Пятая неделя

Меня рвало с такой силой, что казалось, вот-вот вывернутся внутренности. Я стояла на коленях перед унитазом, вся промокшая от холодного пота и горячих слёз, и не могла остановиться, желудок сжимался новыми спазмами, выплёвывая остатки того, чего в нём уже не было. Тело била мелкая, неконтролируемая дрожь, а в горле стоял противный солёно-кислый привкус желчи и чего-то ещё… чего-то металлического. Воспоминания о сегодняшнем стриме всплывали обрывками. Эти куски плоти… Стрейд заставлял меня впиваться зубами в живого человека. Этот ужасный хруст, когда ткани отделяются от тела. Этот вкус крови — густой, медный, вездесущий, который не вымыть ни водой, ни новыми порциями рвоты. Он оставался на языке, в нёбе, в самой глотке, на корне шершавого языка. С каждым днём я становилась только хуже. Я почти не переставала плакать. Иногда слёзы просто заканчивались, и тогда я сидела, уставившись в стену, ничего не чувствуя, кроме всепоглощающей пустоты и отвращения к самой себе. Ночью, наконец, когда Стрейд завалился спать после дневного стрима, я тихо прокралась мимо его комнаты. Мне нужно было в подвал. Извиниться. Перед тем, чью плоть я рвала сегодня по его приказу. Я не могла оставаться с этим ужасом наедине, Рен наконец потерял нить реальности и погряз в мире, созданном нашим похитителем. За этим страшно наблюдать. В подвале воздух был спёртым и тяжёлым, пахло сыростью, старой кровью и мочой. Жертва лежала на боку в темноте, его прерывистое, хриплое дыхание было единственным звуком, кроме биения моего сердца. Я подошла ближе, бормоча что-то бессвязное, слова, потерявшие всякий смысл: «Прости… я не хотела… он заставил… я не могла…» Вдруг сверху, с лестницы, донёсся звук. Чёткий, тяжёлый шаг. Затем второй. У меня внутри всё похолодело. Было поздно. Я сунула нож, который лежал в ящике стола, в его пальцы и прошептала в самую ушную раковину, касаясь её сухими губами: «Притворись спящим. Пожалуйста». Дверь со скрипом открылась, и в проёме возник Стрейд. Он был полностью одет. Он ухмыльнулся, увидев меня, как я не знаю куда деться, тупо стояла посреди подвала. — А, вот и наша звёздочка, — произнёс он, поднимая камеру и включая запись. Красный огонёк замигал, отражаясь в моих глазах. — Как раз вовремя. Сниму-ка я на память один ролик для личной коллекции. Я запаниковала, мой взгляд метнулся к связанной жертве. Но Стрейд лишь покачал головой, не отрывая взгляда от кадра. — Главный объект в этом видео — не он. Он свободной рукой достал пульт. Я беспомощно отступила, пока не упёрлась спиной в холодную бетонную стену. Он жестом приказал мне сесть на пол. Я опустилась на колени, потом на пятки, ощущая ледяной холод бетона сквозь тонкую ткань штанов. Он направил объектив на моё лицо. Его голос был спокоен и деловит, будто он объяснял, как починить сломанный механизм, даже немного со снихождением. — Сейчас я сделаю тебе лоботомию. И я… подчинилась. Не стала кричать, рыдать, пытаться сопротивляться. Во мне что-то окончательно переломилось, сломалось, погасло. Я просто сидела и смотрела, как он приближается с поблескивающими инструментами в руках, название которых не знала. Я смирилась. Смирилась с тем, что теперь до конца своих мучительных дней буду существовать, беспомощная, пускающая слюни тварь. Пока однажды он не решит, что я надоела, не воткнёт мне в живот нож и не выпустит мои кишки. Стрейд ладонью, всё ещё сохраняющей тепло, потрепал меня по голове. Его пальцы скользнули по моим волосам, прошлись по кошачьим ушам, заставив их нервно дёрнуться и прижаться к черепу. — Перестань плакать, — прозвучало почти нежно, и от этой ласковости стало ещё страшнее, чем от его обычной, отстранённой жестокости. В то же время его другая рука подносила к моему виску холодный металлический инструмент. Я не видела, что это было, лишь ощущала леденящее прикосновение у кожи. Ощущала его сбивчивое дыхание на коже, он, по-видимому, прилично выпил. Его расфокусированный взгляд вписался в мое жалкое выражение лица. И в этот миг его фигуру накрыла тень. Та самая жертва, что ещё недавно лежала беспомощно в углу, с сверхчеловеческим усилием поднялась и бесшумно подобралась сзади. В его глазах, горящих в полумраке, стояла такая слепая, всепоглощающая ярость, что по моей коже пробежали мурашки. С низким, сдавленным криком, в котором сплелись вся накопленная боль, унижение и отчаяние, он изо всех сил всадил нож в спину Стрейда. Раз. Ещё раз. И снова. Каждый удар сопровождался глухим, влажным звуком. Стрейд коротко ахнул, больше от удивления, чем от боли. Его глаза округлились, в них читалось чистое, ничем не разбавленное непонимание. Он попытался повернуться, сделать шаг, но его тело уже не слушалось. Из горла вырвался булькающий, пузырящийся звук, и он тяжело, как мешок с навозом, рухнул на бок. Звук его падения был отвратительным, мягким, влажным, хлюпающим. Алая, тёмная кровь тут же хлынула из ран, растекаясь по неровному бетону липкой, быстро расширяющейся лужей, впитываясь в зелёную изодраную рубашку. Я автоматически, дрожащей ладонью, вытерла слёзы и брызги крови, запачкавшие моё лицо. Рука не слушалась, двигаясь рывками. Я сделала шаг к жертве, которая стояла, тяжело и прерывисто дыша, опираясь на стену, и обняла его. Его тело била мелкая, беспрерывная дрожь, он весь был напряжённ и выронил нож, который звонко упал в лужу крови. — Сейчас, — прошептала я, и мой голос сорвался на полуслове. — Я принесу аптечку. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Я бросилась наверх, в ванную, и схватила ту самую аптечку, представлявшую из себя коробку небольших габаритов. Сердце колотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Я неслась обратно в подвал, почти не чувствуя под собой ног, спотыкаясь на ступеньках и чуть не покатившись вниз. Не обращая внимания на прикрытую дверь, которую оставляла распахнутой, я вбежала снова в подвал. Спустившись, замерла на месте, и воздух с силой вырвался из моих лёгких коротким, обрывающимся звуком. Возле тела Стрейда, на корточках, сидел Рен. Он что-то делал, его руки, испачканные в чём-то тёмном, двигались. А в паре метров от него, в неестественной позе, лежало тело того самого человека. Его лицо, шея и грудь были изуродованы до неузнаваемости — глубокие рваные раны, будто его задрал дикий зверь. Инстинкт самосохранения, животный и примитивный, дёрнул меня назад. Я резко развернулась, чтобы бежать, но его голос, спокойный и уже привычный мне, остановил меня: — Эй, куда это? Я медленно, будто в кошмарном сне, обернулась. Рен стоял, весело помахивая в воздухе маленьким чёрным пультом от моего электроошейника. На его губах играла беззаботная, почти радостная улыбка. Его руки, а также передняя часть светлой майки были залиты тёмной кровью. Мои уши прижались к голове сами собой. Я покорно, очень медленно, поплелась к нему обратно, чувствуя, как ноги стали ватными и непослушными. Рен широко раскрыл объятия, и я шагнула в них, зарывшись лицом в его окровавленную, липкую майку и такой же мех на груди. Ткань была влажной и противной на ощупь. — Тихо, тихо, всё уже закончилось, — он гладил меня, а его пушистый хвост за спиной радостно и возбуждённо подрагивал. — Не бойся. Я о тебе позабочусь. Я теперь всецело о тебе позабочусь. Я глухо, бесконтрольно рыдала, вжимаясь в него, чувствуя въедливый запах крови, едкий запах пота и его собственный, дикий лисий запах. Всё моё тело содрогалось в конвульсиях, которые я не могла остановить. И в тот самый момент, в самой глубине помутневшего сознания, я пожалела. Пожалела о той глупой, ничтожной ссоре с братом пять недель назад. Пожалела, что в отместку, назло ему и самой себе, пошла в тот проклятый бар на окраине. Пожалела, что позволила тому улыбчивому, обаятельному незнакомцу купить мне пива. Одно неверное, глупое, импульсивное решение — и вот он, мой новый надзиратель, мой новый хозяин, гладящий меня по голове, пока его пальцы, всё ещё липкие от крови того, кто ценой своей жизни попытался меня спасти, оставляют красные следы на моих волосах.