Портал

      Никто не скажет, прошёл час или три.       — Это невозможно! Я требую объяснений, — Глафира Сергеевна дубасит в дверь. — Охрана, кто-нибудь! Позовите главного! Это какая-то ошибка! Я не должна сидеть… с ними!       Алексей смотрит с надеждой на потуги Глафиры Сергеевны. Денис улыбается. Зоя сидит на скамейке боком, обнимая свои колени, и смеётся. В этот раз будто искренне, без цели оскорбить.       Глафира Сергеевна не сразу прекращает свои попытки, но перестав, сердито оглядывается на Зою.       — Чего ты смеёшься, дрянь? — Глафира Сергеевна подходит к Зое и хватает за окровавленный ворот пальто. — Дрянь, задушу тебя!       Зоя, чуть не падая со скамейки, кричит:       — Убей, убей! А-ха-ха! Хорош педагог!       Денис поднимается, чтобы оттащить Глафиру Сергеевну. Но та после слов Зои отходит назад. Её кожа лица натягивается на мышцы с ещё большей, оскорблённой злобой. А Зоя спускается со скамейки, произносит торжествующе:       — Я знаю, знаю, что нас всех объединяет, мы — дрянь. И вы, и я, и все здесь!       Глафира Сергеевна топает ногой:       — Я не дря-янь! Я не дрянь. Вы думаете, что таким как я наплевать на всех, что такие как я — карьеристки? Ну да, нет человека, который не имел бы за собой каких-нибудь грехов…       — Вы только что цитировали «Ревизора», — отмечает ехидно Денис.       — Но ведь я не просто так депутат! Я прилежно училась. Тащила мужа-пьяницу на своей шее, и теперь он как шёлковый. Я делала всё, чтобы мой сын в нищете не рос. Семья! — Глафира Сергеевна растопыривает напряжённые пальцы и уже не жестикулирует. — Работа на семью сделала меня достойным человеком. И когда ты, соплячка, называешь меня дрянью… тут уж я не могу согласиться! Заруби себе на носу: я не какая-нибудь там алкоголичка, которая выкидывает своё родное дитя в мусоропровод. Я по́том и кровью, своими потом и кровью добилась всего и вырастила сына!       Зоя скрещивает руки на груди и фыркает. Сквозняк, и до этого не казавшийся тихим, натурально завывает теперь и в заплесневелых щелях. У Глафиры Сергеевны подрагивает напряжённая губа, готовая оскалиться:       — А судьи кто? Ты чем заслужила навешивать ярлыки?       Денис, слушая их перепалку, почему-то вспоминает надпись, выведенную белой краской: Ад — это другие?       — Ненавижу, когда вешают ярлыки! — восклицает Зоя. — Но я… я начну свою исповедь, — она усмехается. — Я давно хотела перед кем-нибудь выговориться, почему бы не перед мертвецами?       Уже фыркает Глафира Сергеевна. Денис усмехается горько, Алексей смотрит в пол, там, где пятки Зои.       — То, что расскажу, не даст мне никаких прав, — продолжает Зоя. — Вообще, никто не имеет права судить других! Я расскажу. Чего мне бояться? Того, что меня будут отчитывать, цокать языком? Меня и так всю жизнь отчитывали. «Зоя, девочки себя так не ведут. Зоя, не сиди за компьютером больше получаса. Зоя, зачем тебе смартфон? Ты должна хорошо учиться. Нет, не отпустим, вы там напьётесь. Не бери эту юбку, она слишком короткая, померяй эту».       Глафира Сергеевна криво улыбается.       — Я боялась приносить домой четвёрки, — Зоя собирает волосы в хвост. — Приходилось дёргать учителей после уроков и плакаться, чтобы исправить оценку. Потому что мать, такая же вся правильная, как вы, будет тыкать носом. — Зоя усмехается смущённо. — Ещё и набожная до жути, заставляла молиться перед сном, перед едой. Да даже фразочки эти крылатые она любит, как вы. А меня тошнит от них! Папка немногим лучше, такой же старый мешок запретов, ещё и повёрнутый на моём… целомудрии; только стукнуло тринадцать, и началось, будто я его собственность, которую можно попортить. А у меня и в мыслях не было даже целоваться с каким-нибудь придурком из школы! Но папка дальнобойщик, он хотя бы пропадал неделями, за что я ему благодарна.       Зоя дышит часто, как после стометровки.       — Твои родители — хорошие люди, — Глафира Сергеевна неожиданно добреет. К ней возвращаются жестикуляция с размеренной речью. — Ты ещё слишком мала, чтобы это понять. Они привели тебя в мир, им приходилось усердно работать, чтобы дать тебе будущее. Твои слова — нож в спину. Отец с матерью тебя оберегали, как же ещё ребёнку объяснить? Философией? Смейся или нет, а философия до ребёнка не достучится, он просто не поймёт. Конечно же тут нужен Бог, добродетели которого ясны, естественны.       — А вот мой батя не был паинькой, — вклинивается Денис. — Он маму бил, меня бил.       Глафира Сергеевна недобро смотрит на нахала, посмевшего влезать в задушевную беседу. Зоя вздыхает:       — Вы всё не так… хотя я привыкла, что никто не понимает.       — Но скажи, дорогая, — обращается совсем уже смягчившаяся Глафира Сергеевна. — Неужели ничего светлого не было?

***

      Мне было пять, я вымахала больше сверстниц, с которыми играла в садике. Я всё же играла, и у меня были друзья. Даже кавалеры с серьёзными лицами и солидными подношениями в виде мальчишечьих игрушек, которые разбирали быстрее всех, и я могла ими покатать, порыхлить ими землю на зависть остальным.       А папа сажал меня на плечи, даже такую дылду. Ветер щекотал волосы. Я дрыгала ножками, стукала пятками о папино брюшко. Оно так мягко, приятно пружинило! Как по мшистой поляне ножками. Иногда капала на его футболку мороженным, но он не злился. А мама сетовала:       — Не пачкай, не лягайся.       Он отвечал, улыбаясь:       — Да разве она лягается?       Конечно же, я была на стороне мягкого во всём папы. Тогда я не задумывалась, что стиркой одежды занимается не он. Возвращение папы из чуть ли не недельных рейсов было целым событием! Но маму тоже не обделяла лаской. Прятаться за её бёдрами было надёжно, они были толще папиных и лучше защищали, если кто приходил в гости.       Мои родители ввели какое-то дурацкое правило, что я не должна есть сладкого «свыше нормы». Что такое норма, я не знала до четырёх годиков. Мне казалось, что так зовут тётю, которая приходила к нам в гости и не очень-то любила со мной играть. Мне казалось, что это она им запрещает и не нужно быть выше её. Она и правда высокая тётенька, маме с папой до неё ещё расти и расти! После этих моих выводов, когда она приходила, я на неё дулась, гримасничала. Зачем она мне запрещает кушать сладкое? Злюка, на, язык покажу!       Тем больше я любила папу и маму. Потому что они, несмотря на злючку-норму, втайне друг от друга подсовывали «рафаэлку» и шипели: «т-с-с-с, секрет». И секрет мне пришёлся по вкусу. Я полюбила это слово. Приятное такое: «секрет». Как звучит! Секрет.       Перед едой и сном мы благодарили Бога. И я тоже могла ему поведать секрет, если что-то сломала или набедокурила.

***

      Зоя, перебирая пальцами волосы, так и не находит секущихся концов. Сама того не замечая, она улыбается. Глафира Сергеевна, растроганная до невозможности, стала мягкой, как облако:       — Тебе просто нужно помнить об этом. Конечно же! Ах, дорогая, если бы мы так не начали с тобой отвратительно… Ты прости меня за то, что я наговорила, хорошо? Начнём с чистого листа?       Зоя игнорирует щедрый примирительный жест. Но произносит:       — Конечно же, родители меня любили.

***

      Но потом в школу. Там уже не так весело, как в садике. Папа с мамой начали… нет, не ругать — разговаривать строго. Когда я перешла в третий класс, нельзя было получать тройки. Лица мамы и папы уже были другие, их голоса — всё другое. Но самое неловкое произошло в 13 лет, когда у меня начались месячные.       От мамы неудобный разговор о гигиене, который она откладывала до последнего. О необходимости лифчиков. Папа тоже не преминул внести вклад в моё образование, когда вернулся из рейса:       — Зоя, ты уже большая девочка и должна понимать… в общем, мальчики теперь на тебя по-другому смотрят. Не позволяй им трогать себя здесь и здесь…       Отец показал ладонью, едва не дотрагиваясь. И я вся скукожилась, покраснела, как чёрт. Мне хотелось убежать, сквозь землю провалиться, где за свою сойду красная! Конечно же, о сексе в школе было всем известно: спасибо мальчишкам, которые любили покозырять матерными словечками. Все их речевые обороты и шуточки выводили мою сексуальную грамотность на новый уровень.       А папа продолжал:       — Они захотят держаться за ручки, целоваться. Не позволяй.       Я чуть не зарычала от злости и стыда.       — Лучше даже не разговаривай с ними о чём-то, кроме учёбы, — заключил он.       — Не буду! — выпалила, чтобы побыстрее отделаться.       После этого я не ждала папу из рейсов с таким нетерпением.       В тот день одна алкоголичка тремя этажами ниже скинула девять котят в мусоропровод. Они пищали какое-то время. Кажется. Сложно было разобрать на фоне оглушительной ругани злодейки и небезразличных соседок-поборниц-справедливости. Следующим утром я специально пошла в школу пораньше, чтобы застать мусорщика. Пришлось погулять у подъезда. Было ветрено, и я укрылась за электрической будкой из красного кирпича. Пока не появились мусорщики, я засмотрелась на стену этой будки, освещенную электрическим фонарём: шероховатую, фактурную. Я даже не заметила, как подошли мусорщики и открыли дверь, ведущую к бакам мусоропровода. Сделала вид, что иду в свой подъезд, и мне удалось подкрасться, подглядеть: они были похожи на крошечных крысят, измазанных вареньем.       Если в начальных классах маму с папой не устраивали тройки, то в средних им не нравились уже и четвёрки. Они повышали голос, но как-то фальшиво, будто верили в эту необходимость. Мама советовала подходить к учителям после урока и просить дать задание, чтобы я могла исправить оценку. Я так и делала.       «Сорокина, дай списать», — самое частое, что я начала слышать от одноклассников. Хорошее прозвище, наверное: «Сорокина-дай-списать». Если бы мне его дали. Созвучно с «Тот-кого-нельзя-называть». Прозвище бы подарило мне какую-нибудь индивидуальность, провело бы мостик между мной и одноклассниками.       Но у меня так и не появилось настоящих друзей. Была соседка по парте, с которой могла пообщаться даже — она много читала. Но её перевели в другую школу. Моей же новой соседке по парте было всё до лампочки. У нас с ней случался контакт только когда ей нужно было списать. Всё остальное время я видела только её профиль и волосы, под которыми она прятала свой беспроводной наушник. Она только и делала, что пялилась на свои коленки, улыбаясь котикам и красавчикам с тик-тока на смартфоне, которого у меня нет. Ещё был парень, который любовался мной издалека, но так и не решился подойти. Наверное, даже, влюбился. Я могла бы попробовать с ним подружиться, но он нервничал, а я не знала, о чём поговорить с ним.       Дело не в моей сногсшибательной, божественной красоте, ха! Что ж, я красивая, и ни разу в этом не сомневалась, даже чувствуя себя одинокой. Достаточно просто в зеркало посмотреть. Без макияжа красивая, естественно красивая, прыщик выскакивает не чаще, чем раз в два месяца. Мне даже можно не следить за тем, во что я одета, достаточно просто вовремя мыть голову и расчесываться, чтобы волосы не становились сальными и не путались.       Да и знала бы я, во что лучше одеваться, а не во что следует! Слишком непозволительная для меня роскошь — поддерживать разговор хоть на какую-то интересную тему.       Не важно, как хорошо учусь, как выгляжу — тоже не важно. Со мной поболтать не о чем, я пустышка. Родители довольно потирают ручки, вот остальные в моём поколении — все дураки. Отупленные смартфонами, соцсетями. Мои-то родители не залипали в «тупорылые» игрушки, гуляли, строили шалаши, читали познавательный журнал «Мурзилка», выросли нормальными! Их дочка тоже нормальной вырастет, без гаджетов и дурацкой современной моды. Об учебе пускай сначала подумает.       А я не знала, как можно думать только об учёбе, если девчонки за соседними партами, то и делают, что шушукаются и хихикают. Мальчишки тоже. Им так классно, хотя это «будущие дворники и проститутки», ведь так? Но удивительнее всего, что я не понимала, о чём одноклассники говорили. Абсолютно. У них появился какой-то язык. У них совращающий интернет и социальные сети. У меня — нет. Зато я здорова. Но кто бы совратил? Ха-ха!       После девятого класса некоторые параллели соединили. Тот мой воздыхатель, который боялся заговорить, поступил в техникум.       Потом одиннадцатый. Вроде бы, надо за голову браться. Наш учитель по истории с куцей бородкой любил приговаривать драматически: «ЕГЭ близко», сравнивал некоторые события с «Игрой престолов». Даже он был в теме чего-то! Моего санкционированного получаса у компьютера хватило бы только на то, чтобы посмотреть полсерии. Поэтому я попросила папу купить мне серию романов: «Песнь льда и пламени». Я могла бы повыпендриваться за отход от канонов, подслушав обсуждение сериала, и завести хоть какой-то разговор. Но к тому моменту, как я получила книги, сериал отгремел.       Со временем я сдалась, стало как-то безразлично. Да и одноклассники стали спокойнее, вдумчивее.

***

      Алексей смотрит на Зою внимательно сквозь треснутые очки. Глафира Сергеевна садится на скамейку. Денис выстукивает ритм хлябающим без шнурка ботинком. Сквозняк в помещении раздражает с новой силой, как ему вздумается и со всех сторон; требует ёрзать и подставлять ему то ту, то другую часть тела.       — Простите, я дрянью была, — роняет Зоя жалостливо, главным образом Глафире Сергеевне. — Дрянной девчонкой. Не буду обвинять никого. Вы-то сделали себе будущее, депутатка, точно не дрянь.       — Не депутатка, а депутат, — машинально поправляет Глафира Сергеевна. — И у меня грехов много. — признаётся она, держа у подбородка скрещенные в замок пальцы.       — Стоило моим родителям дать слабину… — Зоя продолжает. Стыдливо, но уже не может остановиться. — Папка в разъездах, и уже не уследит за своей собственностью, не уследит, чтобы не попортили. Мама в больнице: камни из желчного вырезают, и нету дочки под боком, которая на ночь молитву читает. Я подлая, подлая, — слово «подлая» Зоя произносит как будто гордясь, с наслаждением.       Денис перестаёт вытаптывать ритм, поддавшись колючему настроению сквозняка вместе с остальными. Сквозняк требует: «Ёрзай, ёрзай!». Зоя продолжает:       — Не сразу ведь я решила в ночной клуб убежать. Я мучилась, сдавала позиции в своей голове постепенно, для приличия. Первые дни и правда ведь, как положено, матушку навещала, на ночь молилась, но потом подошла на перемене к Насте с Викой. Я всё время наблюдала за ними и восхищалась. Они находили способ, как выделяться даже в законопослушном: чёрный-низ-белый-верх. Короткие юбки — это часто. Кружевные колготки заставляли краснеть молоденького историка. Некоторые девчонки подражали и носили такие же, но именно, что подражали, без той же дерзости. И макияж, о, как часто классуха за макияж ругала! Глупо, конечно, восхищаться ими, но они были для меня тем самым запретным плодом. Мне всегда казалось, что стоит подать им руку, и они проведут меня через портал в совершенно другой мир.       Алексей громко хмыкает. На него оглядываются, и он втягивает свою голову.       — Не раз наблюдала, как их забирают из школы парни на тачках, — говорит Зоя. — Знала, что в ночной клуб ходят. Они посмотрели на меня, как на дикую, когда я сказала просто: «хочу с вами». Но им понравилась затея затащить меня в свой мирок. И правда, как будто распахнулся портал! Вечером собирались у Насти. Я надела серебристое платье, напутала со временем и пришла не в семь, а в семнадцать. Поболтали с ней, хотя скорее занимались тем, что Настя меня расспрашивала. Я созналась, что не умею краситься. И тут же попала в цепкие роскошные когти! Настя своими очаровательными пальчиками держала лайнер, как чародейка держит волшебную палочку. Сказала, что я красивая, поцеловала в нижнюю губу. Я ещё никогда так не мокла…       — Дорогая, можно не углубляться в подробности? — перебивает Глафира Сергеевна.       — А мне нравится, как она рассказывает, — вмешивается Денис. — Искренность чувствуется.       — Всё было новое, совершенно иное, — продолжает Зоя, даже не смутившись. — Не знаю, как это выразить, но чем-то похоже на детскую радость, когда в четыре утра находишь под ёлкой подарки.       — Ты жаловалась, что тебе не с кем было поговорить, — замечает Глафира Сергеевна. — Но ведь с тобой и не хотели говорить, они просто взяли тебя забавы ради. Зоя кивает нетерпеливо: «знаю, знаю!».       — Заехал Дима, парень Насти. У клуба присоединился Женя. Предполагалось, что он мой боевой кавалер. Волновалась, что не пропустит охрана. Но парням по двадцать, а мы накрашены и кажемся старше. Внутри мне не понравилось. Тесно, громко, неуютно как-то. Прыгать на танцпол было страшно, да и не умею, просто качала головой в такт музыке. Впервые попробовала коктейль... несколько. И тут гулкий бас запульсировал по венам. Ощущение какой-то нереальности, будто нет почвы, а точнее, почва есть, но маленькая такая, мягкая, как кротовый холмик. И жара, очень жарко. Мы с Женей целовались на улице. Он не красавчик, обычный такой, гладко выбритый, из шеи торчат волоски. Это был первый настоящий поцелуй с языком, я просто открыла рот и позволила ему... Не заметила, как уже час ночи. Женя пригласил к себе. Я долго, долго не отвечала. Ведь самое невинное закончилось, начиналось то, чем папка пугал. Что-то немыслимое, что-то, перед чем лучше умереть и не даться, иначе позор на семью. Но именно когда вспомнила о дорогом папочке и поняла, что нужно возвращаться через портал обратно и снова отказываться от свободы — согласилась пойти к Жене.       — Ты всех погубила! — кричит Алексей.       Все застыли, никто не ожидал, что он закричит ни с того ни с сего. Алексей встаёт со скамейки, подходит к Зое и смотрит через треснутые очки. Зое страшно, любая испугается тучного злого мужчины. И он цедит сквозь зубы, тыкая пальцем, как проповедник:       — Не преуменьшай свою вину. Ты погубила всех. Всего один раз, один разочек, и всё летит в мусорку. Одна минута за вечные муки!       Зоя смотрит в пол и соглашается робко:       — Да.       Глафира Сергеевна приподнимается и тянет руки к Зое, чтобы обнять, как тогда, когда накинула пальто на её голые плечи. Но садится обратно и бросает только:       — Алексей Александрович, я с вами согласна, но будьте всё же… помягче.       У Алексея сжимаются кулаки, поджимаются губы, он ловит ртом воздух, хочет сказать ещё что-то.       — Лучше посиди, приятель, — вмешивается Денис.       Алексей морщится сердито, но спустя секунду уходит к себе на скамейку и садится сутуло, смотрит в пол.       — Это так, я всех погубила.       Зоя перебирает волосы. Слегка подёргивает их.       — Ночь с Женей позади. Маму выписали, папка вернулся, ошейник на шее затянут по-прежнему туго. Дружба с Настей и Викой сразу же закончилась. Женя не звонил, но меня это устраивало, я вообще ту ночь воспринимала как что-то, что было далеко-далеко в прошлом. Просто интересный опыт и, главное, безнаказанный. Появился тот самый соблазнительный секрет между мной и ещё несколькими людьми. Но через месяц затошнило, купила тест, ну и… рассыпался секрет. Аборт?       — Господи! — восклицает Глафира Сергеевна.       Зоя улыбается:       — Вот так и моя мама: «Об аборте и речи быть не может!». Кричит, кричит, раскалённая добела. Мне стыдно, что вообще заикнулась. Просто реву в подушку, мама дёргает за плечо: «Глаза не прячь, дрянная!». А я реву, только и могу, что реветь, задыхаться и каяться. Папка допрашивает, кто такой этот Женя и что вообще из себя представляет? Кое-как выдавила нужные слова. Нашли Женю, его родителей; познакомились, втихую расписались. Папка хорошенько его припугнул. К счастью, Женя работал, и этого было достаточно, чтобы создать с ним так называемую ячейку общества. Родители, мои и Жени, помогли с ипотекой и ремонтом. В общем, всё было сделано, чтобы жить по-человечески. И школу я закончила ещё до того, как живот начал касаться парты, и на фотках выпускного альбома даже выглядела недурно, только щёки слегка округлились и руки с бёдрами потолще стали. Мама даже сказала, что мне так больше идёт.       — Тебе бы жить, да жить! — Глафира Сергеевна не удерживается от того, чтобы зачитать мораль, сопровождая привычной жестикуляцией: — Нет, нету свободы в распутстве. Все нынче осуждают традиционные ценности, особенно когда родители сами выбирают жениха — нету свободы, говорят. А ведь и в твоём случае свободы не было. За тебя всё решили распутные обстоятельства. Уж лучше родители пускай выбирают супруга, так надёжнее будет.       — О, а вы сторонница традиционных браков? — интересуется Денис, улыбаясь. — И своему сынку тоже продохнуть не давали?       — Вы только гавкать и можете, Денис Денисович, я выдала аргументацию, вы же меня только подковырнуть попробовали. Смешно.       — Хватит уже ругаться, — произносит Зоя обиженно, будто в попытке помирить родителей; у неё блестят глаза. — Я не права была, когда назвала всех дрянью. Вы простите меня, Глафира Сергеевна?       — Ах, милая…       — Ругайте меня. Ругайте, сколько хотите, я одна здесь дрянная. Дрянная девчонка. Все правы, кто меня так называет. Вы правы, — У Зои голос трескается, слабеет, будто из него вытекла вся начинка. — И мама права была…       Что-то продолжает ломаться в Зое. Все смотрят на неё в ожидании. Она похожа на человека, который вот-вот бросится под автомобиль. Никто и не заметил, что сквозняк перестал, но вот он снова густо завывает в щелях камеры.       — Ну уж нет, Зоя, — говорит Денис. — Не правы они. Не правы потому, что говорят, а ты слушаешь, и действительно от этого становишься дрянной. Мне тоже он, то есть батя, как мантру повторял, оправдывал своё пьянство: «Вот подрастёшь, всё поймёшь, такой же будешь». Ну, я и стал!       Зоя выглядит обречённой, она качает головой:       — Нет, Денис Денисович. Так ведь вас зовут?       — Денис Денисович я для Глафиры Сергеевны. Ты можешь со мной по-простому, Дениска я.       — Мне очень приятно, что ты говоришь, Денис. Я влюбилась бы в тебя только потому, что ты не осуждаешь. Но меня нужно осуждать, избивать, плевать в меня нужно!       — Что ты такое говоришь, Зоя? — ужасается Глафира Сергеевна.       — Нет-нет. Я не всё рассказала. Я хочу рассказать. Я буду оправдываться, потому что не могу не оправдываться, но вы мне не потакайте. Алексей Александрович, можете заткнуть уши, если вам особенно неприятно. Но я хочу рассказать!       Алексей засовывает руки в карманы брюк и поворачивает голову к двери.       — Мне бы жить и жить, как вы сказали, Глафира Сергеевна, — говорит Зоя тихо, и все незаметно для себя подаются вперёд. — А я не смогла. Я не могла спать. Ошейник затянули ещё туже. Я хотела куда-то далеко, сбежать оттуда. А сама как будто застряла одной ногой в портале. Стирка, подгузники, готовка — всё это тяжело, всё это рутина, но это… нет, это ерунда. Это мешает, но не доводит. Этого недостаточно. Недостаточно, если ты хочешь, если знаешь, зачем. Я потеряла сон — это меня убивало. Конечно, ночами приходилось подскакивать, чтобы успокоить доченьку, но и после этого я не могла сомкнуть глаз. Днём выкраивала время, чтобы вздремнуть. Но вот я закрываю глаза… на минутку только, потом вздрагиваю, и сердце бьётся сильно-сильно. А так спать хочется…       — «Спать хочется» — что-то было такое у Чехова, — произносит Денис тихо, чтобы не мешать.       Зоя машинально подтягивает ноги к груди, садится горгульей, и так же машинально спрыгивает со скамейки.       — Конечно же, обратилась к врачу, выписали снотворное. Таблетки меня вырубали, но мне чудилось, что я не сплю, что всё это иллюзия, сонный паралич. Мне снилось, что опять кричит дочь, и опять я к ней должна идти. А ещё портал, портал, через который я не могу пройти из-за крика девочки, потому что всегда надо возвращаться. Это состояние меня пугало ещё больше бессонницы, и я перестала принимать таблетки. Я решила, что уж лучше не спать совсем. Но потом я всё равно уснула, уже без таблеток. Снова кричит моя девочка, и снова этот портал, через который не пройти. Только я хочу переступить — ноги несут обратно. Опять к дочери. И какая-то идея, идея глупая, но я подумала, что это может сработать. Если мне через портал нельзя, то наверно моей дочке можно, и ноги меня понесут за ней, через портал, и я наконец-то окажусь в другом месте. И я…       Зоя прерывается и плачет, закрывая лицо. Глафира Сергеевна обнимает её за плечи, сажает на скамейку:       — Успокойся, милая, не продолжай, если трудно. Я обещаю, что не буду тебя судить. Ты просто бедное дитя…       Зоя смеётся сквозь пальцы:       — Спасибо что сказали это, Глафира Сергеевна, теперь мне проще будет рассказать. Потому что вы врёте, вы просто расчувствовались и ничего не знаете, — Зоя поднимает лицо, оно красное, всё ещё текут слёзы, но уже не видно, что оно обезображено болью: — Потому что я воплотила ту мысль, которая занимала меня. Я переправила свою девочку через портал. Этот портал маленький такой оказался, я ещё удивилась. А потом поняла.       Глафира Сергеевна охает и цепенеет, Зоя пользуется моментом и высвобождается. Первую секунду её лицо ликует тому, что ей удалось доказать что-то. То, что понятно только ей. Но через мгновение лицо снова наполняется болью, слёзы брызгают. Зоя ревёт в такт сквозняку и садится на пол. Её дёргает, трясёт, бросает то в одну, то в другую сторону. И она ложится.       Все смотрят озабоченно, но никто не подходит, чтобы помочь подняться или как-то утешить.       — Я здесь поэтому, поэтому! — выдавливает она, захлёбываясь.       Раздаётся лязг, от которого все успели отвыкнуть, и все вздрагивают, будто их застали за чем-то преступным. Заходит охранник и поднимает Зою. Та отбивается, но поняв, кто это, позволяет себя увести.