Декабрь

Прошло некоторое время. Мы с Реном учились жить при новых для нас обстоятельствах и ролях. Рен больше не носил ту одежду, которую ему подбирал Стрейд. Он будто хотел стереть тот период, когда по статусу был не выше домашнего животного. Но тело Стрейда он не убрал. Оно лежало в морозилке в подвале. Я периодически заставала его, как он сидел перед монитором и просматривал километры видеоматериалов, которые были сохранены на жёстких дисках. В один из таких дней он обернулся ко мне и сказал: — Я удалил всё, где есть мы с тобой. Он сидел в кресле, его рыжий хвост лежал на подлокотнике неподвижно. — Спасибо… — Я сказала тихо. — А что ты будешь делать с остальным? Я нерешительно подняла на него глаза. Он не смотрел на меня, застенчиво отвернувшись. — Что, хочешь уподобиться ему, Тому-Кого-Мы-Не-Называем? И будешь наживаться на страдании людей? — Да, — твёрдо произнёс Рен. Его большие оранжевые глаза смотрели прямо на меня, и мне стало не по себе. — Да, я буду этим зарабатывать. Денег на счетах едва ли хватит на год. На оплату дома, еды, налогов, вещей, интернета и всего остального. Я думаю, как прокормить нас, а ты высказываешь недовольство. — А может, ты просто плохо искал их? — Дерзнула я, с прищуром глядя на него. К счастью, Рен находился в другом конце комнаты, у окна. Иначе он, не задумываясь, ударил бы меня. Я заметила, что Рен стал куда более пылким в проявлении эмоций. Вероятно, это было связано с его возрастом — ему ведь всего девятнадцать и поздним пубертатным периодом. Но что страшнее, я понимала: с его позицией и мировоззрением он вряд ли выберется из этой ямы. Он не признает своих проблем, ему и так комфортно, он живёт прекрасно. Но нет, Рен приблизился. Он быстро пересёк комнату. Его лицо было искажено. Он схватил меня за волосы и потащил по полу. Я кричала. Он бросал меня о диван, о пол. Его когтистые руки царапали мою кожу, рвали футболку. Потом он остановился. Он опустился на колени. Он целовал каждый свежий порез на моих руках и ногах. Он плакал. Слёзы текли по его щекам. Он обнимал мои ноги, шаркаясь по полу, и вымаливал прощения. Он повторял, что любит меня, что ему больно не меньше, чем мне. Он просил понять его и больше не критиковать его решения так резко. Я слушала его молча. Мои челюсти были сжаты так, что болели виски. О, ужас. Я жива. И мне больно. Очень больно. Зачем я вообще открываю рот? Таких, как я, очень много. Рен всегда сможет найти более послушную. А я могу сняться в первом фильме его авторства. Я протянула руку. Мягко провела ладонью по его спине, ощущая напряжение его мышц под тонкой тканью футболки. Он содрогался в раскаянии. Я облизнула пересохшие губы. — Я понимаю тебя, — Полушепотом сказала я. — Я люблю тебя. Я мягко улыбнулась ему, когда он поднял на меня свои влажные, оранжевые глаза с огромными черными зрачками. В моей голове пронеслась мысль: я не смогу убить его. Вот просто не смогу. Никак. … Рен, как щенок, завилял хвостом. Ему больше не нужно было распылять свою любовь на двоих, так что всецело он увлекся мной. Покупал мне вещи, не самые привычные для меня, но которые полностью его удовлетворяли: чулки, гетры, короткие юбки и шорты, кофточки с рюшами. Он учил меня мыть волосы, используя кучу бальзамов, кондиционеров, масел. Он так обо мне заботился, что я совсем чуть-чуть даже начала ему доверять. Я лежала в нашей комнате, бывшей спальне Стрейда и ёрзала. Рен работал за ноутбуком прямо в постели, нацепив очки Стрейда для компьютера. Он старался, чтобы я везде и всюду была рядом с ним, пока он дома. Я думала, что Рен, вероятно, продаёт видео или что-то подобное делает, но, кинув сонный взгляд на экран, увидела, как он с кем-то переписывается. Сердце ёкнуло, когда я прочла, что он назначает встречу в том самом баре. У меня внутри всё похолодело. Как он мог? Как он посмел? Вцепиться бы ему в руку и прокусить её до кости. Будь я не таким бесхребетным существом, я бы так и сделала. Вместо этого я прильнула к нему ближе, прижалась боком. Рен укоризненно посмотрел на меня поверх очков. — Ну, котик, у нас же нет секретов друг от друга, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Рен выдохнул. Похоже, ласка на него действовала положительно в том ключе, что он весь расплывался и становился на всё согласным. — Подожди, я закончу, человек ждёт ответа, — Мягко отбиваясь от моих рук, он не отрывался от монитора. Но он быстро сдался, откладывая ноутбук под кровать, когда я, перекинув через него ногу, залезла сверху. Он смотрел на меня, не отрываясь, в то же время сжимая меня за ляжки, мягко удерживая на себе. Я положила свои ладони, с короткими когтями, ему на грудь и почувствовала его сбившееся дыхание и быстрое биение сердца. Сглотнув слюну, я наклонилась к нему, но осеклась — ошейник резко зажал кожу на шее. Я ойкнула и чуть насупилась, глядя на Рена. Кажется, он чересчур увлёкся созерцанием моего тела и не заметил произошедшего. Весь настрой пропал. Я вздохнула и сползла с лиса. Он потянулся за мной, вопрошая, что произошло. — Ошейник сильно мешает, — Деловито ответила я. — И ты сам это знаешь. Я не против, если ты его снимешь. Рен покачал головой, его уши отклонились назад. — Ещё рано. Ничего не ответив, отвернулась от него на бок и уставилась в стену. Я слышала, как он отложил очки. Кровать прогнулась под его весом, когда он лёг рядом. Его рука приобняла меня, ладонь была горячей даже через ткань моей пижамы. — Не дуйся, — Промурлыкал он, пристраиваясь рядом. … Я фыркнула, когда открыла пакет с продуктами. Оттуда пахло цитрусовыми. С недовольной миной я залезла внутрь и вытащила сетку с мандаринами. Отвратительные оранжевые шарики с пупырышками были битком набиты в пластиковую сетку. Рен, проходя мимо на кухне, хихикнул. — По какому поводу? — спросила я, держа сетку в руках. — Так рождество же на этой неделе, — ответил он, немного удивившись моему вопросу. — А, точно. Чего это я, — с натянутой до ушей улыбкой сказала я, проворачивая сетку в руках. — Когда ёлку поставим? Рен задумался, почесал одно ухо. — Да я… я забыл про ёлку, — виновато ответил он. — Серьёзно? Ты забыл о самом главном? — заметила я, выкладывая мандарины в стеклянную вазочку на столе. Рен поднял уши, следя за моими движениями. Его взгляд скользнул по моим рукам, по желтоватым синякам на запястьях, которые скрывал рукав моей нежно-розовой рубашки. Я завила сегодня волосы и заколола их пластиковой белой лилией. Если бы не стол между нами, он бы, наверное, разглядывал и очертания моих ног. — И как мы будем праздновать? — обратилась я к нему, прямо уставившись на него. — Эээ… Не знаю. Я ни разу не праздновал его с кем-то, всегда один был… Вот… Я смотрела на него со всей серьезностью в своих серых глазах. Маленький. Никогда не праздновал Рождество. Не было нормального детства, друзей, семьи. Обнять бы его. — Ничего. Не поздно ещё попробовать. Мы вдвоём теперь. Так что проведём его как сами захотим. — Да, круто, — без особого энтузиазма ответил Рен. — О, Рен, — с почти материнской заботой в голосе сказала я, плавно повиливая бёдрами, обходя обеденный стол. Я подошла к нему и села рядом, закинув ногу на ногу. Мягко обвила его лицо руками и стерла влагу с его щеки большим пальцем. — Ну чего ты так растрогался? Я аккуратно притянула его голову к себе, на грудь, и начала поглаживать по волосам, по прижатым к черепу ушам. Он совсем обмяк, уткнувшись лицом в моё декольте. Видимо, скучает по тому ублюдку. Я цокнула языком, привлекая его внимание. Он поднял на меня влажные глаза, его дыхание было горячим и неровным. — Всё хорошо, — прошептала я. Он потянулся к моим губам. От слёз его губы были солёными и такими же неумелыми, как всегда. Впрочем, я тоже недалеко ушла. Когда у него кончился воздух, он отстранился, глубоко и шумно вдыхая ртом. … Я сжала губы, распределяя вишнёвый тинт. В зеркале уборной бара отражалось моё лицо. Небольшие шрамики на щеках, еле заметный след от синяка на переносице, кожа непривычно бледная, почти прозрачная. Стены вокруг были украшены рождественским декором: искусственными еловыми ветками, мерцающей гирляндой, наклеенными снежинками. Взгляд скользнул ниже, к шее. На ней вместо привычного металлического ошейника теперь была чёрная атласная лента с кружевным краем. Удивительно. Два месяца назад я и подумать не могла, что его снимет Рен. А теперь вот стою в том самом баре, из которого меня когда-то увели. К раковинам, громко смеясь, подошла компания из трёх девушек. Они были слегка навеселе. Я обвела их безразличным взглядом и нахмурилась, покусывая изнутри щёку. Мысль о том, чтобы подойти и попросить у них помощи, неприятно отзывалась грузом в грудной клетке. ~ Бар был низким, тёмным помещением. Воздух густо пах пивом, сигаретным дымом, которым пропитались стены, и сладким ароматом какого-то чистящего средства. Громкая, монотонная музыка била в виски. Официантки в коротких юбках сновали между столиками с подносами. Я взяла две полные кружки пива со стойки бармена и понесла их к дальнему углу, слегка покачивая головой в такт бессмысленному ритму, стараясь слиться с атмосферой. Наш столик стоял в самом углу, у стены. Я поставила кружки на липкую деревянную поверхность между Реном и тем типом. Мужчина, с которым Рен переписывался на форуме для больных на всю башку, выглядел именно так, как и должен был выглядеть человек, периодически поёбывающий трупы. Он был худым, с бледным, чуть одутловатым лицом, слишком внимательным и скованными движениями, как у робота. Я улыбнулась во все зубы и уселась на свободный стул рядом с Реном, вплотную к нему придвинувшись. — А это у вас такой костюм парный, да? — немного бессвязно, после третьей своей кружки, спросил он, кивая в сторону наших ушей. Его речь была слегка заплетающейся. — Типа того, — фальшиво посмеялась я, опираясь локтями на стол. — И как, нравится? — Мило, — чуть подумав, ответил он, а потом блестящий взгляд его скользнул с меня на Рена. Пока он отвлёкся, я не теряла времени. Моя правая рука лежала на колене под столом. Я разжала пальцы. Карман грело два сложенных пополам бумажных пакетика из запасов Стрейда. Я знала, что в них на личном опыте — белый, мелкий порошок без запаха. Одним движением, будто поправляя чулок, я засунула руку в карман своей короткой куртки. Левой рукой тем временем я взяла свою кружку, сделала вид, что пью. Правой рукой, уже в кармане, я ловко разорвала зубчатый уголок одного пакетика. Вытащила руку, оперлась ею о край стола рядом с его почти полной кружкой. Во время очередного громкого смеха, когда тип что-то говорил Рену, а Рен кивал, я просто разжала пальцы. Содержимое пакетика бесшумно высыпалось в его пиво, растворилось почти мгновенно, не оставив и намёка на муть. Я убрала пустой прозрачный пакетик обратно в карман. Я виновато смотрела, как стакан в его руке поднимался, как его горло двигалось, с каждым глотком. Он опустошил его до дна, поставил на стол с глухим стуком. Я перевела взгляд на Рена. Наши глаза встретились на секунду. Я сразу же отвела глаза, уставившись на липкое пятно на столешнице. У меня тряслись руки. Сжав их в кулаки под столом, но дрожь проходила по предплечьям, к локтям. Во рту пересохло, язык будто прилип к нёбу, а пить нельзя. Почему я не уйду? — стучало в висках в такт музыке. Почему я не могу сказать «нет»? Свободу воли у меня отобрали два месяца назад в этих же стенах. И, кажется, я уже забыла, как ей пользоваться. … Рен был на мне. Весь его вес давил вниз, нажимая рукой между лопаток, прижимая грудью к линолеуму. Мы были на полу в гостиной. В метре от нас, в неестественной позе, лежало тело мужчины из бара. На его шее зиял глубокий, почти аккуратный горизонтальный разрез. Кровь уже не сочилась, но успела растечься широким, тёмно-бордовым, блестящим пятном, которое медленно впитывалось в стыки между плитками. Рен перед убийством натянул на себя старую рубашку Стрейда, с длинным рукавом. Теперь она была расстёгнута наглухо, её полы разъехались в стороны, открывая серую майку под ней. Моя короткая юбка из тонкого трикотажа, которую он же и купил, задралась почти до груди, а от холода тело покрылось мурашками. Он не стал ждать, не стал ничего слушать. Я попыталась отсрочить, упираясь ладонями ему в грудь, убедить, что мы грязные, что нужно хотя бы руки помыть, что не на полу. Но он лишь проигнорировал это, был слишком настойчив. Его тёплые лапы легли мне на бёдра, удерживая на месте. Короткие, острые когти впились в кожу, оставляя тонкие белые полосы, которые тут же краснели. Я чувствовала, как его колени дрожат от возбуждения мелкой, неконтролируемой дрожью. Мои собственные руки упёрлись в пол, ладони скользили по прохладной поверхности. Я старалась держать голову приподнятой, чтобы случайно не коснуться лбом или волосами края той тёмной лужи или самого тела мертвеца из-за фрикций. Воняло кровью, потом и немытой собакой. Он тяжело дышал прямо мне в шею, его горячие выдохи обжигали кожу. Зубами он отодвинул в сторону чёрную атласную ленту на моей шее, обнажив натёртую, розовую кожу. Забравшись носом в мои волосы, он вдохнул и тут же прикусил острый кончик моего кошачьего уха. Внизу была тянущая боль, как всегда. Наблюдая, как кровь уже начинает подсыхать, мне стало не по себе от мысли, как же сложно будет отмывать пол, особенно в стыках. Я почувствовала, как он на секунду замирает, вжавшись в меня Его ноги, обнимающие мои бёдра, задрожали мелкой, частой дрожью. Он при этом уткнулся лицом в мою шею. Потом всё его тело обмякло, стало влажным от пота. Он лежал на мне, всё ещё внутри, тяжело и прерывисто дыша. Я чувствовала, как его сердце колотится где-то у меня за спиной. Я положила свою руку поверх его ладони, всё ещё липкой, и слегка надавила. Рен оторвал лицо от моей шеи, его дыхание постепенно выравнивалось. Он понял и медленно, нехотя, поднялся, поправляя ремень, помогая мне встать следом. Я выпрямилась и оглядела гостиную. Комната была украшена к Рождеству. Висели тёмно-зелёные гирлянды с тёплыми жёлтыми лампочками, мерцавшими ровным светом. На столе стояла маленькая искусственная ёлка, увешанная серебристым дождиком и красными шариками. На окнах висели мишура и бумажные снежинки. В воздухе витал слабый, искусственный запах хвои от освежителя. И посреди этого всего, на холодном линолеуме в центре комнаты, лежал человек. Его руки были раскинуты, голова запрокинута. Широкое, почти чёрное пятно крови растекалось из-под его шеи, в которой отражался свет от многочисленных лампочек гирлянд. Запах крови медленно смешивался с запахом освежителя воздуха. Я обняла его за шею, прижалась, чувствуя, как его сердце всё ещё бешено колотится под тонкой рубашкой. Но Рен положил свою руку мне на талию и мягко, но настойчиво отодвинул меня от себя. — Нет, — сказал он, голос был хриплым, сбитым. — Нужно убрать тело. Он оправдывался, его взгляд метнулся от меня к трупу, к гирляндам на стене, куда угодно, только чтобы не встретиться с моими глазами. Он весь был раскрасневшийся — лицо, шея. Дышал тяжело и прерывисто, ровно так же, как тогда, когда резал глотку. Его пальцы нервно перебирали край зеленой рубашки Стрейда. … В рождественскую ночь мы сидели на диване в гостиной. Всё ещё пахло хлоркой, которая пробивалась сквозь запах от пластиковой ёлки. Ещё днём я и лис сварили глинтвейн в кастрюльке. Он пах корицей, гвоздикой и дешёвым красным вином. Мы пили из больших керамических кружек. Напиток был обжигающе горячим, приторно-сладким и оставлял на языке лёгкое вяжущее послевкусие специй. Рен сидел в красном свитере, поджав ноги, его хвост лежал на диване рядом с моим. Затем он достал из кармана небольшую коробку. Я раскрыла её и постаралась изобразить, что не хочу разрыдаться, спрашивая его, почему он держит меня в живых. Однако лишь достала серебряный кулон. Он блестел тускло в свете гирлянд. — Спасибо, — сказала я и улыбнулась. Улыбка получилась натянутой, но он, кажется, этого не заметил. — Это очень мило. — Носи, — пробормотал он. — Он тебе идёт. Потом я протянула ему его подарок, плоскую, продолговатую коробку, которую заворачивала сама. Он развернул её быстро, его когти слегка порвали бумагу, когда он торопливо срывал упаковку. Он молча смотрел на подарок несколько секунд, его уши приподнялись, а хвост дёрнулся раз, другой. Было тихо. Никакой музыки. За окном падал снег, большие хлопья прилипали к стеклу и тут же таяли. Рен оторвался от созерцания подарка. Он взял мою пустую кружку из рук, наклонился и поставил её на пол. Потом его рука обняла меня за плечи и притянула к себе. Я не сопротивлялась. Уткнулась головой к его плечу, к колючей шерсти красного свитера. От него пахло дешёвым стиральным порошком с отдушкой и едва уловимым сладковатым дыханием глинтвейна. Это было странно. Почти нормально. И от этого становилось ещё страшнее, потому что я знала, что под новым ковром пятно въелось в линолеум. — С Рождеством.