4

      Глаза у Маркуса Мэриголда оказались зелёные-презелёные. Красивые. Такие же, как у деда, и у матери, и у Мистрила, и у нее самой — у всех, кроме отца. И он и впрямь был очень высокий и плечистый, поэтому когда он наклонился, чтоб осторожно пожать ей руку, выглядело это как если бы к ней наклонилась гора в мятой рубахе и штанах. Разве стражники не должны были носить доспехи?.. Они покинули рынок в неловком молчании и некоторое время просто шли, исподтишка поглядывая друг на друга. Наконец Маркус не выдержал.       — Нет, так нельзя, — сказал он, усаживаясь на первую попавшуюся скамью. — Иди сюда.       Она приблизилась, на всякий случай оставив между ними пару шагов. Особенно радостным брат не выглядел. Вот сейчас откроет рот, и…       — Я дурак, — сказал он.       От неожиданности она чуть не села прямо на мостовую.       — Дурак, — решительно повторил он. Взрослые никогда еще не признавались ей в собственной глупости, и это было так дико и странно, что она подумала, что это какая-то злая шутка. Но брат продолжил: — Честное слово, я не всегда на три часа опаздываю. Но я просто… — Он смущенно пожал плечами и взъерошил волосы вот так. — Забыл. Извини, Силлин. Больше не буду, обещаю. — Она не двигалась, поэтому он сам протянул оттопыренный мизинец. — Мир?       И улыбнулся. И она вдруг почувствовала, как развязывается в груди узел обиды и страха, а взамен появляется что-то очень хорошее — потому что улыбался Маркус Мэриголд так, что не верить ему было невозможно.       Он обучил ее дурацкой привязчивой считалочке («Мирись, мирись, гусями не дерись!») и отвел к лавке у Гильдии пекарей за пирожками с капустой, мясом, яблоками; а потом, спохватившись, купил еще кулек жареной, посыпанной крупной солью картошки. Пирожки были замечательные, картошка — горячая и вкусная, и они съели всё до последнего кусочка, мирно устроившись бок-о-бок у фонтана. К этому времени она уже почти перестала нервничать. Водяные струи взмывали в осеннее прозрачное небо, брат довольно жмурился и понемногу расспрашивал о том, как она раньше жила. В правом ухе у него поблескивала круглая серебряная серьга, а само ухо во время еды чуть-чуть шевелилось.       — Растения нравятся, значит, — произнес он, покончив с картошкой и сполоснув пальцы в фонтане. — Дом у нас не очень большой, но зато с садом. Сможешь делать там, что хочешь! Ма всё равно им не занимается; мне некогда, а Мистрил… — тут он картинно закатил глаза, — Ну, сама знаешь. Засранец мелкий. Что? Засранец ведь и есть.       Он говорил о младшем брате безо всякого страха, будто об обычном противном мальчишке. Это было… Ново. Неправильно. Она еще раз посмотрела на Маркуса, на то, как он сидит, беспечно наблюдая за голубями, и решила, что стоит его предупредить.       — Да знаю я, — вздохнул брат в ответ на ее сбивчивые объяснения. — Со мной это не проходит. Но на него ж в Гильдии Плащей чуть не молятся… Да и родители хороши. Носятся с ним как… Как с яйцом тухлым, вот как! А яйцо там такое, что если лопнет, всё забрызгает. И я сейчас не только о магии говорю! — Он снова вздохнул и осторожно погладил ее по голове. — Ты не переживай, разберемся как-нибудь… Я тебя в обиду не дам. Эй, ну ты чего? Пошли, покажу город?       Знакомилась с городом она, сидя у Маркуса на шее («Только за уши не дергай», шутливо предупредил он). От сытной еды и пережитых тревог клонило в сон, но даже сквозь дымку усталости Невервинтер выглядел как картинка из книги Воло: просторные улицы; красивые дома; башни замка Невер на горизонте; то тут, то там — сады, деревья; цветы. Дельфиний мост привел ее в восторг, и брат, не жалуясь, трижды прошелся по нему, чтоб она смогла погладить по спинке каждую статую. Впрочем, едва сойдя с моста, он сам застрял у ювелирной лавки. Денег на новую серьгу у него не было, но они неплохо повеселились, обсуждая варианты. Маркусу приглянулся клык на цепочке — она настаивала на знаке солнца и очень смутилась, когда он спросил «Почему?». Она знала «почему», но даже в голове это звучало слишком по-детски восторженно.       Рядом с Маркусом хорошо было не ей одной. Она видела, как на лицах горожан расцветают улыбки, как кто-то еще издали приветственно машет ему рукой, а кто-то высовывается из окна, чтобы поздороваться и переброситься парой фраз. Улыбались и ей — приязненно, чуточку недоуменно.       — Какая симпатичная! На тебя похожа.       — Сестра, — с гордостью говорил Маркус.       Услышав это, пожилые дамы тут же норовили чем-нибудь ее угостить; девушки радостно смеялись; мужчины поднимали брови, будто говоря «О, вот оно что. Серьезное дело». Она честно старалась запомнить, как кого зовут: Милли, Молли, Элеаль, Анора; черноволосый Кормик и рыжий смешливый Ирвинг; Грегор (этот улыбнулся ей безо всякого недоумения), странноватый парень по прозвищу Капуста, халфлинг Самюэль, две эльфийки с длинными певучими именами на «А»; но вскоре имена и лица все перемешались, а держать глаза открытыми стало ужасно трудно. Она изо всех сил боролась со сном, боясь, что ее сочтут капризной и слабой, и Маркус заметил неладное, лишь когда она, моргнув, чуть не свалилась с его плеч на мостовую.       — Ой-ей, — сказал он. — Кажется, нам пора домой.