, резко уворачиваясь и проскакивая мимо него в коридор. Ноа, издав короткий пиратский возглас, рванул следом. Его тяжелые ботинки гулко застучали по ковровой дорожке отеля. Пег, забыв о каблуках и своей «официальной» юбке, припустила к лифтам, на ходу оборачиваясь и видя, как этот татуированный дурачок с абсолютно счастливым лицом пытается её настигнуть. — Совсем дебил?! — со крикнула она на весь этаж, когда он почти вцепился пальцами в её плечо. — Это хлопок на удачу! — парировал Ноа, едва не врезавшись в неё, когда она резко затормозила у золотистых дверей лифта. Она судорожно затыкала кнопку вызова, а он, тяжело дыша и смеясь, навис над ней, преграждая путь к отступлению. В этот момент двери лифта плавно разъехались, открывая взору пожилую пару туристов. Те замерли, глядя на взлохмаченного Ноа и раскрасневшуюся Пег, которая всё еще пыталась отпихнуть его руку. Ноа мгновенно выпрямился, принял невозмутимый вид и, как ни в чем не бывало, поправил воротник своей футболки. — Добрый вечер, — вежливо кивнул он туристам, делая приглашающий жест рукой. — Пожалуйста, проходите. Пег, задыхаясь от смеха и стараясь не смотреть на ошарашенных людей, бочком протиснулась в лифт. Когда двери закрылись, она прислонилась к зеркальной стенке и посмотрела на Ноа. — Господи, — выдохнула она, вытирая выступившие от смеха слезы. — Если ты так же будешь вести себя с моей мамой… — Зато скучно не будет, — пообещал Ноа, перехватывая её руку и переплетая свои пальцы с её. — Ну всё, выдыхай. Поехали.

***

Такси притормозило у типичной серой многоэтажки, одной из тех, что кажутся одинаковыми в любом спальном районе, но для Пег это место было пропитано воспоминаниями до последнего кирпича. Здесь воздух пах вечной сыростью подъезда и дымом соседских балконов. Они вышли из машины в прохладу вечера. Пег замерла у края тротуара, не решаясь сделать шаг к железной двери. Она медленно подняла голову, отсчитывая этажи. Первый, второй... шестой. Окна их квартиры. Там горел мягкий желтый свет, совсем не такой, как резкое неоновое мерцание отелей, к которому она привыкла за последние годы. Этот свет казался ей чужим и одновременно болезненно родным. Она поплотнее закуталась в пальто, хотя на улице было не так уж холодно, но её бил озноб изнутри. Прошлое навалилось на плечи тяжелой бетонной плитой.тНоа не стал торопить её. Он не шутил, не пытался разрядить обстановку дурацкими фразами. Он просто подошел и встал рядом, почти плечом к плечу. Натянув капюшон куртки, он спрятал лицо от порывов ветра, глядя на ту же самую светящуюся точку на шестом этаже. В этот момент он понимал её как никто другой, но с горькой примесью зависти. Пег было страшно возвращаться туда, где её осуждали и не ждали, но у неё хотя бы были эти окна. У неё был адрес, который она помнила наизусть. Ноа вспомнил пустые коридоры своего прошлого и осознал, что ему-то возвращаться некуда. У него не было того самого «шестого этажа», где кто-то мог бы варить макароны, даже если этот кто-то на тебя злится. Для него весь мир был одной большой гастрольной площадкой, а домом, в лучшем случае дом с парнями. Он молча протянул руку и нашел её ладонь в кармане пальто, крепко сжав холодные пальцы. Этот жест говорил больше любых слов: «Я здесь. Даже если там, наверху, всё пойдет не по плану, мы просто развернемся и уйдем вместе». — Там уютно, — негромко произнес он, не поворачивая головы. — Пойдем? Пег глубоко вздохнула, впитывая его спокойствие, и наконец оторвала взгляд от окон. — Пойдем, — эхом отозвалась она. Лифт в этом доме был старым, с исцарапанными стенками и характерным запахом пыли. Он поднимался мучительно медленно, вздрагивая на каждом этаже, будто сам сомневался, стоит ли везти их наверх. Пег стояла, уставившись в закрытые двери, и методично кусала губы, почти до крови. Она то поправляла сумку, то приглаживала и без того идеальную юбку. Каждый лязг троса отдавался у неё в висках. Ноа стоял рядом, засунув руки в карманы брюк, и его внешнее спокойствие было лишь мастерской декорацией. Если присмотреться, можно было заметить, как он едва заметно отбивает нервный ритм пальцем по бедру. Внутри него сейчас разворачивался настоящий шторм. Он никогда не делал этого раньше. По-настоящему. Конечно, родители ребят из группы знали его как облупленного, видели пьяным, спящим на полу в или ругающимся, но это было другое. Там он был просто «Ноа, тот парень». А здесь... здесь он был Кем-то. Другом. Человеком, который привел их дочь домой спустя годы молчания. Ноа не строил далеко идущих планов на семейную жизнь, он вообще привык жить одним днем, но его внутренняя «тревожная кнопка» сейчас горела красным. Он боялся всё испортить. Боялся сказать что-то не то, выглядеть слишком дерзко или, наоборот, слишком нелепо. Он нервничал как типичный тревожник, прокручивая в голове худшие сценарии: от того, что его вышвырнут за дверь из-за татуировок, до того, что он просто забудет, как пользоваться вилкой. — Эй, — негромко позвал он, когда лифт дернулся и замер между пятым и шестым, прежде чем окончательно доползти. Пег вздрогнула и посмотрела на него. — Если твоя мама спросит, чем я занимаюсь, мне сказать что? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла немного натянутой. Пег слабо усмехнулась, заметив, как у него на шее бьется жилка. — Скажи, как есть. — Понял. — выдохнул он. Лифт наконец остановился. Двери со скрежетом разъехались. Шестой этаж. Коридор был тускло освещен, и в самом конце его виднелась обитая дверь, та самая. Ноа первым вышел из кабины и придержал дверь лифта рукой, дожидаясь Пег. Его ладонь слегка вспотела, и он незаметно вытер её о брюки. — Ну что,... — он посмотрел на неё, и в его взгляде на долю секунды промелькнула беззащитность, которую он никогда не показывал со сцены. — Главное не забыть, как маму зовут. Остальное прорвемся. Пег глубоко вздохнула, расправила плечи и, стараясь, чтобы пальцы не дрожали, нажала на кнопку звонка. За дверью послышался приглушенный переливчатый звук, а следом, дробный топот когтей по паркету и заливистый лай. Когда дверь открылась, Ноа непроизвольно выпрямился, уходя в режим «вежливого телохранителя». Перед ними стояла женщина, которая выглядела на удивление молодо и ухоженно. Никаких застиранных халатов или следов усталости, которых подсознательно ждала Пег. На матери было элегантное домашнее платье из трикотажа, идеальная укладка и неброские, но явно дорогие украшения. За её спиной квартира сияла тем самым «богатым» уютом, который так контрастировал с обшарпанным подъездом: тяжелые дубовые двери, мягкий свет дизайнерских ламп и запах дорогого парфюма вперемешку со сливочным ароматом макарон. Мать посмотрела на Пег долго, изучающе, будто сверяла образ в своей голове с реальностью. Пег замерла, её руки сами собой сжались в кулаки. Она ждала чего угодно: криков, слез, объятий... Но мать просто отступила в сторону. Ни шага навстречу, ни попытки коснуться дочери. — Думала, ты не придешь, — негромко произнесла она, и в её голосе сквозила странная смесь облегчения и привычной холодности. — Проходи. Пег сделала шаг внутрь, чувствуя себя гостьей в собственном детстве. Тут же ей под ноги бросилось нечто маленькое, коренастое и очень шумное. Светло-палевый французский бульдог начал крутиться вокруг её щиколоток, радостно сопя и пытаясь лизнуть её руки. — Ой, а это кто?.. — растерянно спросила Пег, глядя на собаку, которой раньше никогда не было в этом доме. — Это Марсель. Полгода назад взяли, — коротко ответила мать, уже переводя взгляд на Ноа. Она смотрела на него в упо, на его черную футболку, на татуировки, которые змеились по рукам. Ноа, привыкший к стадионам, сейчас чувствовал себя как на допросе в полиции. Он слегка наклонил голову, сохраняя вежливую мину. — Добрый вечер, — негромко произнес он. — Я Ноа. Друг... Габриэллы. Мать еще пару секунд молча изучала его, поджав губы, а потом кивнула, пропуская его вглубь прихожей. — Заходите. Разувайтесь. Макароны почти готовы, — она развернулась и ушла в сторону кухни, оставив их в коридоре. Неловкость была почти физической, её можно было резать ножом. Марсель продолжал восторженно хрюкать, тыкаясь носом в ботинки Ноа, и это был единственный живой и теплый звук в этой оглушительной тишине. Ноа переглянулся с Пег и одними губами произнес: «Нормально». Хотя по его взгляду было видно он уже понял, что этот вечер будет сложнее любого турне. Они прошли в гостиную, и Пег замерла на пороге, оглушенная переменами. Квартира выглядела безупречно: дорогой ремонт в стиле современной классики, светлые стены, тяжелые шторы. Но в этом интерьере она чувствовала себя лишним элементом, ошибкой системы. Её взгляд заметался по полкам и комоду, где стояли фотографии в красивых рамках. Вот её сестра на свадьбе, сияющая, в облаке кружев. Вот мама в элегантном пальто на фоне какого-то европейского собора. Вот тот самый бульдог Марсель, застывший в забавной позе. И на нескольких снимка мама рядом с высоким представительным мужчиной, чьё лицо дышало спокойной уверенностью. Они обнимались, смеялись, держали бокалы с вином. Но её, Пег, на этих полках не было. Ни детских снимков с бантами, ни подростковых фото, ни даже самого маленького кадра в углу. Её след здесь не просто простыл, его старательно стерли, вычистили, как пятно с дорогого ковра. — Эй, парень, ты чего? — негромкий голос Ноа вывел её из оцепенения. Марсель, почувствовав в госте родственную душу, уже вовсю ластился к нему. Ноа, оценив обстановку и заметив, как побледнела Пег, решил взять на себя роль «громоотвода». Он опустился на корточки, и собака тут же завалилась на спину, подставляя толстое розовое пузо. — Хороший малый, — Ноа начал сосредоточенно чесать бульдога за ушами и по животу, отчего пес довольно захрюкал на всю комнату. Пока Ноа был занят собакой, Пег продолжала осматривать помещение. Она заметила на журнальном столике мужские часы, на вешалке в прихожей, тяжелое мужское пальто, а на полке — коллекционные издания книг, которые её отец никогда бы не стал читать. Мать жила не одна. У неё была целая жизнь, о которой Пег не знала ровным счетом ничего. Новый мужчина, новая собака, новый уровень достатка и во всём этом идеальном мире не было предусмотрено места для «проблемной» Габриэллы. Пег стояла, переминаясь с ноги на ногу. Ей казалось, что если она сейчас сядет на этот диван, то он просто отторгнет её. Ноа поднял на неё взгляд, продолжая поглаживать притихшего Марселя. — Проходите к столу, чего в дверях стоять, — донесся с кухни голос матери. Пег вздрогнула и, бросив на Ноа испуганный взгляд, медленно двинулась на звук голоса, чувствуя себя шпионкой в доме абсолютно незнакомых людей. Пег медленно вошла на кухню, чувствуя себя неуклюжим подростком. Мать действовала уверенно и быстро: на столе уже красовалась большая миска с овощным салатом, заправленным оливковым маслом, а в воздухе плыл тот самый густой, сливочно-мясной аромат из детства. Макароны с сыром и сочным фаршем, именно так, как Пег любила когда-то, когда мир еще не развалился на куски. Мать подошла к встроенному винному шкафу еще одной детали новой, «дорогой» жизни, и достала бутылку темного стекла. — Мам... — Пег замялась в дверях, глядя на тарелки и следы чужого присутствия. — Я... я не знала, что ты живешь не одна… Она произнесла это почти шепотом, сбивчиво, боясь, что этот вопрос разрушит и без того хрупкое равновесие. Мать даже не обернулась, сосредоточенно срезая капсулу с горлышка бутылки. — Уже год как, — буднично ответила она, наконец повернувшись к дочери. — Его зовут Андрэ. Он работает в банке, серьезный человек, возглавляет один из департаментов. Сейчас он в командировке, вернется только в субботу. Так что... — она сделала небольшую паузу, — нам никто не помешает. Она окинула Пег коротким взглядом, будто проверяя реакцию на слово «банкир». — Бери приборы, Габриэлла. И твоему... другу тоже скажи, чтобы не стеснялся. У нас не принято стоять над душой. Пег кивнула, ощущая странный укол в груди. «Андрэ. Банкир». У мамы был свой «человек», пока Пег выживала в церквях и квартирах. — Хорошо, мам. Сейчас... я позову Ноа. Она вышла в гостиную, где Ноа всё еще сидел на корточках рядом с бульдогом. Он поднял голову, и по его лицу было видно, что он слышал каждое слово из кухни. Он понимающе подмигнул ей, молча встал и поправил футболку, скрывая за маской спокойствия собственную растерянность от этого внезапного столкновения миров. Ноа бесшумно вошел на кухню, заполняя собой пространство. Несмотря на весь свой «уличный» вид, он двигался с той уверенной грацией, которая выдавала в нем человека, привыкшего быть в центре внимания. Увидев, как мать Пег возится с массивным рычажным штопором, он мягко шагнул вперед. — Давайте я помогу. Не стоит утруждаться, — негромко предложил он, протягивая руку. Мать Пег на мгновение замерла, окинув его татуированные пальцы недоверчивым, почти подозрительным взглядом. В её глазах явно читалось: «Молодой человек, вы хоть раз держали в руках что-то дороже баночного пива?». Она неохотно отступила, передавая ему бутылку так, будто это был бесценный артефакт. — Осторожно, молодой человек, — холодно предупредила она, сложив руки на груди. — Штопор коллекционный, не хотелось бы, чтобы вы его сломали... или разбили бутылку. Ноа даже бровью не повел на этот явный выпад. На его губах заиграла едва заметная, вежливая полуулыбка. — Уверяю вас, сделаю всё максимально аккуратно, — ответил он, и в его голосе прозвучало столько спокойной уверенности, что мать Пег невольно замолчала. Он перехватил штопор так ловко, будто делал это по сто раз за вечер. Одним точным движением он вогнал спираль в пробку и с легким, сухим щелчком вытащил её. Никакой суеты, никакой лишней силы. Он взял бутылку, обернув горлышко полотенцем, и эффектно, тонкой струйкой, наполнил бокал матери Пег ровно на треть, а затем так же профессионально плеснул немного себе. Когда он занес бутылку над бокалом Пег, она слегка выставила ладонь вперед, отрицательно качнув головой. — Нет, мне не нужно. Спасибо. Мать Пег тут же вскинула бровь, и в этом жесте было столько немого вопроса и скепсиса, что Пег почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Ты? — мать коротко усмехнулась, поднося свой бокал к губам. — Отказываешься от хорошего вина? Пег глубоко вдохнула и посмотрела матери прямо в глаза, твердо и открыто, как учила её терапия и как заставлял чувствовать Ноа. — Я не пью, мам. Совсем. Уже два с половиной года, — спокойно произнесла она. На кухне воцарилась звенящая тишина. Мать замерла с бокалом в руке, медленно осознавая сказанное. Она явно ждала оправданий, историй о срывах или очередных просьб о помощи. Ноа аккуратно поставил бутылку на стол и, не говоря ни слова, коснулся плеча Пег. Мать медленно отпила вино, не сводя глаз с Ноа поверх края бокала. В её взгляде читалась холодная аналитическая работа: она пыталась «вписать» этого парня в свой мир и, судя по поджатым губам, у неё это категорически не получалось. — Что ж... похвально, — сухо бросила она Пег по поводу её трезвости, после чего кивнула на стулья. — Присаживайтесь. Не будем ждать, пока макароны остынут. Когда все устроились за столом, и Ноа аккуратно пододвинул стул для Пег, мать отставила бокал и сложила руки в замок перед собой. Она смотрела на него так, будто он был странным экспонатом, который случайно занесли в её безупречную квартиру. — Напомните, как вас зовут? — протянула она, нарочито вежливо, но с явным оттенком того, что его имя не относится к разряду информации, которую стоит помнить. — Я забыла. — Ноа, — спокойно ответил он, выдержав её взгляд. — Ноа? — мать снова приподняла бровь, крутя в пальцах тонкую ножку бокала. — Но у вас же наверняка есть полное имя? Она произнесла это с едва уловимым оттенком брезгливости, будто это было что-то постыдное. Ноа, не меняясь в лице, спокойно положил приборы на край тарелки. — Ноа Себастьян Дэвис, — ответил он, чеканя каждое слово. Мать хмыкнула, еще раз бесцеремонно окинув его взглядом от уложенных волос до татуировок, выглядывающих из-под рукавов. — Хм. Необычное имя для вашей внешности. Дэвис... Ноа едва заметно усмехнулся, принимая правила этой игры в «допрос с пристрастием». — Всё довольно просто. Я американец, родился и вырос в Ричмонде, штат Вирджиния. Мой отец японец, отсюда и внешность, — он сделал небольшую паузу, глядя ей прямо в глаза. — Но в остальном ничего интересного. — Ричмонд... — протянула она, словно примеряя это название к интерьеру своей кухни. — И как же вас, Ноа Себастьян Дэвис из самой Вирджинии, занесло сюда, да еще и в такую... сомнительную компанию? Пег почувствовала, как по коже пробежал мороз. «Сомнительная компания» - это была она. Её жизнь, её ошибки, всё, от чего она пыталась отмыться. Она сжала вилку так крепко, что та едва не погнулась. Ноа почувствовал её состояние. Он невозмутимо взял кусочек макарон, прожевал и, прежде чем ответить, посмотрел на мать Пег с таким обезоруживающим спокойствием, что та невольно выпрямила спину. — На самом деле, мне очень повезло, — негромко сказал он. — Габриэлла — самый профессиональный человек, которого я встречал за последние годы. Так что я здесь исключительно благодаря её таланту. Мать замолчала, явно не ожидая такого прямого и достойного отпора. Она ожидала увидеть рядом с дочерью очередного «торчка» или безвольного дурачка, а столкнулась со скалой, о которую её высокомерие просто разбилось вдребезги. — Что ж, — наконец выдавила она, отпивая вино. — Приятно слышать, что хоть кто-то ценит её... таланты.  Пег почувствовала, как внутри закипает защитная реакция. Она не могла позволить матери обесценивать то, чего они достигл, и она сама, и Ноа. — Мам, вообще-то Ноа — основатель и солист очень популярной группы, — твердо произнесла Пег, откладывая приборы. — У них миллионы прослушиваний и туры по всему миру. А я сейчас работаю их официальным менеджером от лейбла. Я веду все их дела, графики и продвижение… Мать даже не подняла глаз от тарелки. Она изящно поддела макароны на вилку и лишь слегка хмыкнула, и в этом звуке было столько снисходительного пренебрежения, что Пег захотелось провалиться сквозь землю. — А-а, музыкант, значит, — протянула мать, наконец посмотрев на Ноа с такой миной, будто он признался, что подрабатывает фокусником на детских праздниках. Ноа, который до этого момента просто спокойно наблюдал за этой семейной драмой, вдруг слегка наклонился вперед. Он не выглядел обиженным или задетым, скорее, ему было искренне любопытно, как далеко может зайти её высокомерие. — Знаете, — мягко произнес он, и в его голосе прозвучала опасная бархатистая нотка, которую фанаты слышали в его самых низких партиях. — Вы загуглите на досуге «Bad Omens». Просто ради интереса. Возможно, вам даже понравится. Думаю вряд ли обычная группа сможет позволить себе аренду стадиона, который мы собрали в прошлый четверг. Мать замерла с поднесенной к губам вилкой. Она явно не привыкла, чтобы с ней разговаривали в таком тоне, без грубости, но с абсолютным осознанием собственной ценности. — Стадиона? — она холодно усмехнулась, возвращаясь к еде. — В этом мире всё так переменчиво. Сегодня стадион, а завтра — пустая квартира и забвение. — Именно поэтому я рад, что моими делами занимается именно ваша дочь, — Ноа невозмутимо вернулся к своим макаронам. — Она единственная, кто знает, как не допустить этого «завтра». Очень вкусный соус, кстати. Домашний фарш? Мать проигнорировала комплимент про соус так технично, будто Ноа вообще не открывал рот. Она промокнула уголки губ салфеткой и, переведя колючий взгляд с татуированных рук гостя на лицо дочери, произнесла: — И вы, как я понимаю, здесь исключительно в качестве группы поддержки? Ноа почувствовал, как Пег рядом с ним буквально сжалась. Он видел, как она побелела, как её пальцы судорожно вцепились в край скатерти. Ему стало тошно от этого ледяного тона». Он решил, что хватит играть в загадочного гостя. — Вообще-то, мы с Габриэллой... — начал Ноа, уже готовый открыто сказать, что они давно не просто коллеги и что он здесь, потому что она , человек, который ему дорог. — Ноа мой хороший друг! — громко перебила его Пег, почти выкрикивая слова. — Он пришел со мной как поддержка. Мы очень много работаем вместе, у нас... отличные дружеские отношения. И он просто решил составить мне компанию, чтобы мне было спокойнее… Ноа замолчал на полуслове. Он медленно повернул голову к Пег, и в его глазах промелькнула искра, которой она раньше не видела. Это не была ярость, это была глубокая, острая обида, смешанная с недоумением. «Хороший друг?» — пронеслось у него в голове. Он вспомнил отель, её слезы на полу отеля, то, как он прижимал её к себе и как она называла его по имени. И теперь, здесь, под взглядом матери-аристократки, он внезапно стал просто «другом»? Ноа ощутил, как внутри всё напряглось. Ему вдруг стало до безумия тесно в этой вылизанной кухне. Каждое слово Пег ударило по его самолюбию сильнее, чем любая критика музыкальных экспертов. Что, музыкант из Ричмонда со всеми своими достижениями и татуировками недостаточно хорош, чтобы быть представленным как «мужчина», а не как «сопровождающий»? Не вписывается в интерьер с винным шкафом? Он не стал устраивать сцену, воспитание, как ни странно, у него было получше, чем у хозяйки дома. Ноа просто откинулся на спинку стула и сложил руки на груди, отчего татуировки на бицепсах напряглись и стали еще заметнее. Мать Пег медленно опустила бокал, и на её губах заиграла тонкая, едва уловимая торжествующая улыбка. Кажется, ответ дочери её полностью удовлетворил. — Ну что ж, «друг» так друг, — повторила она, смакуя это слово почти с тем же удовольствием, что и дорогое вино. — Рада, что у Габриэлы наконец появились... надежные друзья. Она перевела холодный, проницательный взгляд на дочь, игнорируя напряженную позу Ноа, который застыл как натянутая струна. — И зачем ты в городе? Как надолго в этот раз? — спросила мать, аккуратно разрезая макаронину ножом. — По работе, — Пег старалась, чтобы её голос не дрожал, хотя внутри всё сжималось от взгляда Ноа. — Возможно, на пару недель... Она замолчала, глядя в свою тарелку, а потом вдруг резко отложила вилку. Звук металла о фарфор прозвучал в тишине кухни как выстрел. Пег подняла глаза на мать, и в них промелькнуло то самое отчаяние, которое Ноа видел в отеле. — Мам... на самом деле, мне нужно тебе очень многое сказать. Честно. Без всех этих...недомолвок… Ноа мгновенно считал этот сигнал. Он видел, как она на него посмотрела, виновато, просяще, умоляюще. Это был её момент, её личная Голгофа, и присутствие «третьего лишнего», особенно того, кого она только что так технично отодвинула во френдзону, ей только мешало. Ноа не был бы собой, если бы ушел просто так. Обида на «хорошего друга» всё еще жгла грудь, и он решил уйти красиво, так, чтобы у матушки-аристократки остались незабываемые впечатления. — Понял, намек принят, — Ноа легко поднялся со стула, его движения стали демонстративно расслабленными, почти развязными. — Пойду Марселя подонимаю, он хотя бы не скрывает своих чувств ко мне. Он невозмутимо подхватил свою тарелку с недоеденными макаронами. На полпути к двери одна макаронина, густо измазанная фаршем, соскользнула с вилки и с влажным шлепком упала на идеально чистый светлый пол. Мать Пег застыла с открытым ртом, провожая макаронину взглядом. Ноа же, ничуть не смутившись, присел, ловко подцепил её пальцами прямо с пола и, глядя матери в глаза, небрежно закинул в рот. — Три секунды не лежало — не упало, — подмигнул он ошарашенной женщине, прожевал и вышел, прикрыв за собой дверь кухни. На кухне повисла мертвая тишина. Мать Пег медленно перевела дыхание, её лицо пошло пятнами от возмущения. Она брезгливо посмотрела на место «преступления» на полу. — Деревенщина... — процедила она сквозь зубы, со стуком ставя бокал на стол. — Где ты только его нашла, Габриэлла? У него манеры как у портового грузчика. Неужели это и есть твой «успешный круг общения»? Пег закрыла лицо руками, чувствуя, как горит кожа. Она знала, что Ноа сделал это специально. И она знала, что за дверью её ждет очень тяжелый разговор, и не только с матерью. Мать Пег с брезгливым выражением лица вытерла руки салфеткой, будто само присутствие Ноа на этой кухне оставило на мебели невидимый слой грязи. Она тяжело вздохнула, глядя на закрытую дверь. — Господи, Габриэлла... — она снова перевела взгляд на дочь, и в её глазах теперь читался неприкрытый ужас. — Я надеюсь, ты пришла сюда не для того, чтобы сообщить, что залетела от этого полоумного? Это же просто катастрофа. Эти ужасные татуировки на шее... какая безвкусица. Ещё и азиат... Это просто клеймо на всю жизнь. — Мама, стоп! Хватит! — Пег почти выкрикнула это, резко ударив ладонями по столу. Она больше не могла слышать этот ядовитый, размеренный голос, который годами уничтожал её самооценку. Она встала, глядя на мать сверху вниз, и её трясло, не от страха, а от накопившейся правды, которая наконец рвалась наружу. — Нет, мама, я не беременна. И нет — самое главное — я пришла сюда не за деньгами. Можешь выдохнуть и убрать подальше свой кошелек. Мать замерла, приоткрыв рот от такой резкости, но Пег не дала ей вставить ни слова. — Я не употребляю уже три года. Совсем. Я прошла через такой ад, который тебе в твоих кошмарах не снился. Но я выкарабкалась. У меня есть квартира в Лос-Анджелесе, у меня есть стабильная работа в одном из крупнейших музыкальных лейблов мира. Я сама купила себе машину, пусть и подержанную, но на свои деньги. Я сама оплачиваю свои счета, свои чекапы и свою жизнь…. Пег глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри что-то, державшее её годами, наконец лопается. — Я пришла не просить, мама. Я пришла показать тебе, что я жива. Что я человек, а не «сомнительная компания» или «проблема», которую нужно запереть, чтобы не позорить семью. И этот «полоумный», как ты выразилась... — она запнулась, вспоминая обиду в глазах Ноа, — он единственный, кто верил в меня тогда, когда ты даже трубку не брала… Мать откинулась на спинку стула, сохраняя ледяное спокойствие, которое всегда ранило Пег сильнее, чем открытая ярость. Она медленно обвела взглядом свою безупречную кухню, а затем снова посмотрела на дочь так, словно оценивала качество ткани на её одежде. — Что ж... Рада, что ты поменяла свою жизнь, — произнесла она тоном, в котором не было ни капли тепла. — Это достойный поступок. Но, Габриэлла, у тебя так и нет... образования. Ты живешь не пойми где, занимаешься сомнительными вещами. Ты... — Что? Опозорила семью? — перебила её Пег, и в её голосе прорезался горький смех. — О да, мама, давай скажем это вслух. Я не такая идеальная, как сестра. У меня нет научных степеней, я не вышла замуж за красавчика богатого и не устраиваю званые ужины с обсуждением инвестиций. Пег подошла к окну, глядя на темные улицы города, которые когда-то чуть не поглотили её, и обернулась. — Я живу в Лос-Анджелесе, мама. Для тебя это «не пойми где», а для меня это место, где я построила себя заново. Да, я не пишу диссертации. Я менеджер. Я решаю проблемы, и слежу за тем, чтобы талантливые люди не сгорели так же, как когда-то едва не сгорела я. Мам, я просто нормальная. Я живая. Я трезвая. Почему этого тебе всегда было недостаточно? Мать поджала губы, и в её глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на замешательство, но она быстро скрыла это за привычной маской высокомерия. — «Нормально» — это очень низкая планка для нашей семьи, Габриэлла. Мы всегда стремились к лучшему. А ты... ты просто выбрала путь наименьшего сопротивления среди этих... татуированных мальчиков. — Путь наименьшего сопротивления? — Пег качнула головой, не веря своим ушам. — Мама, выжить после того, через что я прошла, и не сломаться — это самый тяжелый путь, который можно представить. И если для тебя это «низкая планка», то мне очень жаль. Тебя, а не себя…. В гостиной послышался приглушенный смех Ноа и восторженный лай Марселя. Пег поняла, что этот разговор не принесет ей того искупления, которого она ждала. Мать никогда не увидит в ней личность — только набор несбывшихся ожиданий. — Знаешь... — тихо добавила Пег, поправляя футболку. — Макароны были вкусными. Почти как в детстве. Только вот послевкусия от них раньше не было такого горького…. Мать хмыкнула, и этот звук был сухим, как треск старых обоев. Она медленно подняла бокал, рассматривая в нем остатки вина, и посмотрела на Пег с холодным, почти исследовательским интересом. — То есть ты пришла сюда... ради чего? — её голос звучал ровно, без единой нотки сочувствия. — Просто чтобы заявить, что ты изменилась? Ты ждала, что я брошусь тебе на шею и мы снова начнем общаться, как будто последних лет не существовало? Как будто не было всех тех долгов, твоих исчезновений и бесконечного вранья? Мать поставила бокал на стол с коротким, резким стуком. — Ты хочешь, чтобы я открыла тебе двери и впустила обратно в свою жизнь, к нашему спокойствию? Ты ведь понимаешь, что доверие не покупается рассказом о подержанной машине в Лос-Анджелесе. Пег слушала её, и с каждым словом внутри становилось всё холоднее. Та надежда, которая теплилась в ней весь путь от отеля до этого дома, окончательно замерзла и рассыпалась. Она посмотрела на мать, и в этом взгляде уже не было ни страха, ни желания оправдываться, только бесконечная, выжженная усталость. — Нет, мам, — тихо ответила Пег, качнув головой. — На самом деле, я не ждала, что ты что-то откроешь. Я пришла просто сказать... что я жива. И что я, черт возьми, до сих пор по тебе скучаю, несмотря ни на что… Она замолчала, чувствуя, как в горле встает комок. Ей хотелось сказать о Ноа, о том, что он для неё значит, о том, что она нашла человека, о своих проблемах. Но глядя на ледяное лицо женщины напротив, Пег поняла, что эта информация здесь лишняя. — А ещё... — она запнулась, отвела взгляд в сторону коридора, откуда слышался довольный соп Марселя. — Да знаешь, впрочем, не важно. Это уже не имеет значения… Она сделала шаг назад к выходу. — Ты права. Доверие не покупается рассказами. Но и любовь не должна зависеть от положения. Спасибо за ужин, мама. Макароны и правда были как в детстве. Пег развернулась и вышла из кухни, оставив мать одну в её идеальном, дорогом и совершенно пустом мире. В гостиной она увидела Ноа, который сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, а бульдог Марсель лежал, положив морду ему на колено. При виде Пег Ноа мгновенно поднялся, безошибочно считывая её состояние по глазам. Он не задал ни одного вопроса. Он просто подошел, взял её за руку и потянул к выходу. Мать вышла из кухни, когда они уже были в прихожей. Она остановилась, скрестив руки на груди, и в тусклом свете коридора её лицо казалось высеченным из камня. — Вот так, значит? — бросила она вслед. — Как и всегда, Габриэлла. Ты просто убегаешь, когда тебе нечего сказать. Типичное поведение человека, который не хочет нести ответственность... Пег замерла, уже взявшись за дверную ручку. Она медленно обернулась и покачала головой, глядя на мать с какой-то надломленной жалостью. — Нет, мам. Я не убегаю. Я просто наконец поняла, что это бесполезно. Что бы я ни делала, сколько бы лет трезвости ни прошло, для тебя я всегда буду «плохая» и «недо». Недостаточно умная, недостаточно успешная, недостаточно...такой как ты хотела. Мать резко перевела взгляд на Ноа, который стоял рядом с Пег, крепко сжимая её ладонь. В её глазах вспыхнуло негодование. — Ты действительно собираешься обсуждать семейные дела при этом человеке? — она кивнула на Ноа с нескрываемым отвращением. — Тебе совсем не знакомо понятие стыда? Ноа, до этого хранивший тяжелое молчание, вдруг усмехнулся. Он не отпустил руку Пег, наоборот, переплел свои пальцы с её ещё крепче. — Да бросьте, — спокойно сказал он, глядя матери прямо в глаза. — Что вы думали, я такого не слышал? Или вы думаете, я не знаю, через что она прошла? Габриэлла не заслуживает того, как вы с ней сейчас разговариваете. Мать Пег издала короткий, лающий смешок. — О, да что вы вообще о ней знаете, молодой человек? — она сделала шаг вперед, и её голос зазвенел от ярости. — Вы знаете, что эта «прекрасная девушка» наркоманка? Вы знаете, что она вынесла из этого дома все фамильные драгоценности? Она украла их у собственной матери и сдала в ломбард за гроши, чтобы купить дозу своему очередному ничтожному парню! Вы это знаете?! Она почти выплюнула эти слова, ожидая, что Ноа сейчас брезгливо отшатнется от Пег. Пег зажмурилась, готовая к удару. Но парень даже не моргнул. — Знаю, — отрезал он, и в его голосе прозвучал такой металл, что мать невольно отступила. — А ещё я знаю, что те люди, с которыми она тогда была, пичкали её дрянью насильно. Я знаю, что её заставляли делать ужасные вещи, от которых у любого нормального человека волосы встали бы дыбом. Я знаю, что ваша дочь из кожи вон лезла, чтобы выбраться из этого дерьма и просто жить, когда поняла, что попала в ловушку. Он сделал шаг к женщине, загораживая собой Пег. — Но вам же это нахер не интересно, правда? Вам важнее ваши побрякушки и то, что скажет ебарь, чем то, что ваш ребенок чуть не сдох в канаве, мечтая о том, чтобы мама просто взяла трубку. Наступила оглушительная тишина. Мать стояла бледная, задыхаясь от его прямоты и того, что какой-то «татуированный азиат» только что размазал её идеальный мир по стенке. — Пойдем, Пег, — негромко сказал Ноа, открывая дверь. Мать стояла в дверях, её лицо перекосило от смеси гнева и уязвленного самолюбия. Когда они уже ступили за порог, она выкрикнула им вдогонку: — Для простого «друга» вы ведете себя слишком вызывающе, молодой человек! Указываете моей дочери, куда ей идти и что делать? Вы просто очередной манипулятор, который пользуется ею! Ноа замер. Он медленно отпустил руку Пег и развернулся. Его движения были пугающе спокойными. Он подошел к матери вплотную, сократив дистанцию до минимума так, что она была вынуждена задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза. От него веяло холодной яростью, которую он обычно выплескивал со сцены, но здесь она была тихой. Он уже готов был сказать что-то по-настоящему злое, но в этот момент заметил в глубине прихожей Марселя. Бульдог сидел у зеркала, склонив голову набок и преданно глядя на свою хозяйку, виляя коротким хвостом. Ноа криво усмехнулся и посмотрел женщине прямо в глаза. — Знаете... — он кивнул в сторону пса за её спиной. — У вас отличная собака. Искренне надеюсь, что её вы любите чуть больше, чем собственную дочь. Мать открыла рот, чтобы выдать очередную тираду о приличиях, но Ноа не дал ей вымолвить ни слова. Он резко развернулся, подхватил Пег под локоть и буквально вывел её в коридор к лифтам, захлопнув за собой тяжелую дверь с той стороны. Пег не сопротивлялась. Её колотило так сильно, что зубы стучали. Она не могла произнести ни звука, просто глотая воздух, который здесь, в подъезде, казался серым и пыльным, но хотя бы не отравленным спокойствием, которое царило в квартире. Лифт со скрежетом поехал наверх, а Ноа просто прижал её к себе, чувствуя, как её дрожь передается ему. Он не извинялся за свои слова. В этот момент он был готов сжечь весь этот дом дотла, лишь бы она перестала так дрожать.