Часть 26

— Кир… — Никита сказал это вечером, почти шёпотом, когда Артём наконец уснул. — Ты как? Она стояла у раковины, мыла бутылочку, слишком тщательно. — Нормально, — ответила она не оборачиваясь. — Устала за день, но в целом нормально. Никита помолчал, потом сделал шаг ближе. Осторожно, словно проверяя лёд. — Врач ведь уже… ну… разрешил? Кира поставила бутылочку сушиться, вытерла руки полотенцем. Только потом повернулась. — Разрешил, — кивнула она. — Но я пока не готова. — Физически? Она на секунду задумалась. Честно — впервые за долгое время. — Скорее… вообще, — сказала она наконец. — Мне сейчас не до этого. Он вздохнул, но без раздражения. Скорее устало. — Я просто скучаю по тебе, — сказал Никита. — По нам. Кира улыбнулась — мягко, почти благодарно. — Мы рядом, — сказала она. — Разве нет? Он не нашёлся что ответить. Через несколько дней разговор повторился. Почти слово в слово, будто они репетировали одну и ту же сцену. — Может, сегодня? — спросил Никита, когда Кира легла рядом, но оставила между ними расстояние. — Артём плохо спал днём, — ответила она. — Я выжата. — Вчера ты говорила, что голова болит. — Сегодня другое, — спокойно сказала Кира. — Это не одно и то же. Он повернулся к стене, и она услышала, как он выдохнул — резко. Не зло. Бессильно. — Я не давлю, — сказал он после паузы. — Просто хочу понимать, что происходит. Кира смотрела в потолок. — Ничего не происходит, Никит. Правда. Просто… я сейчас вся там, — она кивнула в сторону детской. — И мне этого хватает. — А я? Она повернулась к нему, удивлённая искренне. — Ты взрослый, — сказала она. — Ты справишься. Он долго молчал. — Ладно, — наконец сказал он. — Тогда я завтра задержусь. Проект горит. — Хорошо, — ответила Кира. — Только не забудь поесть. Кире действительно было всё равно. Когда Никита писал, что задержится, она лишь отмечала это как факт. Как погоду. Как уведомление о доставке. «Хорошо», — отвечала она и не чувствовала ни облегчения, ни обиды.Иногда забывала ответить вовсе . Вся любовь, на которую она ещё была способна, она пыталась отдать ребёнку. Так она сама от себя требовала. Она брала Артёма на руки бережно — как нечто хрупкое и важное. Кормила по часам, читала про режим, следила за температурой в комнате. Гуляла каждый день, даже когда не хотелось выходить из квартиры вовсе. Она делала всё, что надо. Но внутри было пусто. Иногда она ловила себя на пугающей мысли:она не чувствует к нему того, о чём пишут и говорят. Ни накрывающей нежности, ни счастья, ни восторга. Была ответственность. Было напряжение. Была постоянная тревога, что она не справляется — даже если внешне всё выглядело «нормально». Она смотрела на его лицо, на крошечные пальцы, на то, как он спит, и ждала: сейчас появится тепло. Но щелчка не было. Каждый день становился похож на предыдущий. Квартира — парк — магазин — снова квартира. Коляска по одной и той же дорожке. Деревья менялись — сначала без листвы, потом с молодой, потом густой зеленью — а внутри Киры ничего не менялось. Она перестала смотреться в зеркало. Ей было всё равно, как она выглядит: спутанные волосы, старая куртка, удобные кроссовки. Она не чувствовала себя ни некрасивой, ни красивой — просто никакой. Иногда Никита говорил: — Ты бы хоть куда-нибудь сходила. С подругами. Развеялась. Она кивала. — Может быть. И не шла. Не потому что не могла — потому что не видела смысла. Куда идти, если внутри одинаково пусто — и дома, и вне его? Когда Никита задерживался на работе, вечера становились даже проще. Не нужно было поддерживать разговор. Не нужно было изображать участие, интерес, близость. Она укладывала Артёма, садилась с чаем на кухне и смотрела в окно, не думая ни о чём конкретном. Иногда она ловила себя на странном ощущении: эмоции будто уходят из неё медленно, день за днём. Как если бы кто-то понемногу убавлял звук. Раньше она злилась, радовалась, ревновала, хотела. Теперь — просто фиксировала происходящее. Никита есть. Ребёнок есть. Она сама — тоже где-то есть. И самое пугающее — это не причиняло боли. Её не мучила вина, не разрывала тоска. Было лишь ровное, серое состояние, в котором она существовала. Как человек, который продолжает жить по инструкции, давно не веря, что в этом есть хоть какой-то смысл. Телефон Никиты лежал на кухонном столе, экран вверх. Кира взяла его, уже открывая приложение доставки — большой палец двигался автоматически. Экран мигнул. Сообщение всплыло поверх всего. Диана: «Я всё ещё чувствую твои руки. Ты обещал написать, когда доберёшься 💛» Кира прочитала медленно. Слова будто требовали времени, чтобы улечься. Диана. Кира нажала на уведомление. Переписка была не длинной — и от этого ещё более откровенной. Никита: «Я дома. Сегодня ты очень была мне нужна. С нетерпением жду новой встречи» Диана: «Я знаю. Я всегда рядом.» Никита: « С тобой я снова чувствую себя живым» Кира почувствовала, как что-то внутри неё тихо щёлкнуло. Не сломалось — просто встало на место. Она пролистала ещё немного. Диана: «Ты хороший отец. И очень красивый мужчина. Иногда мне кажется, что ты не видишь себя таким, каким вижу тебя я» Кира закрыла чат. Руки не дрожали. В груди не сжимало. Было ощущение пустой комнаты после того, как из неё вынесли мебель. Она положила телефон экраном вниз. Через пару минут Никита вышел из спальни. — Заказала пиццу? — спросил он привычно. — Нет, — ответила Кира. Он посмотрел на стол. — Ты брала мой телефон? — Да, — спокойно сказала она. — Хотела заказать пиццу. Он сразу всё понял. По тону, с которым она сказала «да». Телефон всё ещё лежал между ними, как улика. — Скажи хоть что-нибудь, — первым не выдержал Никита. — Ты можешь кричать, бить посуду, выгнать меня к чёрту. Что угодно. Только не это. — Что «это»? — Кира посмотрела на него спокойно, почти с любопытством. — Твоё лицо, — резко сказал он. — Будто я сказал, что опоздаю на полчаса. Будто мне просто пробка помешала. Она пожала плечами. — А что ты хочешь, Никита? Чтобы я устроила спектакль? — Я хочу, чтобы тебе было не всё равно! — голос сорвался. — Я тебе изменил! Кира кивнула. — Я знаю. — И всё?! — он шагнул ближе. — Ты даже не спросишь почему? Она подумала секунду. — Потому что тебе было холодно. Потому что я тебя отталкивала. Потому что тебе хотелось, чтобы тебя ждали, трогали, смотрели как на мужчину. Никита замер. Он сел напротив, схватился за волосы. — Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты берёшь мою вину и… оправдываешь её. — Нет, — покачала она головой. — Я просто признаю свою часть. — Твою часть?! — он почти рассмеялся, но смех был злой. — Кира, это я полез к другой женщине! — А я месяцами не пускала тебя к себе, — ровно ответила она пожав плечами. Он посмотрел на неё внимательно — и вдруг испугался. — Ты сейчас к чему это говоришь? — К тому, что я не хочу развода, — сказала она сразу, будто боялась, что он перебьёт. Он моргнул. — Что? — Я не хочу, чтобы кто-то об этом знал. Ни друзья. Ни родители. Ни коллеги. Никто. — Ты… — он растерялся. — Ты не хочешь разводиться… после этого? — Я не хочу разрушать покой всех вокруг , — ответила она. — Я не выдержу ещё и этого. Никита резко встал, подошёл к ней, опустился на колени. — Кира, посмотри на меня. Она посмотрела. — Я виноват, — быстро, сбивчиво заговорил он. — Я клянусь тебе, я всё прекращу. Это была ошибка. Слабость. Я люблю тебя. Я люблю нашего сына. Мне никто кроме вас не нужен. Она слушала — и сама поражалась, как ровно у неё внутри. Он сжал её руки. — Я всё исправлю. Слышишь? Всё. Я буду дома, я буду с тобой, я— — Не надо клятв, — мягко остановила она. — Просто… будь аккуратнее. И сделай так, чтобы я об этом больше никогда не узнала. Никита вздрогнул. — Ты просишь меня… скрывать? — Я прошу тебя не рушить то, что мне и так тяжело удерживать, — ответила Кира. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. — Ты меня пугаешь. Она чуть усмехнулась — устало. — Меня тоже. Никита прижал лоб к её коленям. — Я люблю тебя, Кира. Правда. Она положила ладонь ему на голову — автоматически, как успокаивают ребёнка. — Я знаю, Никита. Она встала, подошла к окну, словно разговор был окончен. — Пиццу закажи сам, если хочешь. Я не голодна.