Глава 5: Неделя испытаний

Баки выполнил обещание. Вторая комната, которую Сэм описал как «склад для всего, что блестит и стреляет», оказалась пустой. Вернее, почти пустой. Баки буквально вынес оттуда всё содержимое, оставив лишь узкую односпальную кровать с нейтральным серым постельным бельём, письменный стол у окна и пустой шкаф. На полу лежал невзрачный, но чистый коврик. Он не просто расчистил — он стёр следы себя. Это было гостеприимство тюремного надзирателя: всё необходимое, ничего лишнего. Ни одной картины, ни одной книги, случайно забытой на полке. Чистый лист, на который ей предстояло нанести свои пока что робкие штрихи. Правила были озвучены утром первого дня, за чашкой чёрного кофе, который Баки выпил стоя, прислонившись к кухонной столешнице. Он не смотрел на неё, его взгляд блуждал где-то за окном, по крышам незнакомого ей Бруклина. — Твоя комната — твоя территория. Общее пространство — кухня, ванная. Гостиная — по необходимости. Не трогай вещи в шкафах. Не входи в мою комнату. Убирай за собой. Он произнёс это ровным, лишённым интонации голосом, как зачитывал устав. Памела, сидевшая за столом со слишком горькой чашкой кофе, лишь кивнула. — Хорошо. Спасибо, что пустил. Баки фыркнул, поставил кружку в раковину и, не оборачиваясь, вышел из кухни. Через мгновение она услышала щелчок замка в его спальне. Так началась их неделя испытаний.

***

Первые два дня прошли в тягостной, почти полной изоляции. Баки появлялся только для того, чтобы приготовить себе незамысловатую еду — яичницу, пасту, разогреть готовый полуфабрикат в странно гудящей коробке, которую он называл микроволновкой. Он делал это очень быстро и снова исчезал. Памела чувствовала себя незваным призраком в его доме. Она пыталась заполнить время: рассматривала вид из окна своей комнаты, пыталась разобраться в устройстве душа с десятком непонятных кнопок и насадок, и, в конце концов, просто сидела на кровати, сжимая в ладони тёплое стеклянное колечко и пытаясь не сойти с ума от тишины. На третий день терпение лопнуло. Ей нужен был хоть какой-то контакт с миром, кроме четырёх стен. Она вспомнила о плоском устройстве, которое Сэм вручил ей пару дней назад. Кажется, он назвал это устройство смартфон. Оно лежало на столе, чёрное и немое. Она взяла его в руки. Экран был тёмным, но когда она коснулась его, он вспыхнул ярким, слепящим светом, заставив её вздрогнуть. На экране виднелись ряды маленьких цветных значков. — Так… — прошептала она себе под нос. — Волшебство. Она ткнула пальцем в случайный значок. Экран мгновенно преобразился, показав карту местности с движущимся по ней голубым кружком. Памела ахнула. Она повернула устройство, и карта повернулась вместе с ним. Она видела улицы, названия. Это была карта. Не бумажная, складная, а живая, дышащая карта, и эта маленькая точка, должно быть, обозначала её саму. Восхищение на миг затмило растерянность. Она нажала на значок в углу, и карта исчезла, уступив место другому изображению — фотографии какого-то блюда. Она снова нажала, и появилось окно с бесконечным списком чего-то. Она уже не понимала, что делает. Внезапно из устройства полилась громкая, ритмичная музыка. Памела взвизгнула от неожиданности и уронила его на коврик. Дверь в её комнату резко распахнулась. На пороге стоял Баки, его тело было напряжено, глаза мгновенно просканировали пространство, останавливаясь на трепещущем на полу смартфоне, из которого всё ещё неслась поп-песня. — Что это? — его голос был резким, как удар хлыста. — Я не знаю! Оно само! Памела, покраснев от смущения, подняла устройство, тыкая в экран, пытаясь заставить музыку прекратиться. Бесполезно. Баки тяжело вздохнул, подошёл, взял у неё из рук телефон. Его пальцы провели по экрану и музыка стихла. — Не тыкай куда попало, — сказал он, возвращая ей телефон. — Это не игрушка, — он показал на два значка. — Нажмешь сюда, сможешь позвонить. Сюда, если захочешь написать сообщение. Всё остальное не трогай, пока не разберёшься. — А как разобраться? — спросила Памела, чувствуя себя полной дурой. — Спроси у Сэма, — Баки уже поворачивался, чтобы уйти. — Или у Гугла. — У кого? Он остановился, и Памела впервые увидела на его лице не раздражение, а что-то вроде усталого недоумения, как если бы он пытался объяснить квантовую физику собаке. — Значок с буквой «G». Нажмёшь, появится строка. Напиши туда любой вопрос. Он ушёл, оставив её наедине с волшебной шкатулкой, которая теперь казалась менее враждебной. Памела осторожно нажала на значок. Появилась пустая строка. Она задумалась. Что спросить? Она набрала первое, что пришло в голову — рецепты — и отправила запрос. Мир кулинарии будущего обрушился на неё водопадом. Десятки, сотни рецептов. Она ввела «блинчики», чтобы увидеть хоть что-то знакомое, но даже здесь она встретила огромное разнообразие. Памела уставилась на это изобилие, ощущая восторг и легкую панику. В её мире рецепт блинов был один — тот, что передавался из рук в руки, от матери к дочери. Здесь же было целое море вариантов: на безглютеновой муке, на кокосовом молоке, белковые, веганские. Это было и впечатляюще, и утомительно. Наконец, она нашла простой, классический рецепт, почти идентичный тому, что знала сама. Уверенность немного вернулась. Но хотелось попробовать и что-то новое, из этой эпохи. Что-то, чего не было в её времени. Она ввела «популярные современные блюда». На экране появилось яркое фото некоего зелёного, кремового пюре в миске, украшенного семенами и лепестками. Авокадо-тост с яйцом-пашот и микрозеленью. Звучало загадочно и сложно. Идеально. Она решила сделать проверенные блинчики и попробовать покорить это авокадо. Хотя бы тост. После она увлечённо просидела, погрузившись в изучение кулинарных сайтов, забыв на время и о напряжённой тишине квартиры, и о её хозяине.

***

Вечером того же дня она решила применить теорию на практике. Ей нужно было чувство контроля, маленькая победа. И готовка была тем самым якорем, связывающим её с чем-то реальным и добрым. — Я схожу в магазин, — объявила она, заглянув в гостиную, где Баки сидел на диване, уставившись в чёрный экран выключенного телевизора. — Мне нужны продукты. Он медленно перевёл на неё взгляд. — Я провожу. — Я сожу сама. — Ты не знаешь города, я пойду с тобой. В его тоне не было заботы, словно он говорил о необходимости надеть бронежилет в зоне боевых действий. Это разозлило её. — Я не девочка, Баки. Я находила дорогу по всему Бруклину, когда мы с тобой и Стивом собирали металлолом. С поиском магазина уж как-нибудь справлюсь. Баки изучающе смотрел на неё несколько секунд, его челюсть слегка двигалась. Затем он встал, молча прошёл в свою спальню и вернулся с несколькими бумажными купюрами. Он протянул их ей. — Магазин в конце улицы, справа. Не заблудись. — Спасибо. Я верну. Баки лишь кивнул.

***

Магазин стал для Памелы вторым шоком после интернета. Ослепительно яркий свет, бесконечные ряды, заваленные товарами в красочных упаковках. Громкая, навязчивая музыка. Она стояла у входа, чувствуя, как её захлестывает волна дезориентации. Где тут простые продукты? Она увидела полку с мукой. Но мука была разной: органик, цельнозерновая, без глютена, для выпечки. Она взяла самую простую на вид. С молоком была та же история: обезжиренное, миндальное, овсяное. Она взяла обычное, жирностью 3,2%, поймав себя на мысли, что это звучит как химическая формула. Потом начались поиски авокадо. Она долго бродила среди овощей, пока не увидела знакомый по картинке тёмно-зелёный бугристый фрукт. Взяла два самых мягких на ощупь. Микрозелень? Она отчаялась было её найти, но потом заметила маленькие пластиковые контейнеры с нежными ростками. Хлеб для тоста она выбрала самый простой, нарезанный. Очередь на кассе оказалась самым простым и в тоже время интересным мероприятием. Впереди неё женщина приложила к какому-то устройству экран своего телефона, раздался весёлый «пип», и она ушла, даже не достав кошелёк. Памела смотрела на это, разинув рот. Когда пришла её очередь, кассир, уставшая девочка с фиолетовыми волосами, бегло взглянула на её покупки и на саму Памелу — в её простом, добротном, но безнадёжно старомодном пальто. — Картой или наличными? — буркнула кассир. — Наличными, — Памела протянула купюры, которые дал Баки. Девушка взяла деньги, сунула их в автомат, который с грохотом выдал сдачу. Памела собрала покупки в пакет и поспешила на улицу, в прохладный вечерний воздух, чувствуя себя так, будто только что сдала сложнейший экзамен. Возвращаясь, она увидела Баки. Он стоял у окна в гостиной, откинув край жалюзи, и смотрел на улицу. Когда она подняла голову, встретив его взгляд, он резко отпустил жалюзи, и силуэт исчез из окна. На кухне она нашла сковороду, миску, венчик. Всё было чистым, почти новым, будто им никогда не пользовались. Она принялась за дело, погрузившись в знакомый, медитативный процесс: просеять муку, взбить яйца с щепоткой соли, постепенно влить молоко. Запах теста, простой и домашний, постепенно наполнил кухню, вытесняя запах одиночества и моющего средства. Она разогрела сковороду, капнула масла. Первый блин, как водится, вышел комом — она переборщила с маслом, и он жадно его впитал, став жирным и рваным. Памела выбросила его в мусорное ведро с легкой бранью, которая заставила бы миссис Барнс укоризненно покачать головой. Второй получился лучше — ровным, золотистым кружком. Третий — почти идеальным. Когда стопка золотистых, кружевных блинчиков выросла, она приступила к авокадо-тосту. И здесь начался кошмар. Авокадо внутри оказалось не таким кремовым и простым, как на картинке. Его было сложно размять вилкой, получались комки. Тостовый хлеб, который она решила просто поджарить на сковороде, так как боялась трогать непонятные приборы, подгорел с одной стороны и остался мягким с другой. Яйцо-пашот оказалось слишком сложным для блюда, в котором всего два слова, одно из которых яйцо. Рецепт из интернета казался чёрной магией: «вода с уксусом, создать воронку, влить яйцо». Вместо нежного облачка белка в желтке она получила белковую пену и разорванный желток, плавающие в мутной воде. Микрозелень она, по крайней мере, просто высыпала сверху на авокадо-пюре, больше похожее на грустную зелёную кашу. На кухню, привлечённый странными запахами, зашёл Баки. Он молча наблюдал, как она, сгорбившись над сковородой, пытается спасти хотя бы хлеб. Его взгляд перешёл на идеальную стопку блинов, потом на её творение. — Что это? — спросил он нейтрально. — Авокадо-тост. Будущее, — мрачно буркнула Памела. Зачем она вообще взялась за этот странный рецепт? У неё и в прошлом-то получалось далеко не всё. Баки подошёл к столу. Его движение было плавным, но когда он протянул руку, чтобы взять вилку, Памела непроизвольно отвела взгляд — и на миг задержала его на левой руке. На том месте, где должна была быть кожа и суставы, лежал холодный, матовый металл, повторяющий форму ладони и пальцев. Она видела это раньше, на площадке, в шоке от встречи. Но сейчас, в спокойной обстановке кухни, под светом лампы, это выглядело одновременно чужеродно и пугающе естественно — часть его. Она тут же отвела глаза, почувствовав жгучий стыд за своё любопытство, но было поздно. Баки замолчал на полуслове. Он не вздрогнул, не одернул руку. Он просто замер на долю секунды. Его плечи, и без того напряженные, стали ещё жестче. Он взял вилку своей правой рукой, ткнул в зелёную массу, попробовал, а затем молча поморщился, глядя уже не на еду, а куда-то в сторону раковины. — Попробуй лучше блины, — вздохнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Этот короткий, неловкий момент повис в воздухе гуще запаха гари. Она подала ему тарелку с идеальной стопкой. Баки взял её, и тут же уловил запах. Это был не просто запах блинов. Это был запах воскресного утра в крошечной кухне его матери, когда солнце падало на заляпанный тестом стол. Запах смеха Стива, который вечно обжигался, торопясь съесть первый, самый горячий блин. Запах Памелиной досады о том, что ей нельзя есть столько мучного. Это был запах дома. Того, что был давно, навсегда утрачен и похоронен под тоннами льда, боли и пустых лет. Он не сказал ни слова. Медленно, будто тарелка весила сто фунтов, он поставил её обратно на стол. Его лицо было искажено так, как если бы он увидел призрак, который не собирался пугать, но само его присутствие было пыткой. Его глаза, обычно такие холодные, были широко раскрыты, в них плескалось что-то первобытное и беззащитное. Затем резко развернулся и вышел. Через секунду Памела услышала, как хлопнула дверь в его спальню, и щёлкнул замок. Памела осталась одна среди запаха горелого хлеба, комковатого авокадо и идеальных блинов. Она села, отломила кусок от своего тоста будущего. Он был несъедобен. Затем она положила себе один блин на тарелку. Он был идеальным. Воздушным, с кружевными краями. Она отломила кусочек, положила в рот. Вкус был безупречным. Вкус прошлого. Она ела одна, в тишине чужой кухни, слушая, как тикают часы, отсчитывая секунды её недели. И понимала, что эта неделя закончится гораздо раньше, чем через семь дней. Ей нужен был свой угол. Место, где можно было бы дышать, не боясь напугать призраков другого человека. Место, где запах домашней еды не был бы объявлением войны прошлому. Она доела блин, вымыла посуду, тщательно вытерла стол. Потом взяла смартфон и, ковыряясь пальцем, набрала Сэму первое в своей жизни текстовое сообщение: «Мне нужно съехать. Найди мне жилье. Пожалуйста.» Ответ пришел почти мгновенно: «Понял. Займусь завтра. Держись.» Памела вздохнула и посмотрела на закрытую дверь комнаты Баки. Она не видела его, но знала — он там, за этой дверью, тоже в одиночку борется со своими призраками. И, возможно, её блинчики стали для него не утешением, а самым страшным оружием из всех, что он знал.

***

Утро началось с тяжёлого молчания, густого, как недоваренная овсянка. Памела вышла на кухню, решив раз и навсегда нарушить этот невыносимый статус-кво. Баки стоял у окна, пил кофе, его спина была напряжённой прямой линией, отгораживающей его от мира. От неё. — Помнишь, — начала она осторожно, наливая себе воду, — ту ярмарку, где ты выиграл кольцо? Он медленно развернулся к ней лицом. Его глаза, обычно скрывавшие всё за льдом, теперь были острыми, как скальпель. — Зачем? — голос низкий, без интонации. — Просто вспомнила. Стив тогда сбежал смотреть силачей, а мы… Он поставил кружку с таким звонким стуком, что она вздрогнула. — Тебе нравилось с тем парнем. С мальчишкой, который верил, что может защитить мир, поступив в лётную школу. Нравились его глупые шутки и его уверенность, что всё будет хорошо, — он сделал шаг вперёд, и пространство кухни внезапно стало тесным. — Оставь его в покое. Он умер в сорок пятом и больше не разговаривает о ярмарках. Он развернулся и ушёл. На этот раз не в спальню, а из квартиры, хлопнув наружной дверью так, что задрожали стены. Памела стояла, прислонившись к столешнице, и смотрела на свою дрожащую руку. Он был прав. И неправ. Тот мальчик жил в ней тёплым воспоминанием, но этот мужчина, он был здесь. Реальный. Искалеченный. И он строил между ними стену не из кирпича, а из колючей проволоки собственной боли. Она достала смартфон. Справиться с ним было уже проще. Она набрала Сэма.

***

Сэм Уилсон встретил её в тихом кафе недалеко от набережной. Интерьер был выполнен в светлых тонах, играла спокойная музыка, и никто не смотрел на её пальто как на экспонат из музея. Он сидел уже за столиком, и перед ним лежал неприметный коричневый конверт. — Привет, солдат. Как выживаешь? — спросил он, отодвигая ей чашку с капучино. — Как в окопах под постоянным обстрелом молчания, — честно ответила Памела, садясь. — Бак мастер самобичевания. Думает, что, оттолкнув всех, он делает одолжение миру. Как будто его боль заразная, — Сэм отхлебнул кофе. — Но ты права. Тебе нужно своё пространство. Вот твои документы, социальный номер, кредитка с небольшим лимитом. Памела заглянула внутрь. На пластиковых карточках красовалось её собственное, но чуть более уставшее лицо. Это было одновременно жутко и невероятно облегчающе. — А это, — Сэм положил сверху на конверт небольшую пачку купюр, — на первое время. На аренду, на еду, на хоть какую-то одежду, кроме пальто из сороковых. Памела резко подняла на него взгляд. — Нет, Сэм, я не могу. — Можешь. И возьмёшь, — перебил он мягко, но твёрдо. — Это не подачка. Это инвестиция. Я знаю, ты не из тех, кто сядет на шею. Как только устроишься — вернёшь до последнего цента. Она сжала губы, чувствуя жгучую неловкость и бесконечную благодарность. Её принципы боролись с холодным расчётом реальности. Реальность победила. — Хорошо, — тихо сказала она, убирая деньги. — Я найду работу. Самую первую, какую смогу. И верну всё. Обещаю. — Верю, — кивнул Сэм. — А пока, добро пожаловать в мир информации. Городская библиотечная система, онлайн-архивы, курсы... — он показал ей на телефоне, как войти в базу, как искать. Потом предупредил: — Но будь осторожна с разделом «социальные сети». Там иногда… ну, ты увидишь.

***

Дома, пока Баки отсутствовал, она погрузилась в изучение. Библиотека будущего оказалась головокружительной. Миллионы книг, статей, научных работ, доступных мгновенно. Она искала всё подряд: историю после 1945 года, основы экономики двадцать первого века, современное искусство. Она нашла даже сканы бруклинских газет сороковых, увидела своё имя в некрологе о Баки и закрыла вкладку, чувствуя тошноту. Затем, из любопытства, зашла туда, о чём предупреждал Сэм. Социальные сети. Первое впечатление — это был гигантский, шумный, ярмарочный балаган. Люди выкладывали фото еды, своих лиц, рассказывали о каждом шаге. Это было странно. А потом она наткнулась на обсуждение под новостью о памятнике ветеранам. В комментариях злоба, цинизм, оскорбления, сыпались на незнакомых людей просто за то, что они высказали мнение. Хамство, масштабированное технологиями. Она откинулась на спинку стула, чувствуя холодок. В её Бруклине дрались кулаками, а слова имели вес. Здесь же они будто обесценились, стали мусором, который можно швырять, не глядя. Она выключила устройство. Ей нужно было что-то простое, осязаемое. Практика. А ещё — чистая одежда. Единственная блузка, в которой она прибыла, нуждалась в чистке. Она сняла её и отправилась искать что-нибудь, что можно надеть, чтобы отнести вещь в стирку. В коридоре, на вешалке, висела простая серая рубашка Баки из мягкого хлопка. Без лишних раздумий, почти на автомате, она накинула её на себя. Рубашка была огромной, свисала с плеч, но ткань была мягкой и удивительно уютной. В ней она чувствовала себя менее беззащитной. На кухне её ждала стиральная машина Баки — монстр из нержавеющей стали с панелью, испещрённой иероглифами программ. «Хлопок», «Синтетика», «Деликатная», «Шерсть», «Шёлк», «Спорт», «Антиаллерген», «Эко». Памела долго смотрела на это. Её простая хлопковая блузка требовала, казалось бы, «Хлопка». Но что если деликатная стирка лучше? Это же звучало заботливые. Она выбрала «Деликатную/Шёлк», загрузила блузку, засыпала капсулу с гелем и нажала пуск. Машина издала одобрительный гул и залила отсек таким количеством воды, что Памела отпрыгнула. Через сорок минут она достала блузку. Та была чистой. Памела облегчённо вздохнула и повесила её сушиться. Пока блузка сохла, она осталась в просторной рубашке Баки, и это странное, временное облачение давало ей призрачное чувство связи — не с тем Баки, что был сейчас, а с тем, кто когда-то пообещал ей купить настоящее кольцо. Вечером, не желая снова чувствовать себя идиоткой на чужой кухне, она решила воспользоваться другим чудом будущего, которое показал ей Сэм — доставкой еды. Памела решила, что закажет пиццу. В её время это была экзотика, которую можно было попробовать разве что в итальянском квартале. Она выбрала пиццу с названием «Гавайская», не прочитав состав, но представив себе что-то очень вкусное. Через час курьер вручил ей тёплую картонную коробку. Она открыла её с предвкушением. И замерла. На тесте лежали куски ветчины, сыр и ярко-жёлтые, сочные ломтики консервированного ананаса. Ананас. На пицце. Это было так абсурдно, так нелепо, что она сначала рассмеялась, а потом чуть не заплакала. Этот мир был полон чудес, но иногда эти чудеса оборачивались насмешкой. Она всё же попробовала. Сладко, солоно, странно. Не её вкус. Она доела кусок из упрямства, а остальное убрала в холодильник — пусть Баки, если захочет, оценит кулинарное безумие будущего. Он вернулся поздно. Памела услышала щелчок замка, затем его шаги в прихожей. Он прошёл мимо двери её комнаты, не останавливаясь. Она вышла, застала его на кухне, где он разглядывал коробку с пиццей у открытой дверцы холодильника. — Решила освоить местную кухню? — спросил он, не глядя на неё. — Пыталась. Он наконец поднял взгляд. Сначала на её лицо, потом — медленно, почти невольно — скользнул вниз. Его глаза задержались на серой хлопковой ткани его собственной рубашки, бесформенно свисавшей с её плеч. В его взгляде промелькнула растерянности. Он смотрел на рукав, закатанный у неё по локоть, на воротник, съехавший набок, и в его глазах на секунду отразилась та самая невысказанная, смутная пустота, которую носят внутри, когда что-то родное и далёкое вдруг оказывается так близко, что к нему нельзя прикоснуться. Он резко отвел глаза к пицце, будто обжёгшись, и его лицо снова стало каменной маской. Словно этого взгляда и не было. — Гавайская, — произнёс он наконец, глядя на коробку, и в его голосе прозвучала лёгкая, отстранённая усмешка. — Смело. — Это будущее, Баки. В нём ананасы лезут куда не просят, — она сделала паузу, чувствуя, как под его взглядом ткань рубашки внезапно кажется не уютной, а чужой. — Я нашла квартиру. Съеду завтра. Он замер. Его спина снова стала напряжённой. Он медленно повернулся к окну, спиной к ней. В его молчании она почти физически ощутила облегчение — Я же говорил, что это плохая идея, — произнёс он глухо, и в его голосе не было ни злорадства, ни даже удовлетворения. Лишь ещё одна потеря, которую можно было внести в длинный список. Сказал он это, кажется, не столько ей, сколько самому себе — как напоминание. — Да, — тихо согласилась Памела, обнимая себя за плечи в широких рукавах его рубашки. — Плохая идея — пытаться жить в прошлом. Или заставлять других жить в нём. Она вернулась в свою комнату, оставив его одного на кухне с коробкой нелепой пиццы. Дверь в его спальню закрылась тихо, без щелчка. Но стена между ними выросла ещё на метр.